Фотоархив «Ангела и фляги».


Здесь лежат фотографии, по большей части возникшие у меня в короткий промежуток времени. Где-то между 2003 и 2004 годом. Естественно, все они так или иначе связаны с событиями моей книги. Количество тараканов в голове у человека, с какого-то перепугу обозначившего всё это «клубом самоубийц», предлагаю подсчитывать самостоятельно.

Алиса Юрьевна Исаева. Разные годы. До 2004 и по 2004 включительно. К сожалению, она мертва.

Сергей Макаров (Light Medelis). 2004 год. Мёртв, к сожалению.

Алексей Любушкин (Lom). Дата этих фото лично мне не известна. Но на себя Лом более-менее похож, именно таким я его впервые и увидел. За исключением того, что передо мной был не учитель танцев, а человек, который совершенно спокойно и чётко говорил о том, что он хочет умереть и осталось ему, в общем-то, не очень долго. К сожалению, мёртв.

Здесь можно увидеть немного другую сторону его жизни. Никак не связанной со смертью.

Дмитрий Ромкин («Canis Latrans»). Предположительно, конец 2003 года. Место съёмки — Питер или Рощино. К сожалению, мёртв.

Zingara. Фото, предположительно, конца 2003 года. Место съёмки — Питер или Рощино. Надеюсь, что девушка жива, здорова и процветает.

Valeria Suicide. Фото и место съёмки — то же, что и у Дмитрия, и у Лурье. Жива, здорова и надеюсь, что процветает.

Лурье Вадим Миронович. Фото, предположительно, сделано в конце 2003 года. Жив, и надеюсь, здоров.

Светлана Огнева (Sevetra). 2004 год. Тогда совсем молодая и свободная девушка из Крылатского. Ныне заботливая мама, проживающая в Болгарии. Жива, здорова и процветает.

Михаил Фёдоров (Tolate). 2004 год. Жив и здоров, надеюсь. Полагаю, что процветает.

Balaam. 2004 год. Жив и относительно здоров.

2011 год . Он же.

Рубен Искандарян («Зелёный Кот» и масса никнеймов). Жив, но не совсем здоров психически, как говорит нам сеть Интернет. Впрочем, сеть до сих пор уверена в том, что я действующий сотрудник МУР-а, так что кто там его знает, что на самом-то деле?

Групповой снимок. Естественно, 2004 год. Жуткий, страшный «клуб самоубийц», не правда ли? Вам уже страшно? Вы чувствуете, как мы уже идём за вами? 😉 А если серьёзно, то слева направо: Рубен Искандарян, Суперчудная, Guide, Дикка (она же Sevetra), Balaam, Sand, Антоша Сухомлинов (он же Вождь, светлая ему память), Лайт, Tolate и собственно говоря, порядком разогретый ударной дозой горячего вина я. Скромный автор всего того, что вы видите пока вокруг.

Кирилл Савицкий (Blackdiamond). Поэт, журналист и просто очень яркий, красивый человек. К сожалению, мёртв.

Ира («Осколки души»). Могла бы быть отличным психологом. Но к сожалению, мертва.

Никифоров Николай Александрович (тогда Бо Бенсон, ныне Nick Sanych). 2004 год. Жив и здоров, по-прежнему пишет рассказы, статьи, просто большие тексты, сценарии для ТВ и кино, ввязывается во всякое — разное, странное, интересное. Это я, автор странички — если что. Жив, здоров и процветаю. Чего искренне желаю и тебе, читатель.

Если есть вопросы — я с удовольствием на них отвечу. Но сначала рекомендую прочитать F.A.Q.


Рейтинг@Mail.ru





Рейтинг@Mail.ru

«Ангел и фляга». Роман online.

Здесь книга, которая впервые стартовала в сети в 2007 году. Отныне её адрес здесь. Архив «Ангела и фляги» находится тут.

Приятного чтения. Если что-то непонятно, вот F.A.Q.

До связи.

«Ангел и фляга». Необходимое вступление.

Глава первая. «LIVING ON THE EDGE. Пролог».
Глава вторая. «БО БЕНСОН БЕРЁТ ИНТЕРВЬЮ».
Глава третья.«КОНТАКТ? ЕСТЬ КОНТАКТ!».
Глава четвёртая. «DРУГИЕ ЛЮДИ».
Глава пятая. «ТРОГАТЕЛЬНОЕ ХОББИ».
Глава шестая. «ЖОПА НОВЫЙ ГОД».
Глава седьмая. «ПОГРУЖЕНИЕ».
Глава восьмая. «ПРОВОДЫ».
Глава девятая. «ГОРЬКИЙ ГОРОД».
Глава десятая. «ШТОПОР».
Глава одиннадцатая. «ГРЁБАНЫЕ СПАСАТЕЛИ».
Глава двенадцатая. «ОСОБО ОПАСНЫЙ КАНАЛ. Эпилог».

Для удобства и быстроты можно скачать книгу «Ангел и фляга» одним файлом.

Если эта вещь оставила какой-то след, и это позитивное чувство, вам сюда.

Дополнительные материалы. После «Ангела и фляги». Некоторые мои мысли, интервью — вперемежку с текстами, которые, возможно, могут кому-нибудь пригодиться. Имеют тенденцию увеличиваться.

«Обратная тяга». Суицидальная, депрессивная и нематерная статья. Новьё.
«Суицидники: «истинные» и «ложные». Статья. 18 +. Новьё.
«Бетонируя червоточины». Статья. 18 +. Новьё.
«Лисий след». Статья. 18 +.
«Дело жизни и дело смерти». Содержит интервью с Алисой Исаевой.
«У роковой черты». Очередная статья, в далёком 2003 году описывающая работу «Маленького чуланчика на заднем дворе» и работу Алисы Исаевой.
«Мёртвый журнал». Статья содержит интервью со мной.
«Про молодую бельгийку». Статья об эвтаназии. Содержит интервью со мной.

«Задавленные». Статья. 18+.
«Generation of Like». Статья.
«Таверна». Статья.
«Слухай сюды». Статья. 18 +.
«Как угробить свою жизнь». Статья. 18 +.
«Граждане начальники». Статья. 18 +.

«Советы Алики». Текст из архива сайта Алисы Исаевой.
Перлы Фаины Георгиевны. Текст из архива сайта Алисы Исаевой.
Жизненное. Некоторые изречения Брюса Ли. Найдено на просторах сети.
«Двадцать пять правил судьбы». Автор неизвестен, найдено на просторах сети.


Рейтинг@Mail.ru





Рейтинг@Mail.ru

«Что такое FIDONET» Статья.

(«Молодёжная газета», 4 июля 2000 года)

О том, что такое Internet, слышали, наверное, все. И все прекрасно знают, что эта сеть платная. То есть, чтобы «туда попасть», нужно иметь не только компьютер и модем, но и определенное количество денег — и притом, как показывает практика, немалых. Впрочем, многие пользователи могут со мной поспорить. Все зависит от того, в каких целях ее использовать, а также от времени пребывания.

К счастью, на Интернете свет клином не сходится. Помимо глобальной сети, существует множество альтернативных некоммерческих сетей. Тех самых сетей, за подключение к которым не нужно отстегивать «баксы». Одним из таких объединений является некоммерческая телекоммуникационная сеть для неформального общения — Fidonet.

И тут придется кое-что объяснить. Дело в том, что в построении системы для обмена информацией, будь она в бумажной, электронной или любой другой форме, существуют два различных подхода. Допустим, некоему сообществу людей необходимо обеспечить возможность обмениваться информацией посредством обычной почты. Это можно сделать централизованно, организовав почтамт или службу доставки почты при помощи какой-либо государственной или коммерческой организации. Почтовая служба будет освобождать людей от головной боли по доставке писем другим. Все, что будет требоваться любому гражданину — кинуть письмо в ближайший ящик. При этом доставка корреспонденции будет основной работой служащих почтовой организации, за которую они и получают деньги. С тех самых людей — напрямую, в виде абонентской платы, или косвенно, налогом. Таким образом, в этой системе существует четкое разделение: одни предоставляют информационные услуги, другие ими пользуются.

Но возможен и другой вариант: люди договариваются друг с другом о том, кто кому будет доставлять почту. Сегодня у меня появился грузовик, и я имею возможность собирать и развозить почту для своих соседей (и делаю это), а потом, если он сломается, кто-нибудь из них доставит мне мою почту. Хоть на велосипеде, хоть пешком. Естественно, договоренности эти добровольные, каждый человек осознанно берет на себя определенную долю общего дела. А если его аозможности в дальнейшем расширяются, он также добровольно увеличивает долю своего участия в распределении информации. Если же у человека возникают проблемы, ему помогают другие. Важно понять одну простую вещь: при этом никто не зарабатывает денег «доставкой почты». В такой хитрой системе нет разделения на потребителей и продавцов услуг! Все в той или иной степени предоставляют информационные услуги окружающим.

Информационная служба, построенная по первой модели — более мощная и производительная в условиях обычной работы. К этой системе можно отнести Интернет. Она не требует приобретения ее пользователями дополнительных знаний и квалификации. Пользователь может использовать ресурсы как хочет, а проблемы с передачей или получением информации уже его не касаются. В свою очередь, система с добровольным разделением услуг более гибкая, чем централизованная. Она способна к самоорганизации, и если какая-то ее часть выйдет из строя, она продолжит свою работу.

Понятное дело, работать такая система сможет только тогда, когда ее участники дружелюбны друг к другу. Чтобы не было циничных отношений продавца и потребителя, чтобы не возникало вопросов о том, кто кому должен. Каждый человек в этой системе должен понимать, как к его действиям отнесутся другие и воздержаться он непомерных требований. Как вы уже догадались, речь идет о Fidonet.

С чего все началось? Широкое использование «персоналок» и быстрое внедрение модемов сделало возможной передачу данных по телефонным линиям от одной машины к другой. При этом удаленность отправителя от адресата имела малое значение, а то и вовсе никакого. Каждый пользователь ПК получил возможность стать профессионалом на собственном компьютере и сам предоставить другим информационные услуги. Отсюда было уже совсем недалеко до создания сетей передачи данных с добровольным распределением обязанностей по обмену информацией. И такая сеть появилась всего через три года после выхода на рынок первых IBM PC. Это была сеть Fidonet, задуманная для объединения персональных компьютеров, используемых в качестве независимых телекоммуникационных систем.

Начало сети Fidonet было положено в 1984 году американцами Томом Дженнингсом и Джоном Мэдиллом. Эти ребята занимались совместным написанием программного обеспечения BBS (электронных досок объявлений). Дело в том, что жили они достаточно далеко друг от друга. Совместная творческая работа требует долгих обсуждений, а междугородние звонки подразумевают под собой короткие разговоры. У программистов, работающих вместе, коротких разговоров не бывает. Чтобы выйти из тупика, им пришла в голову замечательная идея: а почему бы не создать такую программу, при помощи которой можно было бы передавать большое количество текстовой информации за максимально короткие промежутки времени? И делать это без вмешательства человека? Некоторое время спустя они создали эту программу, и назвали ее просто — Fido.

Исторя Fido окружена множеством легенд. Одно название чего стоит. Это не аббревиатура, а распространенное в англоязычных странах … собачье имя. Эквивалент наших Шариков, Бобиков или Тузиков. Говорят, так звали любимую собаку Дженнингса. По другой версии, никакой собаки не было, а сеть назвали так потому, что она и вправду чем-то похожа на дворнягу: непородистая, дружелюбная и живучая.

Что же это за народ такой — фидошники (или, более официально, пользователи сети Fido)? Их очень много, в России — особенно. Потому что сеть является бесплатной и охватывает весь мир, как и Интернет. Этим ребятам нелегко впарить третий «пень», утверждая, что это ускорит работу в глобальной сети — фидошник небогат и не всегда приятен в общении. Его речь обильно пересыпана компьютерными терминами. Но, в общем-то, это люди дружелюбные и никогда не бросят в трудную минуту — проверено практикой. Структура сети строго иерархична, и там установлены довольно жесткие правила поведения. Грубо говоря, участники сети делятся на три категории: пойнты, ноды и хабы. Пойнт (от англ. «point» — «точка») — низшая ступень во всей иерархии. Это просто пользователь, который может писать электронные письма и посылать (или наоборот, выкачивать) файлы. Нод (от англ. «node» — «узел») — человек, поддерживающий работу фидошных узлов, своего рода почтовых станций, откуда остальные пользователи забирают свою информацию. И, последняя, высшая категория — хабы (от англ. «hub» — «центр»). Это системные операторы, которые также поддерживают работу станций, но уже на междугороднем или межрегиональном уровне.

Некоммерческая сущность Fido закреплена не только формальными внутренними стандартами, но и богатыми традициями. Большая часть ее участников не затрачивает никаких средств, при этом имея возможность пересыласть письма по всему миру, получая доступ к сотням телеконференций. Даже программное обеспечение для работы в подавляющем большинстве случаев бесплатно создается на «общественных началах».

Что же заставляет сотни владельцев почтовых узлов из собственного кармана оплачивать телефонные счета, покупать оборудование, тратить время на настройку непростого софта? Может быть, это происходит именно потому, что сеть Fido предназначена не для зарабатывания денег, а для общения. Темы разговоров могут быть разными: от политики Путина до воспитания детей. Для каждого, пожалуй, найдется раздел общения по интересам — так называемая эхо-конференция, или попросту «эха». Я думаю, что список всех эхоконференций занял бы не одину сотню страниц. Самое главное, что обладать этим пространством может каждый: дело только за компьютером и модемом.

Как стать фидошником? Вопрос уместный. Это у Интернета есть множество провайдеров, которые за деньги готовы оказывать любые услуги. Повторяюсь — поскольку Fido для большинства пользователей является «халявной», туда, понятно, попасть непросто. Обычно это делается через знакомых фидошников (в моем случае). Возможно осуществить подключение через Интернет. Fido очень популярна в институтах, и самое верное решение — поспрашивать знакомых студентов о том, каким образом можно подключиться.

Вот пара адресов в Интернете, где можно было бы подробнее узнать о Fido.

http://www.fido.net — официальный сайт международной сети Fido.
http://www.fido-online.ru — место, где можно читать эхи Fido.

«Идея FIX». [3/3]

***
Было около половины одиннадцатого, когда уставшие музыканты стали нервно переглядываться: концерт подходил к концу, а Паша помнил слова Олега об одиннадцати часах. Дело в том, что они не могли прекратить играть. Вернее, могли, но люди, которых было во много раз больше, очень сильно возражали. Первый раз было такое в истории группы, чтобы кто-то их не отпускал. Пару раз ребята останавливали игру, но их очень сильно просили играть снова, причем все эти два раза Паше казалось, что живыми им оттуда не уйти. Тогда Печерников попросил Вовку плавно увеличить нагрузку до ста двадцати пяти килогерц и шепнул Паше на ухо, что было бы совсем неплохо извиниться и объявить окончание концерта, но в качестве утешительного приза «вжарить» что-нибудь такое напоследок.

— Але, народ, вы хорошо меня слышите?

По толпе прошуршало нечто, похожее на «да».

— Так вот, леди и джентельмены, — Паша снова ощутил, что это не его слова, — я хочу сказать, что все это, конено, замечательно, только мы очень устали. Это во-первых. Во-вторых, извините, что мы не можем играть двадцать четыре часа в сутки, но напоследок я сыграю вам что-нибудь — и по домам.
— После этого вы даже можете порвать нас как Тузик грелку, толкьо играть мы все равно не будем, — откликнулся Рудольф.

Недовольная барабанная дробь завершила реплику, и Коля отложил палочки в знак того, что играть он больше не будет. Он посмотрел на свои ладони и понял, что в ближайшие два дня ему играть не придется. Эти слова ударили по толпе, словно молот, и граждане действительно поняли — мучать музыкантов больше не стоит.

— Это называется ожиданием, — сказал Арлекино.

После реплики Паша как-то съежился, всем своим видом напоминая старое, согнутое ветрами дерево. Из-под пальцев полилась невероятно грустная мелодия, заполнившая собой все пространство перехода. Арлекино как-то менялся по ходу своей музыки: на его лице можно было прочесть и печаль, и сумасшедшее веселье, переходящее в усталую грусть. Его мелодия заставляла то скручиваться ужом и припадать к грязному полу, то парить, подобно птице. Казалось, Паша и его инструмент — какое-то существо, которое рождалось в тот момент, когда он брал в руки гитару, и умирало, когда он убирал ее в чехол.

Когда он окончил играть ожидание, со лба градом катил пот, и даже Фирменная Улыбка Арлекино не могла скрыть его усталости.

— А это называется усталостью, — объяснил он.

Тут он что-то подрегулировал на гитаре, и снова принялся играть. На этот раз его мелодия была просто красивой, вместе с тем — необычной. Не банальной. В отличие от мимики «ожидания», на этот раз Паша не менялся в лице, а безразлично смотрел в сторону. На этой окаменевшей маске нельзя было ничего прочесть. Казалось, руки вели какую-то свою, отдельную от Арлекино жизнь. Невозможно сказать, сколько времени он играл — это маленькое вступление длилось бесконечно долгий миг, за который многие сложные вещи стали понятными и доступными.

— А вот это я называю отчаянием.

Затем его нога плавно вдавила в пол желтую коробочку с черной надписью «Overdrive». Звук неприятным визгом врезался в уши, нарастая подобно штормовым волнам. Там было все: и темнота, и одиночество, и волчий вой, каким-то непостижимым образом перебравшийся в инструмент. Эти звуки впивались в голову, подобно гвоздям, заставляя стоять и слушать. Вовка решил, что пора выключать детонатор, поскольку слушатели их больше не держали в плену.

Отчаяние оборвалось, и коротенький промежуток времени заполнился рок’н’роллом, веселым и наивным. Когда Паша оторвал глаза от грифа, то увидел прямо перед собой Клэптона. Или кого-то, кто был на него очень похож. Он улыбнулся ему, махнул рукой и растворился в толпе. Арлекино испугался и прижал струны ладонью.

И вдруг наступила тишина. В ушах звенело от трехчасового концерта, в это мгновение Арлекино наконец понял, как тяжелы бывают наушники. Пальцы рук горели огнем, с каждым ударом сердца мир давал крен вправо.

— На сегодня, пожалуй, все … спасибо вам за то, что слушали нас. Помимо всего прочего, на ударных сегодня рассекал Николай Михайлов, давил бас Рудольф Курцев. Оранжировано Вячеславом Печерниковым.
— Павел Долганов: гитара, вокал.

***
Давным-давно в детстве Паша очень любил играть с магнитом, белой бумажкой и металлическим порошком. Он насыпал его на белое полотно, и подставлял магнит снизу. Бесформенная масса металла тут же принимала причудливые формы, и некоторое время это его забавляло. Нечто подобное имело место, только роль порошка играли люди. Как по команде, людская масса внезапно хлынула прочь от этого места. Когда начали слезиться глаза, а горло раздирать невидимые иглы — только тогда до него дошло, почему. Он успел посмотреть на часы: стрелки сошлись на половине двенадцатого. «Они заходят без стука».

Он не мог уйти — никто не мог уйти. Слишком дорого стоила гитара, клавиши, комбики и все остальное. И в то же время находиться здесь было невозможно. Ему в голову пришла замечательная мысль: взять гитару, свой комбик и убираться отсюда к чертовой матери. Еще он успел подумать, что остальные догадались сделать то же самое. «Только Вовке туго придется — один он все это не утащит. И Кольке тоже будет трудновато». Мысли пролетали в голове с дикой скоростью, и он чувствовал, что кто-то скрутил ему руки и поволок на свежий воздух. Все, что случилось потом, происходило в каком-то бреду — всю картину восстановить ему так и не удалось. Он помнил, что кричал, отбивался, рвался назад, к ребятам. Помнил, что били, и не просто так, а резиновой дубиной по почкам: совсем как в старые добрые времена, когда по земле Московской ходили славные и наивные рокеры, протестующие против всего, что существовало. Помнил грязный вонючий «обезьянник», кислый запах собственной блевотины, спокойное лицо Печерникова, Вовика с фингалом под глазом. Дальше в его памяти образовался некий провал — после того, как он увидел свою разбитую гитару. Не поцарапанную, не слегка поврежденную, а именно разбитую. Как потом рассказывали ребята (а именно с их слов Арлекино мог восстановить то, что произошло в тот вечер), великие и ужасные блюстители порядка испугались его.

…Понимаешь, приятель, когда ты увидел ее разбитый корпус, ты издал такой жуткий, утробный вой … я даже не знаю, как тебе его передать. Стивен Кинг и его ужастики тут вообще отдыхают. И ты … ты пошел на мента с камертоном. Ты достал эту штуковину из заднего кармана джинсов, а он подумал, что это заточка. Или нож. Но вся фишка-то заключалась знаешь в чем? Мент был по ту сторону решетки. Разбитая гитара валялась в обезьяннике, на полу, а мент был там, за обезьянником. И ты на него все равно пошел. Ты ругался. Ты страшно ругался. Ты бил руками решетку, как будто бы это он расколол твою гитару. И он испугался. И мы тоже испугались … ты так орал, что сбежалось все отделение. Мы пытались тебя успокоить, но это было бесполезно, и ты расквасил Рудольфу нос, хотя он был совершенно не при делах. Это еще что — вместе с нами сидела какая-то мелкая шантрапа, и та забилась по углам. А потом пришли менты, и стали тебя успокаивать своими методами, приятель, ты знаешь, какие у них методы, не так ли? Прямо у нас на глазах тебя так отходили, а мы смотрели и плакали, и ничего не смогли сделать для тебя, потому что если бы мы попытались что-то сделать — а кроме как драться, вариантов не было — может быть, не говорил бы я этого тебе сейчас. Не говорил бы.

… А потом начал петь какую-то песню. Наверное, это была твоя собственная песня, потому что я ни разу такой не слышал, а уж я всегда в курсе всех событий. Знаешь, ты сочинял ее на ходу — ты пел про обезъянник, про блядей напротив, про эту шантрапу, про ментов и про то, что блюз — это когда хорошему человеку плохо …

… В общем, досталось всем сразу. Больше всех, конечно же, тебе и Вовику. Тот слишком много говорил. Печерников предупреждал, что когда попадаешь в участок, надо сидеть тихо и спокойно, иначе будет хуже. А он … знаешь, вот ты говоришь, что не помнишь, как оно все было, да? А он помнит. Так вот, вокалист, тебе не сиделось. Я думаю, это оттого, что они разбили твою гитару. Вовкиной технике тоже досталось — они порвали пару динамиков и покалечили пульт. Один-сединственный пульт, который у нас был. Тарзан обычно бывает тихий, но тогда он разошелся не на шутку. Вот никогда бы не подумал, что он может так ругаться. Знаешь, есть люди, которые матеряться, ужасно матеряться — но на их слова не обижаешься, потому что понимаешь, что это всего лишь слова, которые почти не имеют смысла. А вот Вовка ругался со смыслом, и почти без мата. Сначала он прошелся насчет их умственных способностей, и никто не знал, что Вовка знает столько анекдотов про ментов. Потом, когда эти подонки всосали, что они и правда тупые, он начал смеяться — даже более того — все стали смеяться. Тогда их терпение лопнуло, и они пришли в камеру, и всем нам пришлось очень туго. Деньги, которые мы честно отпахали, конечно же, выгребли — а как же без этого? Приятель, тебе повезло, что тебя вырубили с первого удара и ты этого не видел. Тебе повезло, что ты почти никогда не дрался и не был так вынослив, как Печерников или Колян. Эти псы обмотали руки полотенцами — тогда удары почти не оставляют синяков или царапин …

… тебе повезло …

***

[13:00. Новый Арбат. Очень тяжелый октябрьский день]

— На кого я похож? — слабым голосом поинтересовался Паша. Нещадно палило солнце, голова отказывалась соображать, а остальные бесмысслено пялились на груду покореженной аппаратуры.
— Если бы ты не так опух, то я бы сказал, что на енота. Ну а так — на опухшего енота, — отозвался Вовка.
— Аппаратуре хана?
— Не всей. Но придется очень долго ее восстанавливать. Это очень хорошо, что вы не поехали к Киту отдавать гитару. Правда.
— Не сыпь мне сахер на хер, я тебя умоляю. Дядь Слав, чего делать-то будем?
— Снимать штаны и бегать. Если бы ты не выпендривался со своими импровизациями, все бы обошлось. Черт, слава богу, клавиши в порядке.
— А вообще? … — поинтересовался Рудольф.
— Вообще? Если у Вовки не пропало желание искать приключения на свою задницу, то попытаться восстановить аппаратуру, и еще где-нибудь выступить. Оператор, ты как?
— Да нормально, — Вовка отхлебнул пива. — Только дышать трудновато.
— Значит, договорились.
— Скоты. Они порвали мои томы, — Колька вертел в руках остатки того, что еще вчера было перкуссией. — Натуральная кожа. Датчики в ноль.
— Не кани, натянем пластик и будут как новые, — ловким движением оператор закинул бутылку в урну.
— А бас-бочка? А средние? Ты посмотри, что эти уроды сделали … — барабанщик всхлипнул. — Я ж каждый потом, кровью и соплями … а они — р-р-раз … и нет бас-бочки. Палочки — об коленку — хрямс … и нет больше палочек.
— Да ладно тебе, «потом и соплями». Скажем так, что ты кое-что упер из дэкашника. Бог дал, бог взял, а эпоксидная смола у меня есть.
— А даже если эпоксидка не поможет, пошарю по своим знакомым — уж они-то точно помогут, — ввернул Печерников. — Не плачь, ударник. Выгребемся. Эй, Паш, с тобой чего? …

Арлекино безразлично смотрел на то, что осталось от его первой электрогитары. Скорее всего, кто-то саданул по ней ногой сверху, когда она валялась на асфальте. Он пытался закрыть ее своим телом, но хороший удар по почкам свел попытку на нет. Сейчас она выглядела мешаниной струн, проводов и вишнево-черных обломков верхней обшивки. Из этого хаоса победно выглядывал гриф, как ни странно, уцелевший. По щекам беззвучно катились слезы, губы кривились бессмысленной ухмылкой. Дядя Слава подсел к нему и очень долго смотрел в глаза, а Арлекино не замечал.

— Паша … Паш … Арлекино! — он слегка толкнул его в плечо. Тот поднял глаза — печальные, пустые, битые.
— Ну что?
— Это всего лишь еще одна гитара, вот и все.
— Нет. Это особенная гитара. Я ее нашел …
— Да знаю, знаю, — Печерников усмехнулся. — На помойке ты ее нашел и отремонтировал. И теперь думаешь, что это подарок судьбы, некий знак свыше. Так ведь?

Паша молчал.

— Значит, думаешь. Славный ты парень, только наивный очень. Ладно, верь — так даже лучше для тебя. Гриф уцелел, кстати.
— Уцелел, — эхом отозвался Арлекино.
— А знаешь, это хорошо. Ты сохрани эти обломки, и когда-нибудь ты сможешь поставить этот гриф на подходящий корпус. Нижняя часть тоже цела, и что мешает тебе как-нибудь заказать верхнюю половинку такого же цвета?
— Ничего … разве что только деньги. У меня их нет.

Продюсер расхохотался.

— А их почти никогда не бывает, — понизив голос, он шепнул, — если возможно воскресить инструмент, то хули ты сопли здесь распускаешь, рядовой Долганов?
— Ну … жалко.
— Жалко у пчелки, а пчелка на елке. Тебе очень повезло вчера и сегодня. Однажды меня после такого концерта упекли на пятнадцать суток. Тогда у меня был длинный хаер, и за все это время я так и не помылся. Не говоря уже о проповедях. И вшах. Так что держи нос пистолетом, и никакая зараза тебя не возьмет, — тут он повернулся к ребятам, — и вообще, бродяги — ну-ка подойдите поближе. Я вижу на лице каждого по бемолю, а это не есть хорошо.

Печерников встал в полный рост над обломками, и все последовали его примеру. Это получилось как-то само собой, и уже никто не помнил, кто же именно догадался вытянуть вперед свою руку. Возможно, это был Арлекино, а может быть — басист. Люди удивленно смотрели в их сторону, хотя на Арбате чего только не увидишь. Конечно, со стороны могло показаться, что это просто побитые и перепившие неформалы. Однако, несмотря на синяки, ссадины и местами рваную одежду, всем своим видом они внушали уважение. Руки пяти человек, соединившихся в одно целое, смотрелись как в кино. Однако это не было фильмом, и поэтому люди глядели на них: кто-то радовался, угадав в них вчерашних баламутов, а кто-то проходил мимо с мыслью о том, что многовато психов развелось в поледнее время.

А они стояли и смотрели друг на друга. Никто не сказал ни слова, но именно сейчас, после концерта, после ночи в КПЗ стало понятно: надо быть вместе. Быть во что бы то ни стало, даже если самое необходимое лежит мертвой кучей мусора на асфальте.

— Ну что, всем все понятно? Коментарии не нужны? — хитро пальнув глазами по группе, поинтересовался Печерников.
— No coment, — отозвался Паша, а все остальные просто кивнули.

— 15 —

***
С тех пор, как пять человек разжали свои руки и отправились по домам, прошло много времени. Как ни странно, каждый из них держал свое слово, и каждый втайне удивлялся, каким же образом им это удается. Больше всех удивлялся продюсер, поскольку был далеко не юношей. Он по-прежнему совершал дерзкие вылазки в мелкие рестораны, кафе, бары под открытым небом. По-прежнему приходил домой под утро, совершенно честно выкладывая все деньги на стол, терпеливо выслушивая душеспасительные истерики жены и дочери. Бездыханным бревном падал в кровать, спал два-три часа, просыпаясь от очередного звонка: опять у кого-то был праздник. Старые приятели сменились новыми, но схема осталась той же. Он все-таки успел обменяться телефонами с Олегом и Катериной после того первомайского концерта. Само по себе это ничего не значило, но у Катерины была своя (правда, очень маленькая и очень скромная) студия, где она учила детей фольклорной музыке различных народов. Студия носила очень емкое и симпатичное название — «Теремок». Надо сказать, что особенного ажиотажа вокруг ее занятий не было, и в маленькую школу на окраине города шло не очень много людей: были дни, когда репетиционный зал пустовал. После очень долгого и неприятного разговора с администрацией «Идее Fix» разрешили там репетировать, но с одним условием. Перед каждой репетицией музыканты были обязаны пройтись со шваброй по всем помещениям и подсобкам «Теремка».

Разумеется, из «Юности» их благополучно выгнали. Арендная плата неожиданно подскочила в цене, а то, что делали диджеи, приносило одни убытки. Небезызсвестный Рустам несколько раз приезжал туда, задумчиво чесал затылок и медленно, но верно бросал дело в ДК. Когда же он бросил его окончательно, группу вежливо попросили вон. Господин Кит, несмотря на давнее знакомство, отказал самому Печерникову в работе: ему было гораздо проще пригласить в свой клуб профессионалов.

Но перед тем, как попасть в «Теремок» и иметь возможность репетировать, пришлось очень долгое время зализывать раны — ремонтировать барабанную установку, микшерский пульт, покупать новые динамики для комбиков. Сколько сил ушло на это? Лучше всех об этом знают Вовка и Печерников: первому пришлось много ночей не смыкать глаз, практически не выпуская из рук паяльника и тестера, а второму — работать подобно ломовой лошади. Ни Паша, ни Рудольф, ни ударник работать, разумеется, не могли. У студентов-дневников это самый больной вопрос, у увлеченных студентов-дневников — тем более. Каждая свободная минута, каждый свободный день протекал в «Теремке», и частенько без дяди Славы. Репетиции протекали совершенно по-другому: если раньше большинство воспринимало музыку как увлекательную игру, как некое хобби, то при их теперешнем раскладе это напоминало работу. А как еще воспринимать репетицию, которая начиналась со швабры в руке? Занятия имели очень строгую направленность, и каждый старался изо всех сил. Арлекино прекрасно понимал, как тяжело приходится их клавишнику, и при каждом удобном случае напоминал ребятам о нем. Понадобилось много времени для того, чтобы объяснить — Вячеслав Владимирович точно такой же человек, как и все остальные, только у него больше проблем и меньше времени. Как скоро Рудольф и Леша это поняли, не столь важно, но каждое воскресенье Печерников приходил к ним с чем-то новым — будь то старенький гитарный процессор или пара мощных динамиков. Они видели по его усталым глазам, что дались эти железки нелегко. Когда Вовка подключал его «KORG» к пульту, игра могла длиться часами, практически без остановок. Они очень мало говорили, зато говорили их инструменты. После таких разминок-джемов все песни, предназначенные для простой публики, игрались без осложнений. Паше приходилось заучивать очень большое количество текстов, но скоро он привык.

Что же касается изобретения звукооператора, то оно им очень помогало. Разумеется, Печерников брал хитроумное устройство во время своих вылазок по ночной Москве — вернее, ту его часть, которая была специально сделана Вовкой для клавиш. Иногда к дяде Славе присоединялся и Паша, но это случалось крайне редко. Арлекино очень боялся «Детонатора», потому что не знал, в какой именно момент у него может «сорвать крышу» от этих звуков. Однажды он взял это устройство домой и попробовал сыграть. Как тогда, на Арбате, так и на этот раз, он еле-еле сумел остановиться. Очень давно, в школе, на уроке биологии ему довелось услышать рассказ учителя о крысе, у которой был обнаружен центр удовольствия — где-то там, в глубине крысиных извилин. К этому центру подвели электрод, и когда по проводу подавался слабый ток, животное находилось в «состоянии нирваны». При таком раскладе дел крысе абсолютно ничего не было нужно, и когда ее научили замыкать ключ, посредством которого подавался ток, она делала это до тех пор, пока не подыхала от истощения. Паше казалось, что каким-то образом эти звуки могут действовать на его собственный центр удовольствия. Умирать от истощения Арлекино как-то не очень хотелось, но перестать пользоваться «Детонатором» он тоже не мог. Самое удивительное заключалось в том, что он никак не мог к нему привыкнуть. То, что собрал ему оператор, не было обычной «примочкой»: звук был не просто чем-то, что могло нравиться другим и не нравиться Арлекино. Когда электогитару и комбик разделял «Детонатор», звук становился вполне живым существом, которое делало с музыкантом все, что считало нужным. Паша подметил такую странную особенность: очень часто, когда он упражнялся — а делал он это довольно часто, очень громко и с какой-нибудь «примочкой» — к нему в комнату заходили родители и просили играть потише. Да что там родители — в пол частенько стучали соседи. Так вот, когда машинка действовала, никто ему не докучал. Скорее, наоборот: что бы он ни играл, вызывало одобрение. Он мог играть часами и не заметить, что «воткнулся» утром, а за окном уже давным-давно вечер. По-настоящему понять, насколько все серьезно он смог тогда, когда вышел на балкон подышать свежим воздухом. Под окнами стояли ребята, и самому старшему было лет двадцать пять. Паша уставился на них мутными глазами, и раздались аплодисменты. Тогда он вытащил на балкон и комбик, и гитару, и свои «студийки» с микрофоном. Концерт продолжался четыре часа, после него он решил прогуляться за хлебом и вернулся под утро: без денег и совершенно пьяный.

Этот звук словно пробирался куда-то внутрь Арлекино, заставляя все больше и больше уходить в себя, больше думать о музыке, больше играть. Он раскачивал его, наполняя все Пашкино существо тем, что обычно люди называют вдохновением, и которое приходит тогда, когда ему этого хочется. Получался замкнутый круг: Арлекино включал «Детонатор», тот «раскачивал» его, он начинал играть на пределе своих возможностей, игра, в свою очередь, еще больше «раскачивала». Скорее, это было медитацией, запоем, передачей мысли посредством гитары — но никак не упражнениями. «Упражнение» — слишком рутинное слово. Тяжелее всего было прекратить игру: тишина сопровождалась невыносимой головной болью и еще более невыносимым желанием поиграть еще. Да, было время в его жизни, когда он владел двумя-тремя простейшими аккордами и был вполне доволен дворовым репертуаром. Было время, когда он играл только то, что нравилось окружающим (девушкам в особенности), и собирал богатый урожай. Но оно прошло, и он стал чему-то учиться, играть и петь только то, что нравилось ему самому. Затем наступило другое время — время, когда чужие слова и чужая музыка стала тяготить его.

***

[Вторник, двадцать восьмое апреля, один из спальных районов Москвы. Квартира Вячеслава Печерникова, 23:30]

— Все-таки разъехались?
— Да. Мы поговорили и решили, что так будет лучше для всех нас … — продюсер усмехнулся. — Наверное, я стал невыносимым.

Он снова наполнил стопки.

— За что будем пить на этот раз? — поинтересовался Паша.
— За хорошие новости, — уверенно отозвался Печерников. — Хорошо пошла, — добавил он после.
— А в чем заключаются эти новости?
— Ты давай пей, я после расскажу.

Арлекино поморщился.

— Не понимаю, как ты пьешь эту дрянь, — он отправил в рот кусок лимона.
— Да я сам не понимаю, но пью. Знаешь, я так думаю: пей, да дело разумей. Ведь я разумею свое дело, или нет?
— Да, клавишник ты дай бог. Кстати, ты пользуешься «Детонатором»?
— Это одна из многих причин, по которой мы разошлись, — он вздохнул. Хотя … с другой стороны, дочка у меня уже совсем взрослая, а у жены давным-давно был хахль. При таком раскладе уж лучше одному, чем так … вот я и переехал.

Паша скептически осмотрел пространство кухни.

— Слушай, а когда будем делать ремонт?
— Когда-нибудь будем, — Печерников рассмеялся. — Когда наступят лучшие времена, тогда и будем. Ну так вот, насчет лучших времен. Ты знаешь, что будет проходить восьмого мая в Кусково?
— Вообще-то не знаю. Знаю только, что там время от времени что-нибудь да проходит. И туда, как правило, не пускают.
— Правильно. Так вот, там будет проходить презентация новых альбомов наших великих и ужасных новых русских рокеров. То есть, она уже была, в принципе — это такой халявный концерт-проба. «Гульчетай», «Пирл-харбор», «Трезвомыслящие коты», «Моральные уроды» и еще кто-то. По-моему, «Лицедей» тоже будет в полном составе. Ну и конечно же, гарные хлопцы с шестого канала. Мне Катюша рассказала позавчера. Для нас это что-то да значит.
— Чего-то я не совсем понял, какое отношение к этому имеем мы …
— К самомой презентации — совершенно никакого, тут ты прав. Но ты посмотри только, как оно будет проходить, — он вытащил непонятно откуда взявшийся листок бумаги и карандаш. — Смотри, вот оно, Кусково. Вот он — Кусковский пруд.
— Да, сразу сказывается отсутствие инженерной мысли, — Арлекино пьяно захихикал.
— Не ерничай. Вот она, усадьба графа Шереметьева — такая большая и красивая, и по вечерам, как ты сам понимаешь, подсвечивается. Но это неважно. Вот он, парадный вход. Как ты знаешь, почти сразу же перед зданием — пруд, а боковые стороны огорожены решетками. Впрочем, как и вся прилегающая территория. В общем, продумано все грамотно — хрен прорвешься. Единственное место, откуда это все можно посмотреть — противоположная сторона, так сказать, водоема. Может быть, площадка перед воротами, но скорее всего, она будет хорошо охраняться. Мне так думается, что весь парк будет на время оцеплен.
— Ты хочешь, чтобы мы выступили на противоположной стороне?
— Очень хочу.
— Ты псих, — Паша покачал головой. — Менты схватят нас за задницу до того, как мы успеем подключить аппаратуру. И устроят нам то же, что и в прошлый раз. А третьей гитары у меня нет.
— А я тебе говорю, что не схватят. Дядя Слава все продумал. Давай-ка еще по одной. Я вполне серьезно.

Водка была похожа на воду. Лимон казался сладким.

— Так вот, рядовой Долганов, в чем заключается моя стратегия. Нас не должно быть видно, но хорошо слышно. Выступать будем не на виду, а чуть глубже, в лесу. Игру начнем не сразу — там все заваривается в шесть часов местного времени. Мы будем играть, когда хорошенько стемнеет, когда туда стечется большое количество народу. Когда народ заткнет все мыслимые и немыслимые дырки, и охрана перекинет все свое внимание на эту толпень.
— Хм … это уже лучше. А дальше что? Ты забыл про аппаратуру. Она у нас была и так не очень хорошая, а теперь вообще — костыли, кислородная подушка для умирающего лебедя. Ты об этом подумал?
— Если дядя Слава сказал, что все продумал, значит, так оно и есть. Будет у нас аппаратура, и не хуже, чем у некоторых в штатском.
— Откуда?! Откуда ты ее возьмешь?
— Ты знаешь, сколько стоит «Детонатор»? Это же оружие массового поражения. Любая мало-мальски соображающая мастерская оторвет его с руками. Вернее, не его, а схему. И я знаю такую мастерскую. Там, где ты чинил свою «Музиму». «Гефест».

У Паши чуть не случилась истерика. Он смеялся до слез.

— Как ты меня тогда назвал? Маленьким глупым романтиком, да?
— С гиперболизированным чувством справедливости.
— Сам ты … романтик. С искаженным ощущением реальности. Я даже не представляю, сколько минут мы будем находиться в полете, когда нам дадут пинка под зад.
— А я думаю, что попробовать стоит, потому что под лежачую задницу шампанское не подтекает, — он оборвал Пашин смех, стиснув его руку. — Понял?
— Ну … ну ладно, положим, мы попробовали. Положим, у нас что-то получилось. А как же антураж? Осветительная аппаратура, например, не говоря уже о всяких хлопушках. С ним-то как быть?
— У тебя дома есть новогодняя гирлянда?
— Есть.
— И у меня есть … наверное. И у Рудольфа есть. И у Вовки тоже. Кое-что можно будет взять в «Теремке», там этого добра навалом. К тому же, не стоит забывать о старых новогодних запасах из дэкашки.
— Ты хочешь сказать, что-то осталось?
— Ну да. Бенгальская вьюга, например. Кое-что можно будет купить, у меня есть кое-какие сбережения.
— У тебя — сбережения?!
— А что? Это раньше они утекали сквозь пальцы, а сейчас у меня есть цель. В общем-то, она была всегда, только не было подходящих людей. Были ребята, которые что-то хотели, но не умели играть. Были ребята, которые могли играть, но ничего не хотели. Были и такие, которые и хотели, и умели, и добились — но дядя Слава постоянно оказывался не при делах. А сейчас я чувствую, что при делах, да и вы … в общем, с вами вместе.
— Знаешь, что чувствую я? Да, может быть, мы готовы. Кое-что у нас все-таки получается. Но почва постоянно ускользает из-под ног. То же самое ДК, например — как там все завязалось-то, а? Играй — не хочу. А «Три кита»? Отличный ночной клуб, возможностей — куча, а не сложилось. Арбат. Теперь эта затея с Кусково. Вячеслав, я боюсь.
— А ты не бойся. Знаешь, почему Джон Леннон стал Джоном Ленноном? Знаешь, почему Шевчук стал Шевчуком?
— Ну они это … как его … старались, наверное. Так?
— Не совсем. Вообще-то не в них дело, это просто пример. Понимаешь, я рассуждаю так: если есть у тебя дело, которое тебе назначил Бог, его нельзя забрасывать. Наоборот — тебе нужно им заниматься, что бы там ни случилось. Ото всего отойти и играть, играть, играть … а если что-то не закручивается — забей. Понял?
— А это откуда?
— Народная поговорка подсобного рабочего. Проверено временем.

***

[Вторник, пятое мая. По дороге к мастерской музыкальных инструментов. 17:00]

В «Гефест» они решили пойти всем составом — Арлекино, Печерников, Рудольф, Коля и звукооператор. «Те самые» инструменты взяли с собой.

— А ты точно уверен, что они работают сегодня? Как-никак, праздники все-таки …
— Да все нормально, Рудь. Я звонил с утра, они здесь постоянно, даже по праздникам работают. Потому что как раз в праздники они больше всего и нужны. Мало ли у кого что сломается.

Впереди, слегка согнувшись под тяжестью клавиш, бодрой походкой шагал Печерников, и беседовал с Вовкой. Убедить его пойти туда и продемонстрировать свое изобретение стоило больших трудов, для него это было просто дикостью. Сначала он просто не захотел разговаривать на эту тему. «Вы представляете, что будет, когда эта штука попадет в руки фонограммщикам?!» — так он говорил чуть позже. Но после того, как Печерников объяснил ему, что показывать схему и объяснять ее работу вовсе не обязательно, он немного успокоился. К тому же, мысль о презентации показалась ему довольно заманчивой.

— Значит, так. Мы пришли в «Гефест» для того, чтобы посмотреть гитары, комбики и процессоры. Не более того, — предупредил Печерников. — А дальше мы делаем все так, как договаривались. Ну что, готовы?
— Наверное, да, — Вовка ощупал свой рюкзак. — Все там, все работает. Весь вечер тестировал.

Паша докурил, чересчур сильно отшвырнул окурок в сторону и толкнул знакомую дверь. За два года там немногое изменилось — все тот же узенький темный проход, все тот же запах подвала, все та же металлическая дверь с эмблемой мастерской: вполне довольный жизнью кот с гитарой в лапах. В тельняшке. Единственное, что успел отметить про себя Арлекино — здесь стало намного чище. Видеокамера над дверью говорила сама за себя.

— Я чем-нибудь могу вам помочь? — спросил совершенно незнакомый парень. Молоденький, голубоглазый, русоволосый, но уже в татуировках. По крайней мере, руки. В голове мелькнула шальная мысль: а вдруг мастер Саша здесь уже не работает?
— В общем-то да, — уверенно отчеканил Паша. — Лично меня интересуют гитары. Хорошие гитары.
— Это какие же, интересно? — казалось, парня это начинало забавлять.
— А это такие, которые не хуже той, что у меня за плечами. Даже лучше …
— … а также — различное концертное обороудование. Эйч-кью, приятель, — добавил Вовка.
— Маршалловские комбики, басовые динамики, мини-микшеры, — мечтательно добавил Рудольф. — Хорошие мини-микшеры.
— А я … ударник, — Коля с вожделением рассматривал вишневую «Ямаху».

Такого наплыва менеджер явно не ждал, поэтому у него случился небольшой шок, который длился около минуты.

— Ребята, платить будете по безналу?
— Ответ неправильный, — ухмыльнулся Печерников. — Сначала надо потрогать стунки, покрутить ручки и послушать звук. Ты ведь продаешь, правильно?
— Ну, я здешний менеджер, — нагло заявил парень.
— Против менеджемента ничего не имею, но попробовать надо, — ответил Арлекино, распаковывая Вовкину «Ленинградку». — Кстати, пару лет назад в «Гефесте» работал замечательный человечек по имени Алекс Рыбаренко. Как он там?
— Этот замечательный человечек теперь начальник цеха, и зовут его Александр Васильевич. А вы знакомы?
— О да, — Арлекино широко улыбнулся. — Он мне мою первую гитару реставрировал. Трудяга и умница. Был бы женщиной, вышел бы замуж за него, — тут ребята прыснули со смеху. — Он вообще где?
— Там, где и положено — на своем месте, в АЗЛК.
— То есть здесь. Можно его сюда?
— А что за спешка?
— Пожалуйста, — отозвался Печерников. — Он нам очень нужен, потому что он мастер, а ты, прости меня пожалуйста, просто купец. Заказ будет большой, тестирование — нудным.

Татуированная рука потянулась к телефону. Рудольф облюбовал массивный басовый комбик с гордой надписью «Marchall», расчехлил свой безладовый бас и потянулся к выключателю.

— Эй, это трогать нельзя, — жалобно возразил менеджер. Рудольф развернулся, глядя но него то ли удивленно, то ли устало, с гитарой наперевес.
— Ну да. Вот уже восемь лет играю, четыре года выступаю и не знаю, как с этим обращаться. И не знаю, что прежде чем купить, надо попробовать. Спокойно, приятель, тут все свои.

Вероятно, парень испугался, что эти пятеро сейчас возьмут что-нибудь тяжелое, или выхватят из-под полы обрезы, потому что вращал телефонный диск дьявольски быстро.

— Алло. Александр Васильевич? Да … тут к вам пришли … да, конкретно к вам. Говорят, что знают вас. Хотят с вами поговорить … возможно … Не знаю … что? … Ну, как группа. Пожалуйста, приходите, а то они уже инструменты руками трогают. Хорошо … — он повернулся к ним, — подождите минут двадцать. Только ради бога, ничего не сломайте.

«А поднялся мужичок», — подумал Паша.

— Да ничего мы не сломаем, обижаешь прямо. Мы люди аккуратные и свое дело знаем, — ответил Коля. — Ты сам, кстати, не увлекаешься музыкой?
— Ну, частично английским панк-роком, частично русским панком. Люблю риффы. Хочу вот на гитаре играть научиться.

Коля сделал серию ударов по бас-бочке и средним, очень похожую на смех.

— Ну что ж, остается только пожелать тебе удачи на этом пути, — тут он начал выводить какой-то свой собственный ритм. Парень смотрел на него во все глаза, а Коля тем временем строил рожи Вовке. Это был знак, и пока менеджер смотрел на ударника, Вовка расчехлил «Детонатор». Очень скоро к ударнику подключился Рудольф. Некоторое время они валяли дурака, затем им это надоело, и Рудольф кинулся пробовать бас-гитары.
— Хорошая установка, — Коля изобразил глубокий кивок головой, слегка поджав губу. Плохо только, что шкура пластиковая. А так — вполне приемлимо.
— Пластик очень хороший. Родной, «Ямаховский».
— Да я пластик не очень … вот кожа — другое дело. А стики у вас есть?
— Это на другом складе. Впрочем, здесь тоже где-то валялись …
— Если валялись, то не надо.

Вовка с полуустало, полуиронично посмотрел на приглянувшийся ему пульт и спросил:

— Скажи, а схема к нему имеется?
— А зачем?
— Да так, взглянуть для уверенности. На характеристики посмотреть — входные и выходные, — глумился техник. Диапазончики там разные, а то на морде у него не написано. Надеюсь, он не аналоговый? А то на чипах оно как-то вернее …
— Да вроде не должен. У нас вообще-то народ такие серьезные вещицы нечасто берет, сам понимаешь. Поэтому получается маленький недокомплект.
— Ясно. А ламповые комбики есть?
— Ты сын Ротшильда? — видимо, оператор начал его доставать.
— Да нет, к сожалению. Или к счастью. Я просто сам увлекаюсь, вот и спрашиваю — может, у вас схемка какая-нибудь завалялась, а я возьму да скопирую на будущее. Вот Арлекину сделал комбик из трех старых телевизоров, и все было прекрасно, пока мент ногой не заехал. В комбик.
— Ой, не сыпь мне сахер …
— Арлекин — это фамилия?!
— Нет, Арлекино — это я, — Паша усмехнулся. Он вертел в руках гитару, очень похожую на гитару Карлоса Сантаны, или на одну из гитар Гэрри Мура. — Клен? — спросил он, кивнув в сторону грифа.
— Палисандр, — ответил менеджер с видом знатока.

«Все с тобой ясно, цыпленочек», — подумал Арлекино и спросил:

— Можно, я ее слегка опробую: уж больно она мне понравилась. Сами делаете, небось?
— Ручная сборка, на заказ, — с гордостью ответил он. — Корпус целиковый, по-моему, канадская липа.

«Сам ты липа», — подумал Паша, а вслух сказал:

— Мне, в принципе, своей гитары хватает — не этой, конечно, — он кивнул в сторону «Ленинградской», — только в последнее время чего-то сустейн не устраивает.
— Ну так чего проще — поменяй звукосъемы, — удивился парень. — Тогда и сустейн будет поболее. Пара дополнительных хамбаккеров вполне решит дело.

«У твоей головушки, наверное, хороший сустейн. Гос-с-с-поди, сколько же кроликов ты успел развести, родной?» Он провел рукой по струнам — раздался глухой, еле различимый звук, характерный разве что для ДСП, нежели чем для липы. Хотя бы и канадской, о которой, впрочем, Паша услышал только сегодня. Но кто знает, может, эту породу недавно вывели канадские Мичурины?

— Отличная вещь, — продолжал он. — На базе «Russian Stones», по фендеровским профилям.

Паша был поражен глубокими познаниями менеджера в области терминологии. После таких перлов он не знал, что еще сделать для того, чтобы не засмеяться. Кашель уже не срабатывал.

***
А он ничуть не изменился. Может быть, от тогдашнего мастера Саши его отделяла кожаная жилетка с битым узором и бородка. Арлекино с удовольствием пожал мастеру руку.

— Здравствуй, Александр Васильевич. Спасибо тебе огромное за ту гитару.
— Какую именно? — флегматичность вопроса остудила пыл.
— А … неважно.
— Итак, что будете брать, господа музыканты? Мне передавали, что вам нужна аппаратура, причем аппаратура в больших количествах. У нас она есть.

К нему сразу же подошел Печерников и почти прошептал:

— Послушай, разговор у нас будет серьезный, возможно, долгий. Лишних здесь быть не должно, — он чуть скосил глаза в сторону менеджера. — Мы не бандиты, не воры: наше оружие — наши инструменты. Пожалуйста, пусть вон тот парнишка немного подышит свежим воздухом.

Рыбаренко смерил клавишника взглядом, затем молча кивнул менеджеру в сторону двери. Тот бысто ушел.

— Итак, вы — молодая, и конечно же, нераскрученная команда с довольно интересным названием …
— … «Идея Fix», — вставил Паша.
— Ну хорошо, пусть будет «Идея Fix». Главное, чтобы вы были не слишком навязчивы. И конечно же, у вас нет никаких денег. Так ведь? Вы даже не в состоянии купить себе нормальные струны, не то чтобы аппаратуру средненького пошива. Или я неправ?
— Ты прав лишь отчасти, — Печерников сохранял дьявольское спокойствие. — Денег у нас нет, твоя правда. Аппаратура средненького пошива у нас есть, и струны у нас качественные. Но у нас есть что-то, что нужно тебе. Что-то, что даст тебе несоизмеримо больше, чем то, что мы у тебя попросим. Потом. На время.
— И это что-то — наверняка ваша гениальная музыка, не так ли?
— Ответ на пять баллов, но, к моему большому сожалению — опять неправильный. Музыка наша на гениальность пока что не претендует, а то, что мы предлагаем, носит, скорее, коммерческий характер. Александр Васильевич, ты позволишь нам продемонстрировать это нечто?
— А почему бы и нет? Только быстрее: цех нельзя оставлять больше, чем на час.

Это был сигнал к действию. Пока Коля и Паша беседовали с менеджером, Вовка успел на скорую руку подключить инструменты ко всему, что было в офисе. И все отлично понимали, что главным козырем в этой игре является простая ленинградская гитара и клавиши. Остальное — просто вынужденная необходимость. Специально для этого дня Арлекино и Печерников разучили «Wish You Were Here», потому что Паша хорошо помнил: в последнем разговоре мастер Саша говорил о «Pink Floyd». О том, что когда-то он играл в группе, которая создавала нечто подобное.

Естественно, Вовкина рука двинула ручку на микшере вверх, до упора. Возможно, что-то могло получиться. И Паша начал играть вступление, которое Вовка обработал почти с такими же эффектами, что и в оригинале. Небольшой магнит сделал свое дело по части помех. Первые аккорды не произвели на Рыбаренко должного впечатления, хотя в руках Паши была простая деревяшка, звучавшая как «двенадцатиструнка». Во много раз лучше. Но когда процессор «KORG»-а отразил те же аккорды и пульсирующим эхом заполнил ими маленькую комнатку, глаза мастера стали чуть шире обычного, а невозмутимое выражение лица стало меняться. Печерников, мысленно извиняясь перед Сидом Барретом, добавил свою оранжировку в эту песню, от чего она не стала хуже. Отнюдь.

Больше всего мастер Саша поразился тому, что простая гитара давала такую чудную палитру. Он серьезно занимался гитарами лет пятнадцать и четко знал все отечественные модели. Первое, что пришло в голову — сигнал обрабатывает какой-то процессор, причем довольно необычный. В последний раз у него были такие ощущения — или похожие ощущения — когда он прослушивал «родной» студийный диск «Led Zeppelin «. Их диск. Неожиданно перед глазами поплыли картины, к торговле и этой странной пятерке почти не касающиеся: его первые опыты с «самопалами», первый рок-клуб, первый выход, первое …

Вдруг игра оборвалась. Рыбаренко открыл глаза, обвел офис невидящим взглядом и попросил сыграть еще. Музыканты играли снова и свнова, и каждый раз мастер Саша проваливался глубоко в себя, заглядывая в самые дальние углы памяти, где под слоями двадцатилетней пыли лежали пожелтевшие газеты и битые пластинки.

— Вы … я … что это такое было?!
— Что-то такое, что есть у нас, а у тебя нет, — тряхнул головой Вовка. — И это не только твое восприятие, просто оно так работает. Понятно?

Он покопался у синтезатора и вытащил провода. Внешне это было похоже на усилитель, потому что оператор поместил схему в старый корпус.

— Я назвал его «Детонатором» — объяснять не надо? Машинка построена частично на аналоговых элементах, частично — на интегралках. Может быть, на западе такие есть, а может и нет.
— И мы пришли к тебе для того, чтобы ты услышал. А дальше — решать тебе, Саша Васильевич, — Печерников устало улыбнулся.

Саша задумался. К нему в мастерскую приходили разные люди, и большинство только один раз. Многие хотели создавать группы, но слова так и оставались словами. Они покупали гитары, «примочки», и в конце концов оказывалось, что для них инструменты были всего лишь игрушками. Дорогими игрушками, которые пылились в углу без дела.

— Если я все правильно понял, это своего рода оружие, так ведь?
— В хороших руках — просто «Детонатор», а вообще это сокровище для безголосых и глухих, — продолжал Вовка. — Абсолютно любая мелодия, любая песня, практически любой инструмент.
— И что же вы хотите за него?
— Что мы хотим? Как все разумные люди, подняться. Восьмого мая в Кусково будет проходить презентация новых альбомов некоторых новоявленных гениев русского рока. Это будет не простая презентация, а открытая. Кусково представляешь?
— Да я там живу …
— ???!!!! Отлично. Перед Шереметьевым, возле самого пруда. Мы должны быть на другой стороне, и тоже устроить презентацию самих себя. Наша аппаратура слишком слаба, чтобы перекрыть их. Нам нужен свет, потому что начнем с наступлением темноты. И нам нужна пиротехника. Хотя бы немного, чтобы люди увидели, где мы, — Вовка вздохнул. — Мы выступаем, может быть, не слишком долго, но если в этот вечер мы дадим концерт, это будет мощный рывок. Там же будет наша попсовая элита … нас даже не надо раскручивать. Нас надо просто услышать. А даже если это ничего не даст, мы все равно неплохо проведем время.
— Ну так что скажешь, мастер Саша? — Арлекино пробежался рукой по грифу.

Все смотрели на него так, как будто их расстреляют, если мастер откажет.

— Ребят, я, конечно, все понимаю … но я ведь не господь бог.
— Так всего один вечер!!!
— Как у вас все просто. Между прочим, многие достойные группы не имеют своей аппаратуры и берут ее напрокат. И это стоит денег. Не я отвечаю за звук. Вот гитары — это да. Катайтесь хоть сейчас. А за звук отвечает совершенно другой человек, которого сейчас здесь нет, и раньше пятнадцатого числа он вряд ли появится. К тому же, показывать ему вашу штуку я бы крайне не советовал.
— Почему?
— Хитрожопая тварь, как и все торгаши. Обует, разденет, а если будете слишком сильно выступать — закопает. Он из тех, кто может на совковый «Урал» налепить лейбл «Fender» и не поморщиться.
— Значит, ты ничем не можешь нам помочь? — Вовка обреченно сложил провода в рюкзак.
— Я этого не говорил, — улыбнулся Алекс. — Как ни странно, на свете есть добрые люди. И я их знаю. Сколько сейчас времени?
— Половина восьмого.
— До десяти подождете?
— Да хоть до двенадцати!!!

***

[Вторник, пятое мая. Рок-клуб «Дядя Элвис». 11:32]>

— Сашка, какими судьбами?! — он был рослый, плечистый, с проседью в волосах и чем-то походил на Печерникова. Только в отличие от последнего, он был веселым. — Сколько лет прошло? Года три? А это что за молодые люди?
— А это со мной, — Алекс говорил так, как будто сделал что-то кощунственное и стыдился этого.
— Ну раз с тобой … — он прищурился. — Тогда нормально.

Паша оглянулся. Тусклая, душная ячейка подвала поделена на две части фанерной перегородкой: операторская да инстументалка. Когда они только подходили к рок-клубу, в маленькое окошко стучали риффы.

— Что ж, будем знакомы. Зовите меня Дядя Элвис. Это наш рок-клуб. Клавишник, чего-то ты чересчур старый. Ребятки, а вы какие-то слишком молодые. Чур, «Кино» мне тут не играть, ладно?
— Спокойно, роккобилл. Ты сначала послушай, а потом стебай кого хошь, — осадил Рыбаренко.
— Эу, «Розовая Пантера»! Хорош «очко» хлебать, к нам тут гости пришли! — он проорал в направлении инструменталки, где еще трое «старичков» пили пиво.

Роккобиллы оказались добродушным и приветливыми ребятами, но все-таки слишком осторожными. Они очень боялись, что к ним придет кто-нибудь неправильный. Слово «неправильный» по разумению коллектива «Розовой пантеры» означало: не любящий правильную музыку, правильные напитки, правильный транспорт и правильный образ жизни. Что именно под этим понималось, станет ясно дальше.

В течение многих лет они регулярно портили нервы местным пенсионерам, выводя свои риффы, регулярно увеличивая дозу пива перед каждой песней. Алекс Рыбаренко попал к ним в самый разгар репетиции. Нельзя сказать, что соло-гитарист «Розовой пантеры» играл как B.B.King, но свою партию держал достойно. Они никогда не называли себя по имени, и только Алекс знал их настоящие имена. О том, какими они были в действительности, история молчит. Их клички были такими: Дядя Битлз (бас-гитара), Невозмутимый Вилли (соло-гитара) и Стаханов.

Вокалист (а им как раз и был Дядя Элвис) действительно чем-то напоминал Престли: манерой говорить, петь и ходить во время выступлений. Вели они, как и полагается всем роккобиллам, жизнь хмельную, жизнь музыкальную и жизнь безбашенную. Коллектив «Розовой пантеры» очень любил после хорошей репетиции садится на свои мотоциклы и кататься по ночному Арбату, заезжать в мелкие ресторанчики и продолжать банкеты. Как правило, дядя Элвис никогда не приезжал домой один после таких вылазок. Равно как и остальные участники группы. Самое удивительное заключалось в том, что у таких, казалось бы, взрослых мужиков должны быть жены и дети. Со слов Рыбаренко, часто он задавал дядюшке Элвису один и тот же вопрос:

— А почему, собственно?

На что тот неизменно отвечал:

— А зачем мне этот геморрой?

Но самым любимым их развлечением было следующее. Четыре мотоцикла, собранных и доведенных до ума по всем канонам культовых «рок’н’ролльных» фильмов, были оснащены специальными креплениями под гитары и комбики. К тому же, их звукооператор, как и Вовка, был неплохим электронщиком (его все звали Дюже Пурпурным — за излишнее пристрастие к пиву и «Deep Purple»). Помимо этого, он прекрасно разбирался в мотоциклах. Эти знания позволили ему собрать нехитрое устройство, которое представляло из себя генератор постоянного тока, в сочетании с аккумулятором. Для того, чтобы задействовать его, достаточно было соединить специальные контакты на двигателях машин и генератор. Он был тяжелым, но портативным. Весь шик заключался в том, что требовалось ровно четыре мотоцикла.

Они очень любили приезжать в парки культуры и отдыха, особенно в праздники, и портить нервы эстрадникам. «Розовая пантера» просто обожала этим заниматься, хотя порой эти концерты обходились им слишком дорого. Но они всегда успевали сматывать удочки в самый последний момент. Они не стремились «раскрутится», просто это была их жизнь, вот и все. Помимо этой группы, в клубе «Дядя Элвис» репетировали команды похожих направлений: «Сестры Стругацких», «Горячие Финские Парни», «Крышелеты» и коллектив с очень говорящим названием «Гитлер Капут». Что происходило, когда эти динозавры собирались вместе, не требует коментариев. Но случалось это не так уж и часто, а если случалось …

— Ну что, ребята, мы готовы вас слушать, — заявил Дядя Элвис. — По крайней мере, ваше название показалось мне интересным.

***

[Среда, шестое мая. Рок-клуб «Дядя Элвис». 3:02]

— Вы, часом, не шаманы какие-нибудь? — пролепетал Дядя Битлз. — Может быть, вы окуриваете народ во время игры? Может быть, ваши гитары сделаны из прессованого гашиша?
— Да нет, к счастью, — пустился в объяснения Вовка. — У нас тоже срывает башни, и нам так же, как и вам, необычно. Но дело вот в этой штуке, — тут он положил руку на старенький усилитель. — В ней-то все и дело, это мое изобретение.
— Саша, это правда? — Дюже Пурпурный первым вступил в беседу. — Неужели такое возможно?
— Ты слышал только то, что слышал.
— Это … это превосходно, провалиться мне на этом самом месте! — воскликнул Невозмутимый Вилли. — С этой штукой вам открыты двери во все студии. Считайте, что вы в верхней строчке всех хит-парадов. Считайте, что весь FM-диапазон у ваших ног. В моей голове пока слишком много пива для того, чтобы здраво рассуждать, но поверьте, ребята — я уже почти протрезвел.

Печерников тяжело вздохнул:

— Твоими бы устами … если б все так просто получалось, как ты говоришь …
— А что надо-то? — Дядя Элвис хитро подмигнул Паше.
— Им надо просто до фига, — Рыбаренко уселся на басовый комбик. — Дело в том, что эти парни пытались выступать на Арбате.
— Вот с этой штукой?! — Дюже Пурпурный хихикнул. — Я не понимаю, как вы до сих пор живы.
— Им сломали аппаратуру, которая, в общем-то, не годится для того, что они задумали.
— И что же вы такое задумали? — Дядя Элвис с каждой минутой становился все хитрее и хитрее.

В трех словах Рыбаренко объяснил им, какое мероприятие будет проводится в известном парке, и как «Идея Fix» на это отреагировала.

— Им нужно все то, что есть у вас, и чего нет у них. Спаренные басовые динамики, микшер, «шуровские» микрофоны, комбики. Всего на один вечер. Я бы помог им с ударной установкой …
— Ну хорошо. Конечно, маршалловской крутизны у нас нет, с неба звезд не хватаем, но драйв у них отличный. Проверено неоднократно. Кстати, а что будем иметь мы с этой поддержки? Помощь помощью, но хотелось бы знать, что зажигаем, — тут Дядя Элвис позволил себе закурить.
— А ты как будто бы не понимаешь? — Алекс придал своему лицу то же выражение, что и у вокалиста «Розовой Пантеры».
— Не совсем, — он выпустил жирное кольцо.
— Промоушн. Очень хороший промоушн.
— Это спорно, да и неактуально. На свете полным-полно групп, которые играют лучше нас, но сидят в заднице — более глубокой, чем наша. Дальше?
— Когда вы в последний раз так отрывались?
— Уже теплее, но мне все еще прохладно, — тут Дядя Элвис притворно поежился, будто от холода.
— Утереть нос этим … как их там? «Моральные уроды»?
— Та-а-а-к, ты уже пнул стартер. Я почти что завелся. Еще что-нибудь?
— … И самый главный приз этой вечеринки — Вовкина примочка, — Алекс вопросительно посмотрел на Тарзана. — «Детонатор».

Вовка утвердительно кивнул. Эти ребята того стоили.

— Считай, что я уже в пути. Сто двадцать километров по встречной полосе, семь футов под килем. Со светом и пиротехникой, я думаю, вы разберетесь? — он выразительно звякнул своей бензиновой зажигалкой. — Смотрите, если будут сложности, скинемся всем кланом.
— Пиротехника.
— Значит, договорились. Кстати, Паш, ты что-нибудь из «Deep Purple» знаешь?..

— 16 —

***
Ну, здорово, что ли. Старина Макс опять на связи. Даже и не знаю, с чего начать. Я должен продолжать свой новостной блок — так этим и займусь, пожалуй. То, что «Идея Fix» до сих пор жива, уже не новость. Также не хочется по сто первому разу втирать очки по поводу суперпримочки и концерта в Кусково, который потихонечку наклевывается. Дай-то бог, постучу по дереву. Вы знаете.

Но о том, как это все будет происходить, вам никто из наших не скажет, а вот я могу легко. Итак, боевая задача такая: провести концерт так, чтобы быть замечеными и желательно — раскрученными. А исходные данные у нас такие: скорее всего, весь парк будет забит ментами под завязку. Ментов мы хорошо помним по Арбату, поэтому нам с ними не по пути. Слава богу, меня там не было — застрял в метро. Электричества — ноль ампер по шкале Рихтера. И народу, народу … вы ведь не понаслышке знаете, сколько там их бывает, на этих концертах. Зажигалочки — свечечки — пивко — презервативы — битые морды — блевотина. Такие вот у нас исходные данные. А решение приблизительно такое. Начнем, как говорится, с самого конца задачки: ведь так нас учили в школе их решать, или нет?

Во-первых, народец. Вы не обращайте внимания, что я о них сужу по мусору, который всегда остается после концертов. Но блин, если б вы только знали, как это не в кайф — выгребать ЭТО с утра пораньше. Да, я еще забыл о биосортирах, и о километровых очередях в них. Так о чем это я? О народе. Усадьба графа Шереметьева будет оцеплена, вернее, не вся она, а только ее маленькая часть. В основном — местность вокруг дворца и частично — другого берега. Но лишь частично: откуда ж столько ментов взять? Да и выступает-то кто? Я вам скажу так: лохи форменные, которые не знают, с какого конца гитару держать. Вот я, например, диджей — и то в курсе, что электрогитара включается в пульт путем втыкания в оную большого «джека». А Гульчетай, например, не в курсе, хотя самой крутой рокершей года считается. Страм-то какой, а? Птьфуй! Ну да ладно, ее Снусмумрик раскрутил, дело ясное. Но эти «Моральные уроды» с их хитом «Здравствуй, папа»? Это вообще ни в какие ворота не лезет: у Гульчетай хоть голосок имеется (по крайней мере, в ноты попадает), а у этого кабана — ни слуха, ни голоса, да и рожей не вышел. Настоящий урод, чтоб мне пусто было. А эти, как их … а, «Трезвомыслящие коты»? С этими вообще целая история с географией. Вы только представьте: всю жизнь играют что-то, напоминающее гранж. А потом проходит время, они потихонечку утихомириваются, а потом ка-а-а-к выступят вместе с Фудселом! А он, этот Фудсл — мало того, что ни кожи, ни рожи, ни слуха, ни голоса, так еще и мозгами боженька обделил. И эти вот «типа гранжи», эти крутые парни, насквозь проженные овердрайвом и ЛСД, вдруг становятся на одну сцену с этим недоразумением природы, и на мотив чижовской «Вечной молодости» эта «типа альтернативная группа» поет что-то о любви. Список можно продолжить и «Пирл-Харбором» (чья музыка настолько же ужасна и нелепа, как и то самое событие, если хоть немного историю знаете), и «Лицедеем». Но я не буду, потому что мое «во-первых» здесь кончается. Старина Макс хотел сказать, этим «музыкантам» есть такая противофаза, что им и не снилось. А ведь народ-то, его нельзя обмануть до конца. Как бы ни поливали ваши и наши усталые мозги этим гоневом, что-то внутри вас и нас не позволяет утонуть в нем.

Во-вторых, электричество. Это решается довольно просто: четыре байка, четыре роккобилла и один генератор. И двести двадцать вольт. А уж сколько ватт — уж и не сосчитаю. Уж никак не меньше ста, ста пятидесяти. Ключ поверни, и полетели. Как все-таки хорошо, что на свете есть люди, у которых руки растут из правильного места.

В-третьих, менты. Ну, здесь приходится применить солдатскую смекалку. Фестиваль проходит восьмого мая, а мы там начинаем собираться к вечеру шестого мая. Понятно, что это сложно, что это некоторых товарищей очень сильно напряжет, но ведь это фестиваль, а не у тещи пироги трескать. Заныкаемся где-нибудь в живописной части парка, где деревьев побольше, и дело с концом. Но это еще не все. У них, у этих замечательных ребятушек из «Розовой пантеры», есть друзья. То, что они практически все — байкеры, я думаю, вы и так догадались. Уверяю вас, дорогие вы мои: их много. И они обещали помочь, а если байкер что-то обещает байкеру, то это надолго и всерьез. Кроме того, толпа байкеров заменяет пять килограмм тротила и в мирных целях не используется. Это мне Дядя Элвис по секрету сказал, так что проблему с ментами можно решить, я думаю.

В-четвертых, пиротехника и веселые новогодние огоньки. Остались у нас небольшие запасы из дэкашки, да и «Розовая пантера» чуток помогла. Так что устроим салют по полной программе. Само собой, зажигать буду Темик и я. Вовке не придется, будет следить за звуком. И потом, на разогреве у нас — «Крышелеты», «Горячие Финские Парни» и «Гитлер Капут». С этими не соскучишься, и я надеюсь, что они так разогреют, что «Идее Fix» останется только хорошенько выступить и прибить аудиторию до конца. Интересно только знать — какую …

***


[Пятница, восьмое мая. Весьма уютная, я бы даже сказал, роскошная квартира где-то в центре Москвы. 17:20]

Этим вечером Лике никуда не хотелось идти. Не было ни сил, ни желания. А самое главное — не было возможности, потому что ее муж благополучно вернулся из очередной командировки. Он дремал, положив свою умную голову ей на колени, а она время от времени поглаживала ее, задумчиво вперя свой взгляд в экран телевизора. На «DISK»-канале как раз показывали музыкальные новости, она почему-то любила их смотреть. Может быть, потому что ей нравилась легкая, не раздражающая глаз музыка, а может быть потому, что там были симпатичные ведущие. Неважно. Она успела соскучиться по мужу, как ни странно, европейский подход к проблеме замужества срабатывал. Наверняка у него там был небольшой романчик с какой-нибудь секретаршей. Нет, кто угодно, только не секретарша. Пусть это будет девочка-психолог или девочка-юрист. Он ведь умный и независимый, этот муж, и партнерши должны быть такие же — умные и независимые. Хотя и среди секретарш попадаются «очень даже ничего», но тем не менее. Что касалось ее, то Лике очень нравились телеведущие. И музыканты. Разумеется, мужчины и разумеется, помоложе. Например, такие, как Дима Табак. Самое удивительное, что у нее из головы ну никак не выходил тот молодой человек, которого она повстречала в «Трех китах». Она даже сама подсела к нему за столик, потому что он показался ей интересным, и даже привлекательным. Эти круглые очки, эта копна рыжих волос … Нет, не то чтобы Лика сходила с ума или постоянно думала о нем — только этого не хватало! Так или иначе, но время от времени она вспоминала «Когда ты уйдешь». Он пел с вызовом, пел хорошо и пел от души. Он был слишком молод для того, чтобы понять, как это — постоянно жить с одним и тем же человеком, видеть и слышать его каждый день. Но песня звучала так, как будто он прожил в браке лет пять. С другой стороны, эти почти детские глаза в стеклянных кругляшах очков приводили ее в полное недоумение.

… Всем привет, вы смотрите «DISK-КАНАЛ» и все это время с вами буду я, Дима Табак. Самые свежие музыкальные новости, самые горячие хиты — эти сорок минут постарайтесь быть вместе с нами. Итак, самая первая, так сказать, новость заключается в том, что именно сегодня, именно в парке Кусково состоится презентация альбомов ваших любимых групп, а именно …

***

[Пятница, восьмое мая. Парк «Кусково». 16:00-19.20]

Концерт должен был начаться часов в семь, и как это всегда бывает, народ подтягивался к усадьбе Шереметьева ближе к четырем, дабы занять самые удобные места. Как обычно, порядка ради пригласили несколько взводов ОМОНа, с их извечными резиновыми дубинками и слезоточивым газом. Самая стратегическая и наиболее охраняемая точка представляла собой клочок асфальта перед воротами. В мирное время это была просто стоянка для автомобилей, там же находились кассы, где совсем еще недавно продавались билеты в музей-усадьбу Шереметьевых. До поры до времени туда никого не пускали, но собирались.

На этот раз ограждение укрепили. Устроители распорядились поставить дополнительные барьеры, и единственный путь, по которому можно было прорваться к подиуму, телекамерам и любимым группам — только по воде. Но берег пруда тоже очень хорошо охранялся. Люди толкались, наступали друг другу на ноги, заправлялись пивом, курили и ждали зрелища.

Итак, в ожидании какого-то подвоха прошло полтора часа. В половине пятого по толпе пронесся дикий рев: с противоположной стороны, у самого края ограды стали запускать народ. Молодые люди бежали сломя голову к решетке. Как всегда это бывает на подобных мероприятиях, масса двинулась к единственному входу, который был достаточно далеко от злополучной решетки. Было бы гораздо проще запустить ребят через ворота, но их наглухо закрыли и тщательно оберегали. Некоторые решили попробовать другой путь: добраться до места вплавь.

Поскольку народу было слишком много, и молодежь пыталась бежать, что очень трудно сделать в толпе, где люди расположены подобно семечкам в гранате, люди спотыкались, падали, образовалась страшная давка. После полутора часов стояния на ногах, отчаянно пытаясь не упасть (падение в такой ситуации равносильно смерти), любому нормальному человеку захотелось бы только одного — поскорее уйти из этого места, где основательно заправленные пивом молодые неформалы сносили на своем пути все, что только можно было снести. Испуганные бабушки, ухитрявшиеся в подобной толчее продавать мороженое на своих лотках, забирались на свои лотки и испуганно озирались по сторонам; гигантские зонтики, защищавшие их неизвестно от чего, вырывались из пазов.

С криками вроде «Спартак — чемпион» или «Еще не знали мы пока команды лучше ЦСКА» молодые люди размахивали злополучными зонтами перед носами испуганных бабушек, прямо на месте начинались какие-то разборки между фанатами пресловутых футбольных команд и между приверженцами различных музыкальных направлений. Над всем над этим возвышался ОМОН, великий и ужасный.

***
— Пиво кончилось, — с грустью констатировал Невозмутимый Вилли. — Никогда не сидел в парках так долго.
— Терпи, казак, атаманом будешь. Дюже Пурпурный, как там с генератором?
— С ним порядок, Элвис. Ну что, мужики, разобрались с тачками?

Они уютно расположились на траве, позволив себе немного отдохнуть. Поскольку первыми на разогреве были ребята из «Розовой пантеры», кто-то должен был сидеть на мотоциклах и следить за тем, чтобы они не заглохли. Они напрасно боялись преследования со стороны ОМОН-овцев, поскольку бетонные берега заполнили зрители. Их было такое количество, что «серым братьям» заниматься кучкой людей в глубине лесопарка было некогда. А вели они себя культурно, и в отличие от некоторых, пивные бутылки складывали в одну кучу.

— Мне даже понравилось, — вздохнул Арлекино. — Вот вырасту, выучусь и обязательно куплю себе такую же штуку.
— Этого мало, — дядя Битлз погладил хромированный бак. — Мало вырасти и выучиться, надо еще работать. Как папа Карло.
— Ты, кстати, не боишься?
— Боюсь чего?
— Всего того, что будет. Вы же первые …
— Да нет, не очень. Мы часто проворачивали подобные штуки, только при других обстоятельствах. И народу было поменьше, и охраны. Тут все слишком серьезно, и возможности смыться не будет.

Арлекино задумчиво посмотрел в сторону: возле огромных басовых колонок копошились Печерников и Вовка. С такими мастодонтами, случись что, не убежишь. На этот фестиваль они собрали всех, кого только можно было собрать: был Макс, был Артем, и даже Биг с Микки. Со своей стороны, дядя Слава пригласил «Небесный табор» и того самого конферансье из Кузьминок. Не считая коллективы «Дяди Элвиса».

Коля, как обычно, приноравливался к новой ударной установке. Кое-что он захватил из «Теремка», но тем не менее. Рудольфу и Максу поручили ответственное дело: разложить и проверить новогодние фонарики. Неприятно, если в самый неподходящий момент что-нибудь откажет. С веселыми криками и пивной отрыжкой по лесу бродили ребята команды «Гитлер Капут». Они искали подходящие места для пиротехники. Времени оставалось в обрез, с противоположного берега уже можно было различить приветственные речи. Байкеры почему-то не приезжали, все с нетерпением ждали Алекса Рыбаренко. Всем было немного жутко от того, что небо начинало темнеть.

***
… и на этот раз в прямом эфире те, кого мы с таким нетерпением ждали. Об этой группе можно рассказывать бесконечно долго, но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Встречайте — «Моральные уроды»! Ребята, ну как вам вечерок?
— Вечерок отличный, местечко — то, что надо. И народ собрался подходящий. И вообще …
— А что будете играть, ребята?
— Ну как же. Наш новый стопроцентный хит — «Здравствуй, папа». Может быть, сыграем что-нибудь из старого. Но это секрет.
— Что ж, остается только пожелать вам удачи и занять первое место в строчке хит-парада августа.
— Пасиба-пасиба …

***
Часовые стрелки доползли до отметки «восемь». Людей становилось все больше и больше, как назло, все норовили в усадьбу Шереметьева, как можно ближе к сцене. Отряды бойцов ОМОН-а еле справлялись. Если кто-то подходил слишком близко к металлическим барьерам, они били своими резиновыми дубинками ребят по головам, по лицам — куда придется. Причем, есть одна тонкость: в больших людских массах, как правило, задние напирают на передних, и здесь те, кто каким-то случайным образом оказался впереди, получали толчки сзади, налетали на кордоны и тут же получали свою порцию. Доставалось всем — и тем, кто прав, и тем, кто виноват. Раздосадованная молодежь брала числом (в любом случае их было больше). Бойцам ОМОНа ничего не оставалось делать, как применять слезоточивый газ, вещь достаточно неприятную.

Тяжелее всего пришлось тем, кто прорвался к решетке. Около сцены сжатие было особенно сильным. Публика в основном состояла из подростков и ребят постарше. Первым приходилось тяжелее всего: слабые и малорослые, они оказались в тисках из тел высоких и сильных. Невыносимый жар, насквозь пропитанный испарениями и алкоголь делали свое дело. Экстазирующее стадо не обращало внимания на то, что делало с собой же, и неизвестно, какой урожай синяков и переломов собрал этот концерт.

Шоу продолжалось.

***
Байкеры подтянулись к половине девятого, вместе с Алексом Рыбаренко. Мотоциклетным ветеранам пришлось прорубать себе дорогу в толпе, дабы оказаться рядом с водой. Их было очень много, и скоро весь берег заполнился машинами. Мастер привез с собой комплект из пяти маек с изображением торговой марки «Гефеста». Так, на всякий случай.

— Ну что, вы готовы? — Алекс выглядел счастливым. Вся компания была в сборе, каждый знал свое дело, и не было никаких причин, по которым фестиваль был бы сорван.

Ребята посмотрели на фиолетовое небо. Изрезанное шрамами лазеров, заплеваное огнями ракет, оно было готово к их феерверку.

— Пожалуй, да, — Дядя Битлз раздавил окурок.
— Ну что ж, пиротехники — по местам, звукооператоры — к пультам, а музыканты к стойке.

Словно кто-то отпустил до предела сжатую пружину. Бегом, бегом и только бегом! Рудольф опрометью кинулся к берегу, к воде, где стояли наготове байкеры. Рев десятков машин оповестил участников о начале фестиваля.

***
… Боже мой это тоже входит в программу?! Гхм, извините, дамы и господа, но похоже, по техническим причинам наша программа …
— Стоп! Камеры! Все камеры туда!

***
То, что с самого начала задумывалось как веселая вечеринка, начинало терять всякий вес, вкус и смысл. Давка была невообразимой. Организаторам пришлось вызвать дополнительный патруль, чтобы оцепить Кусково. Иначе пришлось бы вызвать катафалк.

А всестороннее сжатие нарастало, и очень скоро у наиболее верных поклонников русского рока возникли затруднения с дыханием: ребра сдавило настолько, что грудные клетки сокращались достаточно слабо. Но это еще полбеды — проблема заключалась в том, что со всех сторон многих окружали разогретые тела, воздух был горячим, как в бане. Пот со всех катил градом, люди ростом поменьше то и дело тянули шеи, чтобы глотнуть свежего воздуха. Время от времени в толпу забрасывалась бутылка минеральной воды, из-за которой происходили целые баталии, вновь и вновь сзади напирали, тиски сжимались все сильнее. Когда дул слабый ветерок, по толпе вместе с ним проходил одобрительный возглас, многие просили бога, чтобы тот послал дождь. Обо всем этом поведали «Сестры Стругацких», чья очередь выступать еще не подошла. Может быть, все продолжалось бы так, как продолжалось, но рев моторов, который был намного громче рева динамиков, заставил слушателей развернуться на сто восемьдесят градусов. Как только «Гитлер Капут» и некоторые музыканты из команды «Крышелетов» услышали этот сигнал, зажглись фитили многих и многих ракет, бенгальских вьюг и бенгальских огней. «Крышелеты» носились с ними по парку, и во все горло распевали что-то несусветное и приглашали отдыхающих на концерт, где «вас не задавят и никто не будет травить газом».

Небо вспыхнуло новыми огнями, теперь уже с другого берега. С разных сторон. Из разных точек парка. Для «Розовой пантеры» это тоже послужило сигналом, и как только деревья осветились достаточно хорошо, они грянули свой долгожданный рок’н’ролл. Причем, котовасия с салютом произошла во время небольшого перерыва между выступлением «Пирл-Харбора» и «Гульчетай». Рыбаренко удивлялся, как после такого вступления не порвались динамики — давным-давно он не слышал таких мощных, таких чистых и сильных риффов. Ему даже показалось, что он почувствовал драйв. Да, аппаратура у «Дяди Элвиса» была на уровне. «Гульчетай» попыталась что-то спеть — скорее всего, это должен быть ее новый хит «Штурвал на себя», но перекрыть звуки, доносившиеся с другого берега, было просто невозможно: возле особняка господина Шереметьева стоял всего один комплект аппаратуры, а у тех, с другого берега, аппаратура была разбросана чуть ли не по всему парку. Шутка ли — противостоять аппаратуре шести групп, сшитой воедино и работающей, возможно, в последний раз? Шутка ли — пытаться перекрыть слабым голоском хриплый вокал Дяди Элвиса? Не смешите меня. Это просто бесполезно.

Многие пошли по легкому пути. Просто прыгнули в воду, решив добраться до другого берега вплавь, потому что прорваться сквозь заслоны ОМОН-а посуху не представлялось возможным. Если бы у нас была возможность наболюдать это сверху, то скорее, это походило бы на побег крыс из трюма тонущего корабля. Неизвестно, сколько людей добралось до противоположного берега живыми, но ушедшие позволили остальной части спокойно и без потерь добраться до места по суши. Тем более, что дополнительные отряды бойцов ОМОН-а получили приказ: поддерживать порядок на другом берегу. К сожалению, поддерживать порядок не получилось: слишком велико было количество людей на берегу, и практически никто не мог сообразить, откуда же доносятся эти звуки. Где рок’н’ролл? Бойцы пытались определить его по огням ракет, то и дело вылетающих из разных мест, но находили лишь обгоревшие остатки пиротехники. Они пробовали идти на усиливающийся звук, но то и дело натыкались на басовые динамики. К тому же мало кто из них понимал, что музыка, гремевшая напротив особняка, к презентации отношения не имела. Об этом же не имели понятия и многочисленные операторы, которые, как по команде, развернули объективы своих видеокамер на другой берег, совершенно забыв о Гульчетай и «Трезвомыслящих Котах». И даже о Фудселе. Некоторые, наиболее сообразительные, решили: нужно найти их во что бы то ни стало, иначе это шоу, на которое возлагали свои надежды многие продюсеры и которое уже давным-давно транслировалось в прямом эфире по шестому каналу, будет обречено на провал. Но, господи боже мой, почему же их никто ни о чем не предупредил?

В числе этих некоторых, которые догадались, оказался и Дима Табак. Только он сомневался, что это часть шоу. Сильно сомневался.

***


[Пятница, восьмое мая. Весьма уютная, я бы даже сказал, роскошная квартира где-то в центре Москвы. 22:53]

Обычно она не очень сильно обращала свое внимание к телевизору, но на этот раз в эфире творилось что-то несусветное. Никаких аккуратных разворотов видеокамер, никаких милых улыбок и неторопливых коментариев. Беготня, неровное изображение, помехи, секундами выхваченные бледно-перепуганные лица операторов, ведущих и «звезд». Матерная брань безо всяких правок. Плеск воды, вспышки в небе, и надо всем этим — сумасшедший голос, объявляющий о выходе команды «Крышелеты».

— Ты видел, откуда это? — голос за кадром дрожал.
— Понятия не имею. Гхм … уважаемые … короче, уважаемые, наша программа … в общем, дела у нас такие: часть шоу действительно запланирована здесь, в усадьбе графа Шереметьева …

(Резкий поворот изображения в сторону пылающего дворца. Фокусировка просто отвратительная).

— … а другая, наиболее интересная часть — на другой стороне. К сожалению, пока изображение оставляет желать лучшего, но это временно. Дело в том, что на фестиваль приехало, помимо заявленных групп, множество малоизвестных, но не менее интересных, — бледный Дима сглотнул слюну, но все-таки произнес, — я бы даже сказал, более интересных, чем заявленные. И у них — своя собственная программа, которой не знаю даже я, не говоря уже вот об этом перепуганном дяде с видеокамерой. Рома, ты в курсе их программы?
— Нет, не в курсе, — оператор не смог сдержать идиотский смешок. — Но это круто. Круче Фудсела. Тотальнее, чем три «Пирл-Харбора».
— Ром, значит, такое предложение, пока нас к чертовой матери не уволили. Давай-ка найдем этих ребят и сами у них обо всем спросим, а затем расскажем и покажем. Идет?
— В общем-то, все к тому и шло, — голос за кадром больше не дрожал. Это потому, что появилась какая-то определенность.

(Камера наклоняется вниз, несколько секунд бегущих ног и едва различимых реплик).

— Рома, держи, держи эту чертову камеру. Ребята … эй, ребята, меня зовут Дима Табак, я веду муз-блок на шестом канале …

(Объектив выхватывает несколько размытых фигур, затем весь объектив заполняет бледно-красная физиономия неформала после ударной дозы пива).

— Ну и $ули? А меня зовут Винни-Пух. А это мой друг — Пятачок. Пятачок, ты там как, нормально?

(Приглушенное пьяное хихиканье, отрыжка, вторая бледно-красная физиономия попадает в прицел прожектора).

— Народ, хорош, вы в прямом эфире, — Дима натянуто улыбнулся. — Откуда это играется?
— А ты что, не слышишь, что ли? В лесу они, в лесу. А где — хрен его знает. Да обрящет ищущий. Аминь. А … а-а-а-а-а Гульчетай — в отстой!!!!!

(Пи$дец, Виталик, нас по телеку покажут …)

То, что до этого Лика воспринимала как очередную хохму, оказывалось реальностю. «Бедолаги, у них там внештатная ситуация». А дошло до нее именно тогда, когда два «всамделишных» и совершенно пьяных неформала ругнулись безо всяких задних мыслей.

***


[Пятница, восьмое мая. Парк «Кусково». 23:30]

Блок «Крышелетов» закончился, их сменили «Сестры Стругацких». Играли не очень долго: ровно столько, чтобы люди могли прочувствовать — насколько это было возможно, конечно. Вообще, «Крышелетам» всю жизнь не везло. У них не было ни одной «своей» песни, они привыкли играть «Aerosmith», «Led Zeppelin», «Rolling Stones» и даже «Roxette». Их уделом был вечный разогрев, и они великолепно справлялись с этой задачей, поэтому их группа так и называлась. Может быть, в этом как раз и состояло их неформальное счастье? «Сестры Стругацких» — нечто совсем другое. Во-первых, весь коллектив был женский, и все играли исключительно на акустике. Изредка какая-нибудь добрая душа устраивала им оранжировки на клавишах, или «подстукивала», или подыгрывала. Они не делали упора на музыку, и песни могли играться на трех «дворовых», но если слушатель был достаточно внимателен, то сожалел, что их записей нет в продаже. Именно поэтому дверь в рок-клуб «Дядя Элвис» была для них открыта, и в составе трех человек они могли приходить в любое время и репетировать столько, сколько нужно. Вера, Надя и Люба.

«Идея Fix» устала крутить ручки газа, после них несла вахту «Розовая Пантера». Музыканты устали бояться того, что может произойти и чего не может, поэтому выжидательно-напряженная поза сменила непринужденно-общительная. Например, у Печерникова и Рыбаренко нашлось очень много общего, и пока Вячеслав Владимирович разбирался со своими клавишами, мастер Саша допытывался, где же они могли встретиться. Продюсер определенно ничего не мог сказать по этому поводу, время от времени издавая звуки врое «угу» или «наверняка на какой-нибудь свадьбе». Тарзан, как всегда, стоял у микшерского пульта и творил очень доброе дело: записывал на пленку всех подряд. Макс сидел рядом с микрофоном в руках и лихорадочно соображал, что же ему еще «слепить» такого небанального на следующий блок, чтобы публика завелась еще больше. В общем-то, публике было все равно. Для них имела значение только музыка. Остается только добавить, что работали группы практически в полной темноте, если не считать пиротехнику, которая уже подходила к концу.

***
— Вилли, что там творится?
— Только что доложила разведка. Макс, нас уже ищут …
— Не понял?
— Сейчас поймешь. Ракурс такой: народ говорит, что по берегу и по лесу бегают какие-то дядьки с видеокамерами и микрофонами.

Глаза Макса увеличились раза в два. Он смотрел на рослого рокобилла и не верил своим ушам.

— Гонишь …
— Вот те крест. А … а пошли и посмотрим. Там еще патруль шарит, никто ничего не понимает, дезориентация полная. Смотри, сколько народу! Да я уже и сам не понимаю, что происходит. Кстати, ты предупредил Вовку, что елочку зажигать после «Капутов»?
— А я думал, что мы уже давным-давно договорились.

В двух словах объяснив Любе, как крутить ручку газа, Невозмутимый Вилли и Макс пошли на разведку.

***
— Молодые люди! Молодые люди, пожалуйста, постойте! Не могли бы вы?..

(Рослый, подозрительного вида тип в кожаном пиджаке и парень с кляксоподобной прической щурятся на свет).

— Да. А вы — кто?
— Дамы и господа, неужели наш рейтинг так низок? Меня уже не узнают на улице. У меня скоро депрессия начнется …
— Вилли! Посмотри на него, это же этот … с шестого канала.
— Я не смотрю телевизор из принципа, — флематично отзывается Вилли. — Там в последнее время какой-то бред показывают. И кто же он?
— Все верно, молодые люди, вы абсолютно правы, я тот самый Дмитрий Табак. Но я не курю.
— Зажигалка-то хоть есть? — рокобилл смеется.
— А меня зовут Макс. Гхм … диджей Макс. Так что мы с вами коллеги, — кляксоподобная прическа размывается, поскольку мимо слонопотамами пробегают бойцы ОМОН-а.
— Ага, прямо как менты и говно, — у пьяного Вилли начинается истерика.
— Молодые люди, вы можете объяснить, что здесь происходит?
— Не люблю, когда меня называют молодым человеком. А вообще — здесь происходит фестиваль.
— Это часть сегодняшней программы, я правильно понял?

(Дима Табак обращается к Максу, потому что он трезвее Вилли и на вид — сообразительнее. Подмигивает изо всех сил.)

— Ну разумеется, — диджей все понял. — Это не просто презентация. Жаль, но все произошло слишком быстро и в самый последний момент, — голос Макса звучит уже уверенно, а Невозмутимый Вилли потихоньку въезжает в ситуацию.
— А можете объяснить, почему?
— Конечно, можем, — в разговор вступает Невозмутимый Вилли. На лице ведущего и Макса — неподдельный ужас. — Это первый, и надеюсь, не последний настоящий рок’н’рольный фестиваль, и называется он «Противофаза». Проводится специально для того, чтобы молодые люди могли услышать музыкантов. Настоящих уличных музыкантов, которые прошли огонь, воду и медные трубы, прежде чем выступать. Пожалуйста, дайте вид на Шереметьева. Кстати, совсем забыл. При поддержке мастеров «Гефеста» и рок-клуба «Дядя Элвис».

Камера плавно разворачивается в сторону особняка. Там практически никого нет, за исключением нескольких кучек самых пьяных и самых усталых поклонников русского рока. Исключая операторов, звукорежиссеров, охраны и «звезд», сиротливо жавшихся к своим микроавтобусам.

— Ну что, много там людей? — Вилли улыбается. У него слегка заплетается язык, но он держится молодцом. — А теперь разверните камеру вон туда. Нам придется спешить, иначе туда не пройти.
— Простите, а вы организатор или участник?
— Я и то, и другое, и можно без хлеба.

(Изображение прыгает, то и дело возникают помехи из-за нечаянных столкновений с разными людьми).

— Пока мы будем идти, я буду рассказывать вам о группах, которые работают на этой площадке. Все команды интересные, талантливые. Ну, вы сами видите, чего тут объяснять?
— Это самая странная внештатная ситуация за всю мою жизнь, — сокрушается ведущий. — Должно быть, меня уволят, а потом расстреляют. Или сначала расстреляют, а потом уволят. С вами был Дмитрий Табак, шестой канал.

***
— Алло. Да … Борис Васильевич, послушайте, ситуация вышла из-под контроля, я не мог … что? Да, уже пришли. Да, ребята очень хорошие … у них все готово. Что?! Не упал!? Возрос?!… Да это просто фантастика … хорошо … алло! Алло! Чертова батарейка. Ну что, ребята, я вас поздравляю. Все нормально.
— Ты хоть с кем говорил? — поинтересовался Макс.
— Это неважно. Важно совершенно другое … мда. Вы хоть представляете, что натворили?
— Кому-то сегодня точно не повезло, — Макс почесал в затылке. — А кто-то оторвался по полной программе. Да, Вилли?
— Это уж точно. И Стаханов сегодня был в ударе.
— Так, ребята, все разговоры потом, хорошо? Сочиняем на ходу. Я не знаю, откуда вы, не знаю, чем это все закончится, но дело надо довести до конца. Итак, вы будете мне помогать?
— А почему бы и нет?
— Я просто задаю вопросы — вам и ребятам, а вы просто на них отвечаете. Ни больше, ни меньше. Материться не рекомендую, хаять правительство тоже не надо.
— Надо бы оповестить наших, — Невозмутимый Вилли направил было свои стопы к площадке.
— Стоп! Вилли, ты нужен здесь. Думаю, ребята неглупые и въедут. И не забывайте: вы — часть этой программы, иначе всем будет полный абзац. Мне, вам — всем. Дословный перевод речи верховного главнокомандующего. Всех операторов, всю королевскую рать — сюда. И после всего этого — пресс-конференция. Не разбегаться. Угу?
— Угу …
— Так, Ром, не забудь мне напомнить. После этого блока побежишь в машину за ноутом. Надо же глянуть, чего там на сайте творится?

***

[Пятница, восьмое мая. Парк «Кусково». 23:55]

Бледное, но все же довольное лицо Макса появляется в объективе. Затем быстро пропадает, его место занимает Дима.

— Вы смотрите MUS-канал, это не шутка, это прямой эфир. Итак, мы с вами — на рок-фестивале «Противофаза», где выступают ранее неизвестные вам команды. Надо сказать, очень хорошие команды. Итак, Максим, ведущий шоу-программы, а заодно и диджей — объясни-ка добрым людям, какие группы здесь выступают?

— Р-р … «Розовая Пантера», «Сестры Стругацких», «Гитлер Капут» и многие другие. Но самая лучшая — «Идея Fix». По крайней мере, я так думаю.
— А почему именно «Идея Fix»? Почему не «Гитлер Капут»?
— У них звук необычный. Да вы и сами скоро услышите. И техника исполнения на уровне.
— Кстати, а почему здесь так темно? Я, между прочим, практически не вижу музыкантов, если их чем-нибудь не освещать.

— Так задумано, — выручил Невозмутимый Вилли. — Народу много, вся охрана на другом берегу — вот и решили не светиться. К тому же, в темноте музыка воспринимается лучше. И не каждый сможет в ней играть. А вот, кстати, и один из участников, — у Дяди Элвиса каменно-непроницаемое лицо, хотя кажется, что еще чуть-чуть — и рухнет без сознания.
— Вы, как я понял, тот самый вокалист группы «Розовая Пантера»?
— Так точно, он самый. Мы играем старинный рок’н’ролл, который, между прочим, еще не умер.
— А почему именно рок’н’ролл, а не, скажем, альтернативу — ведь это сейчас так популярно?
— Если бы мы всю жизнь играли и пели то, что популярно, то были бы не здесь с вами, а на той стороне. C’est la vie.
— Весьма и весьма достойный ответ. Ну хорошо, а какую из групп вы бы называли самой необычной на этом фестивале?

Дядя Элвис перемигивается с Максом.

— Две группы здесь ну совсем особенные. Это «Сестры Стругацких» и «Идея Fix». Кстати, вот они, сестрички. Вера, Надя и Люба.
— Доброй вам ночи, «Сестры …»! Меня зовут Дима, как вы знаете. Буквально пара слов по поводу …

***

[Суббота, девятое мая. Парк «Кусково». 0:56]

— РАЗ, ДВА, ТРИ, ЕЛОЧКА — ГОРИ!!!!

Деревья, окружавшие небольшую площадку, вдруг вспыхнули разноцветными огнями. Люди сидели на них, под ними, друг на друге. Тусклый свет причудливо играл в хроме мотоциклов. Все было тщательно продумано, именно благодаря этим ветеранам дорог — а точнее, лучшим из них — площадка не забилась людьми, в отличие от ситуации на презентации. Вообще, этот фестиваль больше напоминал посиделки у костра, нежели чем что-то грандиозное.

— Ну, с богом, — шепнул Рудольф напоследок.

Арлекино стоял у микрофона и смотрел на людей, видеокамеры, мотоциклы, динамики. Выступать решил в том же, в чем и с самого начала, хотя Печерников был против. Белоснежное трико и черная борцовка. Сзади наготове с «Детонатором» сидел Вовка, Макс нес очередную околесицу со своего пульта. Паша устал бояться, устал ждать и «ОМОНизировать». Гриф гитары прочно лежал в левой руке, нужные слова, позиции и аккорды вихрем крутились в голове, и не было такой силы, что могла бы потревожить его сейчас. Каждый из них был спокоен и готов к тому, чего так упорно добивались в течении нескольких лет. Возможно, игра не стоила свеч, но кто знает?

КОНЕЦ

«Идея FIX». [2/3].

— 10 —

***
То был самый странный новый год, который когда-либо встречал Арлекино. В этот день ему пришлось работать. Не просто работать, а сделать так, чтобы люди, которые пришли к нему в ДК, почувствовали праздник. Что это не просто один из дней в году, когда просто много шампанского и разных слов.

***

«Зачем они все пришли сюда? Ведь Новый год — это же чисто семейный праздник. Когда мама готовит много разных салатов и прочего, а папа затаривается вином. Хорошим. Какого черта они пришли в этот так называемый дворец неизвестно какой культуры? Я помню, чтобы поехать в Химки к Лене, мне пришлось уговаривать предков полчаса — так они не хотели меня отпускать …»

Мысли плыли в голове, как-то совершенно не соответствуя тексту. А кто сказал, что так и должно быть? В конце-то концов, когда он расчерчивал детали для многочисленных задачек по сопромату, он совершенно не думал о них. Ну разве что немного.

«… значит, их что-то привело сюда. Значит, там, дома, у них не все в порядке. То есть — в эту ночь им не хочется быть там, где полагается. Как-то не верится, что они совершенно лишены чувств. Это на первый взгляд так кажется, все из-за этого дурацкого освещения. Собственно говоря, что влечет их в подобные места? Желание оторваться? Может быть. Но некоторых я знаю в лицо — из субботы в субботу они приходят сюда и танцуют. Неловко, неумело топчутся на месте, смотрят на меня. А потом уходят … куда они уходят? Домой?

Интересно, почему я не думал об этом раньше … ведь в эту так называемую тусовку их влечет одиночество. Или что-то еще, что дает забыть. Забыть что?

А я-то, шут гороховый, думал, что они мертвы. Ну вроде как марионетки прыгают по танцплощадке — все в едином ритме, в одинаковой одежде, с одинаковыми прическами и примерно сходными базарами. Неправда. Это только так кажется, потому что смотреть надо внимательно. А мне мама всегда говорила, что я рассеянный. Поэтому и трояки в школе по жизни хватал.

Они не мертвы. Мертва та музыка, которую они слушают. Вернее, тот шлак, который им предлагают — совсем им мозги загадили. Полный «ноги врозь». А что, после Эллы Попугаевой пошло такое бесполое поколение кастратов — сынков, дочек и внучков. «Папаша заставит весь зал кричать ему «Бис!» Раздолбай на раздолбае сидит, раздолбаем погоняет. Много шума, много модных костюмов и света (с англосаксонской мулькой), и все. Минимум слов. «Я тебя люблю, я тебя убью. Любовь-морковь. Короче, я звоню из Сочи». А ребятушки лет по четырнадцать это слушают и воспринимают за чистую монету. Я знаю — в таком возрасте во все веришь. Вот они и покупаются. А те просто стригут купоны, нимало не заботясь о том, что будет после. Как говорится, у нас теперь страна свободная, не хочешь — не слушай.

Никогда не забуду того, как они себя ведут перед журналистами. Все такие из себя звезды — прям спасу нет, таланты, блин, самородки. А их попсовые хиты забываются максимум через неделю. Особенно поразил эта … беззубая. Мурой себя зовет. Надо же докатиться до такого! Какая-то баба Яга по сцене скачет, шепелявит что-то — и это называется музыкой. А все визжат от восторга.

Черт, представляю, что чувствуют после всего этого настоящие музыканты. И смех, и слезы. Вон, все наши рокеры (правда, они были ими тогда, когда я пешком под стол ходил) по кабакам разным песенки наигрывают — вспоминают былое вместе с, чисто, нормальными пацанами. А может, они уже ничего не чувствуют? Может, они мертвы? Нет, все это бред. Просто устали. Им смена нужна — молодые ребята, которые могут играть и петь не хуже них. Даже лучше.

***

[Первое января, понедельник, ШЕСТЬ ЧАСОВ УТРА. ДК «Юность»]

Все разошлись, разъехались, разлетелись по домам, оставив группу ребят (во главе с Печерниковым) в опустевшем ДК. Как следует набраться им просто не дали — когда делаешь шоу, тогда не до пьянки. Впрочем, как и в любом другом хорошем деле. Домой уехала даже старенькая уборщица и сторож: они сделали это еще с утра. Внуки, как-никак. Именно по этой причине ребятам пришлось убираться самим.

— Ну и гадюшник, — выразил свою мысль Макс. — И как так можно?

Он глядел туда же, куда и все остальные — на гору пивных жестянок. Она впечатляла своими размерами. Впрочем, не только она. Сигаретные окурки валялись буквально повсюду, в каком-то математическом порядке чередуясь с лужами блевотины и пластиковыми баллонами из-под джина с тоником.

— Ты бы лучше сюда посмотрел, — заметил Артем.

Все повернулись туда, куда указывала его рука. Вроде бы ничего, на первый взгляд, обычного не было — просто разбитая бутылка водки. А на ней темнела какая-то жидкость.

— На вишневый сок это не походит, — нарушил молчание Коля. — Тут кого-то пырнули «розочкой», да?
— Получается, что так, — отозвался Рудольф. — Теперь я понимаю, почему на любой дискотеке в центре города существует фейс-контроль …
— И что теперь нам делать? — не понял Арлекино.
— Снимать штаны и бегать, — отозвался дядя Слава. — Ничего ты не сделаешь. Пырнули и пырнули, главное, что не нас и не мы.
— Да как же это так?! — удивился Леша. — А вдруг к нам менты на разборки приедут? А вдруг нашу лавочку вообще прикроют после этого?!
— Не кипятись, дружок. Ты лучше подумай: а что мы вообще могли сделать? Кстати, если мы это уберем (а точнее — выкинем куда подальше), ничего страшного не будет. Ты бы видел, что на концерте «Monsters of Rock» творилось — вообще бы припух, — проговорил Печерников.
— Может, охрану какую-нибудь нанять?
— Запомни, дружок: от дурной башки ни одна охрана не поможет. Никогда. Чего бы ты ни делал.
— Я не хочу, чтобы на моих концертах людей пыряли бутылками, — сказал Паша.
— А с чего это ты взял, что они твои, сынок? Ты вокалист и довольно средненький соло-гитарист. Остальное за тебя делает команда. Вот если бы ты …
— Ну ладно, оговорился … бывает …
— А вот ты не заговаривайся. А то будешь как Даша Расступина: на всех перекрестках орать, что ты звезда и отец русской демократии. Чем это кончилось, ты знаешь …
— Ага. Что-то ее совсем не слышно.
— Ну вот, ты все понял, — дядя Слава улыбнулся. — Никогда не забывай тех, кто с тобой. Ладно, ребята, собирайте осколки, а я пройдусь здесь тряпкой. Потом присоединяйтесь: будем елочку сворачивать …

Вся команда вяло, то и дело спотыкаясь, убирала мусор. Да и это немудрено: они провели на ногах сутки. Причем не просто на ногах, а постоянно нервничая.

— Вовка, а что ты будешь делать, когда домой приедешь? — спросил Паша.
— Спать завалюсь до третьего января, — ответил он. — Мне еще одному челу нужно усилок починить, но он перебьется. Нельзя же всю дорогу бегать …
— Это ты прав. Я, наверное, тоже завалюсь спать до завтрашнего утра.
— А потом?
— Репетировать. Сейчас как раз будет время подходящее: все дрыхнут после праздников, и никому эта дэкашка до поры-времени нужна не будет …
— Хитро. А остальные? Ты у них спросил?
— Колян будет точно. А если и не будет — не беда. Один тут буду тусоваться.
— Ну ты маньяк какой-то! — Тарзан добродушно расхохотался. — Рокеры все крезанутые, или ты один такой?
— Я думаю, они еще более. Думаю, что отвисают день и ночь. Наверное, кайф немеряный.

Тут сзади подошел Рудольф:

— Пашка, когда на репу собираемся?

Арлекино и Вовка понимающе переглянулись и рассмеялись.

— Теперь ты понял, Тарзанище лесное?
— У-у-у!!!
— Рудя, забиваем стрелку на второе число, в одиннадцать утра! Чтоб был как штык.
— Тогда и я буду с вами, — отозвался Леша. — А то че дома-то делать в такую глухопень?

Тут Тарзан безнадежно махнул рукой, повернув голову в противоположную сторону:

— Б-б-л-л-ин, раз такие дела, то я тоже с вами! Буду паять здесь, буду звук делать…
— Прости, парнишка, но место уже забронировано, — спокойно отозвался Печерников. — Но из тебя получится толковый звукорежиссер … да что там режиссер — ты будешь у меня на все руки мастер! Буду тебя учить, как с пультом управляться.

Тут вся команда как-то оживилась — пропала вялость, и остатки усталости словно куда-то исчезли. Артем поставил какую-то очень модную и в то же время красивую композицию, и работа пошла раза в два быстрее. Только и видно было, как отправляются по пакетам пивные жестянки, осколки, бумажки и прочий мусор. Для того, чтобы зал выглядел точно так же, как и сутки назад, им потребовалось часа два — не больше, не меньше (и к тому же, всего-навсего).

Когда весь мусор был вынесен, аппаратура зачехлена, а пол вымыт, они присели отдохнуть. Дядя Слава, по обыкновению, засунул в рот свой извечный «Союз-Аполлон» и слегка прищурил правый глаз.

— Ну, мужики … а все-таки мы — молодцы!

Все согласились. Само собой.

— Ну что, пора бы нам и по домам, а?
— Давно пора, — откликнулся Артем. — Жить здесь я не собираюсь.
— И правильно. Дома тепло, дома кушать есть и все такое … а у меня там сейчас черти что творится, — сказал Печерников. — Уж лучше бы и не приходить …
— А в чем дело?
— Да … долго рассказывать. Когда всю дорогу музыкой занимаешься и ни черта с этого не имеешь, то возникают определенные проблемы. Жена … вообще, женщины — дело тонкое.
— Из-за денег?
— В общем-то да. Это раньше, до перестройки, можно было себе музыкой на хлебушек заработать. Сейчас, как ты сам понимаешь, дело обстоит сложнее … очень долгое время я никому не был нужен. Вот Рустам — он мне помог устроиться сначала в одну кафэшку (я там на клавишах обстановочку романтическую создавал). Потом только я стал заниматься именно продюссерством — так, кажется, это теперь называется?
— Руководил группами, да?
— Ну, этим я занимался и до больших перемен. Просто времена «Лево руля» и «Динамита» прошли, точно так же, как и прошли те времена, когда молодежью кто-то занимался. А ребята, которые достигают определенных вершин в этом бизнесе (раньше этого слова не употребляли так часто, как теперь), частенько забывают тех, кто им помог.
— Это так не только с группами. Часто так бывает везде, — ответил Паша.
— Плохо. Если бы не этот клуб, я бы сейчас совсем голодный ходил бы … а так хоть полтинник в неделю имеешь. Ччерт, пять лет назад ни за что не поверил бы, что это я говорю! Короче — не люблю сидеть дома, ясно? Будем репетировать …

***
Ну что мне сказать? Поднимаемся мы в горку, ребятки. Люди ходят, отрываются и радуются. Со всяким бычьем разобрались, больше на нашей дискотеке никто бутылками не пыряется. Пашка продолжает петь и играть — у него это здорово получается. Впрочем, не у него одного: все это делают здорово. Иногда им приходится репетировать и выступать без дяди Славы, но и тогда они делают класс. Вячеслав Владимирович Вовку так натаскал, что звук у них теперь грамотный — инструменты друг друга не перекрывают. И из зала слышно хорошо. Тарзан Пашке даже примочку какую-то притащил — хорус называется — через нее петь самое оно. Как будто несколько голосов получается.

Пару раз Арлекин и Печерников ходили в какой-то клуб ночной. Как потом Пахан рассказывал, первый раз он только смотрел, а во второй — даже подыгрывал. Публика там, конечно же, еще та — сплошные новые (есть также и русские). Поначалу было стремно: они это все не готовили, Пашка это так, «от балды» играл. Соляк, в смысле. Люди не то, что у нас — все в пиджачках, да на меринах, да со швабрами под мышкой. А дядя Слава пел блатняк, Пахан подыгрывал так, что новые риши его чуть не споили. Конечно, попробуй тут откажись — сразу начнется базар типа: «Ты меня уважаешь?», и прочее. Арлекин рассказывал, его тогда очень яйца сырые спасли — перед выходом выпил парочку и порядок. Хоть бензин заливай, ничего не будет.

Пашке там тяжело пришлось. Думал, поиграл — и домой, к маме. Ага. Щас, домой … посадили его в мерин, и к кому-то на хату — Круга играть под водочку. Совсем, говорит, достали: спой, чисто, «про маму зону три по пять». Может, люди они и неплохие, но музон слушают … не то чтобы плохой. Неискренний он какой-то. Все эти блатные песенки — на один мотивчик, да и рифмы какие-то банальные, что ли. Я даже понимаю, на что они там покупаются: на ключевые слова. Готов спорить на свой микшер — если из песен убрать все предлоги и оставить только ключевые слова, риши все равно будут тащиться.

Да, о чем это я? Если я буду заговариваться, можете меня одернуть: болтлив стал в последнее время непомерно. В общем, Пашка сделал развед-рейд, очень удачный, кстати. Правда, петь ему там не дали, но игре порадовались. А как же — слышать Арлекиново соло и не порадоваться?.. Надо быть полным идиотом. Короче, после того, как он сходил в ночной клуб, вся команда держала совет. Вся команда — это не только группа, но и мы, диджеи: если уж выступать, то вместе. Если дядя Слава сидит на клавишах, то кто будет звук сводить? Хоть это и ночной клуб, а на пульте у них лох какой-то сидит, только портит атмосферу. Значит, хороший звук группы — это по Вовкиной части. Я, Гнус и Темик должны делать звук той музыке, которую будет крутиться с компов. На одной машине я, на другой — Гнус, а на микшере Темик. После Вовки он владеет микшером лучше всех нас. Эх, интересно, какое у них меню по части песен и музыки? Надо бы побыстрее намылить что-нибудь свеженькое: не джанглом же их кормить. В конце концов, не дети же …

А вообще-то поживем — увидим. Чего раньше времени загадывать-то?

— 11 —

[Воскреcенье, первые числа августа, 3:00. «Три кита»]

— Ребята, а сколько лет вы этим занимаетесь?

Этот вопрос задал человек, который здесь был главным. Арлекино видел его пару раз и ни за что бы не подумал, что это существо было хозяином заведения.

Клуб, в котором они выступали вот уже третий месяц, назывался «Три кита». По крайней мере, так гласила неоновая вывеска. Все эти три месяца он не подходил к диджеям и группе, общаясь с ними через Печерникова (оба когда-то вместе учились в школе). А сейчас вдруг решил подойти, этот мастодонтоподобный гигант в костюме от Зайцева.

Раньше Арлекино был просто убежден в том, что чем человек больше, тем он глупее и неповоротливее. Сейчас он понял, насколько оказался неправ. Алик Волоконский (для них — Александр Васильевич, для братвы — просто Кит) поднял этот клуб с нуля, сам. Пять лет назад него не было ни денег, ни знакомых — вообще ничего. Только одна добродушная улыбка, гигантский объем и мозги, соображающие со скоростью восточного экспресса. Как прошлое любого ночного клуба в Москве, прошлое «Трех китов» было довольно грязным и мрачным.

— Вообще-то года полтора, — ответил Арлекино. — А так — всю жизнь.

Кит посмотрел на него в упор и провел огромной ручищей по не менее огромной шее.

— Полтора года? Маловато, конечно, но почтенной публике вы нравитесь, — отвечал он раскатистым басом. — Все приходят посмотреть на вас и послушать тебя. Видимо, все дело в «а так», который «всю жизнь».

Печерников предупреждал, что определить, в каком он настроении, в принципе невозможно. Он мог добродушно улыбаться, а потом неожиданно схватить за шиворот и приподнять над землей. Лицо его при этом будет абсолютно неподвижно. «Его лицо — это маска, глаза — две каменные стены. Но, в общем-то, парень неплохой», — так объяснял этот феномен дядя Слава. Поэтому сейчас Паше было немного не по себе — взгляд Кита буравил насквозь, как бы говоря: «Мальчик, я знаю наперед, что ты скажешь и сделаешь. Поэтому не надо со мной шутить».

— А что не так? — поинтересовался, в свою очередь, Паша.
— Да все в порядке, парень. Только пойми одну простую вещь …

Тут глаза его («две дрели», как называл их Арлекино) тускло загорелись. Паше казалось, что в них мелькали варианты ответов, а он выбирал из них наиболее подходящий.

— … тут ночной клуб, а не рок-тусовка. Спокойное место для спокойных людей. В лучшем случае тут можно играть рок’н’ролл, и то — иногда.

Он слегка развернул свою голову (это было похоже на разворот башни танка).

— Ты меня понял, Павел? Только спокойную, расслабляющую музыку. Люди сюда приходят отдыхать, а не напрягаться. Быстрые композиции запускаешь только иногда, и то — когда видишь, что людям это надо.
— Понятно.

В отличие от ДК, здесь было красиво не только в темноте, но и при свете. Причем было доподлинно известно: обстановку спроектировал сам Кит. Все, начиная от кораллового холла вплоть до стойки бара из красного дерева. И это после пяти лет службы на флоте. На вопрос о том, как ему все это удалось, никто и никогда не скажет ничего определенного. Одно можно утверждать точно: он сэкономил приличную сумму денег на дизайнерской работе, превратив темный и грязный подвал в одну из «звездочек» Арбата.

— Если у тебя будут проблемы, можешь позвать Крамара, — тут он показал рукой в направлении «гримерки».

Она здесь была всего одна, обычно там переодевались стриптизерки. «Идея Fix» являлась первой полноценной группой, которая согласилась играть у них в «Трех китах». Вернее, которую согласились взять в качестве эксперимента — опять-таки, с подачи Кита и в большей степени — просьбы его старого школьного товарища.

Под проблемами Алик подразумевал один очень надоедливый тип людей, которые, приняв внутрь изрядное количество водки, проявляли излишее внимание к музыкантам и стриптизеркам. Впрочем, они никогда не желали ничего плохого — просто мешали работать тем и другим. Вот тогда и приходил на выручку Крамар. Вообще-то его звали Костя, но почему-то к нему приклеилась эта кличка. Это был мужчина лет тридцати — никому никогда и в голову бы не пришло, что этот невысокий человек — профессиональный (в прошлом) боксер. Впрочем, он хорошо разбирался и в восточных единоборствах, поэтому Темику было с кем поговорить.

Вся команда попала туда только после того, как там побывал Арлекино и Печерников. И то, это случилось лишь после того, как Александр Васильевич побывал в ДК — дядя Слава насилу вытащил его из «Трех китов». Как ему это удалось, до сих пор остается загадкой, но все-таки удалось. Обычно такие люди, как Алик Волоконский, бывают сильно заняты. А он как-то выбрал время и пришел.

Раз уж вся семерка нашла себе работу в этом ночном клубе, значит, Алику они понравились. Как объяснял потом сам Печерников, Кит тоже когда-то был музыкантом. Саксофонистом. Паша и остальные сильно удивились, когда в один прекрасный день (если точнее, в одно прекрасное утро) переступили порог «Трех китов», и получили первое задание — настроить аппаратуру и как следует поработать со звуком. Настраивались почти весь день: больше всего проблем было с инструментами. Тяжелее всего приходилось Коле — он должен был работать с совершенно незнакомой ударной установкой. К тому же у Паши не было приличной электрогитары, и переходить сразу на здешнюю — занятие довольно неблагодарное. Особенно, если на привыкание отведено часа три-четыре.

Одним словом, за всю игру ни одного тухлого яйца им не досталось. Паша играл на гитаре не первый день, да и Коля не подвел — просто он привык без ошибок отбивать ритмы за долгие часы репетиций. Рудольф оказался на высоте, Леша пару раз ошибся, но незаметно для всех (он сам потом честно признался). Диджеи сначала немного напутали с музыкой, за что Александр Васильевич их чуть не выгнал: шутка ли — поставить брэйкбит в самый неподходящий момент? Учитывая то, что для современных направлений там подходящих моментов вообще не было.

Но как же ребята тянули этот день! Ближе к шести часам у всех тряслись руки, даже Рудольф попробовал закурить (его прямо там же чуть не вытошнило). Гнусу, Максу и Артему было не лучше, но все же как-то спокойнее. Коля постоянно оглашал полупустой зал раскатами барабанной дроби, что-то подкручивал, опускал и поднимал кресло, критически осматривал палочки и перематывал их изолентой. Рудольф вообще воткнул бас в микшер, одел наушники и сидел в позе лотоса, как заправский монах из Шау-Линя. Арлекин и Печерников отстраивали гитару, Леша, приняв соответствующую позу, на пару с Рудольфом повторял ритмы …

От выступлений в «Юности» это отличалось тем, что люди были спокойнее. Это во-первых. Во-вторых, большинство находящихся здесь просто ели и пили, и группа служила лишь необходимой декорацией. Поначалу на них даже не обращали внимания. В принципе, «Идее Fix» можно было бы и вовсе не приходить, но так захотел Кит. «Живая музыка — это ключ к живым людям, к их денежкам — в особенности. Запомните это, парни».

***

Все было, как обычно. Полумрак бара чуть разбавляли огоньки неоновых ламп — красных, голубых, белых. Гнус поставил спокойную, расслабляющую музыку. Арлекино отдыхал, сидя за маленьким, уютным столиком, потягивая газировку и жуя бутерброды (причем совершенно бесплатно). Очень хотелось пива, но Паша не мог: от лишней дозы алкоголя терялась координация и слегка заплетался язык. А играющему соло и одновременно вокалисту этого никак нельзя. В конце-то концов, работа такая. И, как полагается на хорошей работе, пить строго возбранялось. «Пить будешь в другом месте и с другой группой», — выставил условия Печерников.
<br
Он рассеянно наблюдал за пузырьками газа, которые поднимались от донышка к серебристой поверхности. Как всегда, он думал ни о чем — просто "вникал в пространство". Оно ему нравилось, но в последнее время успело надоесть. Когда приходишь в такое место раз в году, можно наслаждаться и даже впасть в романтику, но когда это происходит два раза в неделю …

Таня куда-то уехала. В другой город. Почему-то она не удосужилась оставить адреса, даже не позвонила. Паше думал, что она просто не успела этого сделать. Вообще-то он привык мыслить вариантами, где одновременно присутствовало несколько "если" и чуть больше "то". "Если она уехала и не предупредила, то просто не успела, — думал Арлекино. — Но, с другой стороны, если она уехала и не предупредила МЕНЯ, то, значит, я ей не очень-то нужен …"

И чем больше он размышлял над этими "если", тем больше получалось ответов. Не слишком приятных.

— Пахан, кончай впадать в маразм, — произнес он отчетливо.

Впрочем, его голос потонул в полумраке клуба. Как и любое проявление эмоций в общественном месте.

Он как раз дожевывал бутерброд, когда к нему неожиданно подсела девушка.

— У вас не занято?

Он слегка поперхнулся и чуть не выплюнул остатки хлеба с колбасой и сыром в бокал с газировкой. Впрочем, на его месте так сделал бы любой: она была очень красивой. Даже слишком красивой для того, чтобы это было правдой.

— Я прошу прощения, — отозвался Паша, когда дожевал. — Это мой бутербродный кашель. А так у меня свободно, — тут его рот растянулся в Фирменную Улыбку Арлекино.

Девушка, в свою очередь, тоже улыбнулась ему. Такой притягивающей копны светлых волос, такого приятного лица и таких странных зеленых глаз Паша в природе еще не встречал. Разве что в фильмах, и то — с большой натяжкой.

— А при каких симптомах проявляется твой бутербродный кашель? — поинтересовалась она.
— Хм … когда происходит что-то необычное. И как раз тогда, когда я этого не жду, вот прямо как сейчас.

Тут он окинул взглядом весь зал, и с удивлением обнаружил — кругом было полно пустых мест. Или мест, где сидели дяди крупного телосложения (и, как правило, щедрого финансирования). С чего бы это ей вздумалось сесть рядом с мальчиком в тельняшке и дешевом пиджаке сверху?

— А что, мой приход получился таким уж неожиданным?
— Вообще-то да, — он еще раз посмотрел на нее. Казалось, слово "красота" каким-то непостижимым образом ожило и явилось к нему, прямо за столик. — Обычно ко мне девушки не подсаживаются. Особенно такие красивые, как ты, — тут он опять улыбнулся. — Кстати, меня зовут Паша.
— А меня — Лика.
— Мне всегда было интересно: как имя Лика выглядит полностью?
— Анжелика. Правда, пошло?
— Ну … разве что самую малость. Ангелы сюда редко залетают. Но уж если и залетают, то надолго.
Сослил, да? — она обиженно нахмурилась.
— Каждый понимает в меру своей испорченности. Я ничего обидного не имел в виду … просто у меня лицо такое.
— Какое?
— Э-эм … всем кажется, что я шучу. А я не шучу.
— Ладно, проехали, — она опять улыбнулась. При этом Паша почувствовал себя так, как будто бы через него пропустили сотню-другую вольт. — Что ты здесь делаешь?
— Если в данный момент, то то же, что и все. Отдыхаю.
— А если не в данный момент?
— Можно, я отвечу на этот вопрос не словом, а делом?
— Это как?
— Через пятнадцать минут ровно. Только обещай мне, что не уйдешь отсюда …
— Вообще-то просить женщину что-то обещать — дело неблагодарное, но я все равно никуда не тороплюсь.
— О’кэй. Я тогда допью свою газировку, выкурю сигаретку (только никому не говори, я бросил) и кое-куда свалю. Ненадолго. Обещаю — абсолютно точно — ты меня увидишь и услышишь. Договорились?

Лике даже интересно стало. Обычно она коротала долгие и бесполезные вечера в подобных местах, и часто к ней подсаживались мужики. Они были разные, но в чем-то обязательно похожие: все хотели от нее одного. Некоторые даже так прямо и говорили, но тем приходилось сразу давать задний ход. Многие намекали, Лика с ними вела довольно скучную игру, которая неизбежно заканчивалась одним (я сегодня очень занята я на секунду отойду меня заждался муж парень телохранитель и т.д.). Были и мальчики. Но те были слишком глупы для того, чтобы играть с ней. Хотя и попадались «очень даже ничего». Видимо, Паша был одним из них … но что-то не укладывалось в систему. Во-первых, его странный тельник, поверх которого был надет пиджак, довольно похабный. Во-вторых, джинсы и кеды. Большинство мальчиков, которые могли ходить в клубы, было одето иначе. Но, самое главное, в глазах его не угадывалось того отвратительного кобелиного огонька, который всегда горел у мальчиков и мужиков. Только интерес, и, похоже, интерес неподдельный. К тому же он загадал какой-то ребус, который никак не хотел решаться. Что это значит — «не словом, а делом»? Первое, что приходило в голову — парень был официантом. Но одежда не подходила. Уж больно странная. Может быть, это был диджей? Но они никогда не покидают своего места в клубе. Хотя он вполне мог бы …

Она закурила. Ей очень хотелось домой, но дома было скучно. Каждый вечер (точнее, каждую ночь) Лика ходила куда-то, каждое утро возвращалась, но скука ее просто съедала. Лике не нужно было работать — ее по полной программе обеспечивал муж. Хороший человек, имеющий довольно высокое положение — неважно, какое. Да она сама не очень хорошо понимала, чем он занимался …

Скука. Они решили отдохнуть друг от друга (где-то вычитали, и теперь жили как истинные европейцы).

Внезапно ход ее несколько скучноватых мыслей прервала тишина. Музыка куда-то плавно уехала, вместо нее она услышала звуки подстраиваемой гитары, гитаре вторил бас. Это продолжалось минуты полторы, и она краем уха слышала, как обеспокоенно залопотало вокруг нее пространство «Трех китов».

— ВЫ КАК ХОТИТЕ, ЛЮДИ ДОБРЫЕ, А МЕНЯ СЕГОДНЯ ЧЕГО-ТО НА БЛЮЗ ПОТЯНУЛО …

Этот голос был ей уже знаком, и Лика с удивлением стала искать его источник. Поиск длился недолго: она увидела группу ребят с инструментами на импровизированной сцене прямо посреди бара. Когда Кит планировал этот ночной клуб, он специально решил сделать нечто вроде сцены (круглой формы), по краям которого располагалась бы питейная секция. На самом деле он тогда не предполагал, что там кто-то будет выступать: эта сценка была сделана специально для стриптизерок.

Лика была поражена, хотя и видела такое довольно часто.

— Я ПОСВЯЩАЮ ЭТУ ПЕСНЮ ВСЕМ ЖЕНАМ НА СВЕТЕ, — продолжил Арлекино. — А ТЕПЕРЬ ХОРОШ МНЕ ТРЕПАТЬСЯ, ВСЕМ ДОБРЫЙ ВЕЧЕР И ПОЕХАЛИ, ЧТО ЛИ …

… Паше очень нравились слегка циничные блюзовые тексты, но еще больше — проигрышы между куплетами. Раньше он их немного боялся (часто ошибался), а теперь ловил себя на том, что мог одновременно вести соло-партию на гитаре и петь. Он никогда не пробовал делалать это на публике … за исключением этого дня. Видимо, его вдохновила странная девушка. Лика. Неважно …

Когда ты уйдешь …

… небольшой бокс между двумя радостными оккордами …

Совсем далеко-уо-у …

… зал оживляется … ну конечно они слушали и слушают «Воскресенье» …

Я выпью вина — мне станет легко …

… еще один бокс … блюз без боксов — это как пиво без градусов …

Потом закурю и вы-ы-пущу ды-ым
Как в кайф иногда побыть холостым.

… и тут вступает Леха, Рудька и Колян, а зал в покате: женщины — особенно.

Дом станет моим, моей и кровать …

… люди — особенно мужики — начинают ухахатываться, одновременно пытаясь пить пиво и курить … еще пассаж …

Я буду лежать и пеплом сорить …
И мне наплевать на все, что было твоим —
Как в кайф иногда побыть холостым.

Довольно продолжительный проигрыш, как раз вступает Вячеслав Владимирович. Не, все-таки он клевый клавишник. Так здорово раскладывает блюз по всей клавиатуре …

… Лика смотрела на это с удивлением. Ей не раз приходилось видеть музыкантов в ночных клубах, но только немножко другого профиля. Обычно это были довольно симпатичные молодые люди, которые просто танцевали под фонограмму. И, естественно, ни один не держал в руках инструмента. А эти ребята играли, причем делали это довольно-таки хорошо. По крайней мере, ей это нравилось. Остальным, похоже, тоже. Самым удивительным было то, что Паша был молодой. И его понимали все эти взрослые мужчины с подругами и женами. А ведь частенько было так, что группа до седьмого пота трудилась где-то в уголке бара, а их игру никто не замечал: вроде бы как играет — и ладно. Обстановочка. С этой группой было все немного по-другому. Казалось, это не они пришли в клуб играть, а все пришли в этот клуб послушать их.

И вещи твои покинут мой дом
Помада, духи — все исчезнет, как дым
И в драной джинсе я пою этот блюз
КАК В КАЙФ ИНОГДА ПОБЫТЬ ХОЛОСТЫМ.

Тут Арлекино демонстрантивно поднял гитару и слегка распахнул полы своего синего пиджака. Джинсы под ними были и вправду слегка рваными (как раз повыше колен).

— У МЕНЯ ДЖИНСА РВАНАЯ ПОТОМУ, ЧТО ОНА ЕЕ НЕ ЗАШИЛА.

… надо бы завязывать с этими экспромтами по ходу …

Когда он закончил, раздались не то чтобы овации, но уж по крайней мере не те жиденькие хлопки, что были в первый раз. Наверное, самое страшное — бояться выступить часов шесть подряд, готовиться и ждать, а затем после выхода просто нарваться на жидкие хлопки … Но сейчас все было по-другому. Люди были довольны и требовали еще. Ну что ж, раз они требуют — значит, надо играть. Сейчас Печерников и все остальные играли безо всякой определенной программы, просто музыку. Эти достаточно длинные медленные проигрыши служили «Идее Fix» возможностью хорошо подумать, что же играть дальше. А Арлекино в это время вспоминал текст песни, что было всегда кстати: нет ничего хуже, чем запнуться перед придирчивой аудиторией.

А слушатели танцевали. Пашины пальцы бегали по грифу клубной гитары, извлекая из нее незамысловатые пассажи, он почти не следил за ними: все получалось как-то отдельно от него. Все-таки не зря его Печерников натаскивал.

***

Арлекино поставил клубный «Ibanez» на специальную подставку и бодрой походкой направился к своему столику, где его ждал очередной бутерброд с газировкой и Лика.

Он просто сел рядом и посмотрел на нее. По усталому лицу струился пот, а руки едва заметно подрагивали.

— И давно ты так выступаешь?
— Вообще-то давно, а здесь вот уже третий месяц будет.
— У тебя неплохо получается, знаешь? А почему ты ничего не хотел мне сказать?
— Хм … хороший вопрос. Просто люблю делать сюрпризы, вот и все. А что, не получилось?
— Получилось. И что, так и выступаешь здесь за стакан газировки и бутерброд?
— Да нет. Не люблю говорить о деньгах, но я их тут зарабатываю. А это так … чтобы держать себя в форме. Соловья баснями не кормят, правильно?

Она немного помолчала, глядя куда-то в сторону сцены.

— Ты только не думай, что наша группа — только моя заслуга. Просто я все время на виду, поскольку вокалирую. Самый главный у нас — вон тот парень в джинсовом комбинезоне. Наш звукооператор. Вовка.
— А что он делает?
— Да в общем-то ничего особенного. Создает качественный звук. Так хорошо сводит каналы, что слышно всех: и меня, и Рудольфа, и дядю Славу с Коляном.
— А это кто такие?
— Рудя — наш басист. Просто гений, потому что … потому что у него бас без ладов. Дядя Слава — офигенный клавишник, звукооператор и вообще — наш художественный руководитель. Короче, знает, что и где надо петь. Коля — просто ударник. То есть не просто ударник, а ОЧЕНЬ ХОРОШИЙ УДАРНИК.
— А остальные?
— Диджеи? Ну, Макс, Гнус, Артемик и Вовка … они тоже клевые ребята. Свое дело знают. Ставят музыку тогда, когда это нужно, и причем — совершенно ненавязчиво. Создают атмосферу. Тебе здесь нравится?
— Да, наверное. Просто в своей жизни я много где побывала … но здесь как-то теплее, чем везде. Тебе когда выступать?
— Теперь еще нескоро. Часа через полтора, а что?
— Мне домой пора, — она улыбнулась. — Хочется спать.
— Да, мне тоже порой хочется спать. Я и сплю иногда в гримерке, но часто просто жду своего выхода. Ты же понимаешь … все никак не могу привыкнуть, хотя занимаюсь этим уже года два. Что ж, удачи. Ты еще приедешь сюда?
— Не знаю, — она снова улыбнулась. — Если не забуду, как сюда ехать. Таких клубов ведь по Москве много.
— Согласен. Но «Три кита» — это отдельная история. Ладно, я, пожалуй, пойду в гримерку … кстати, у тебя нет такого желания — дать мне свой телефон? Ну, так, на всякий случай …
— Всякий — это какой?
— Ну, например, вдруг тебе захочется устроить дома вечеринку с живой музыкой. А музыканты будут цену ломить. Между прочим, я и денег с тебя не возьму, и музыкальное сопровождение будет — дай бог.
— Я подумаю …

С этими словами она встала со своего места и удалилась в неизвестном направлении. Пашке очень хотелось ее догнать, но он не посмел. «В конце концов, может быть, она снова придет сюда. Да и кто я такой, чтобы …»

… Три часа ночи. Люди, в «Трех китах» до сих пор находившиеся, можно было условно разделить на три категории: пьяные, мертвецки пьяные и смертельно пьяные. Несмотря на то, что ребята работали здесь около трех месяцев, им приходилось особенно тяжело в эти часы. Рудольф, например, хронически хотел спать, и делал это при любом удобном случае. Его можно было застать спящим абсолютно везде: в гримерке, за каким-нибудь столиком в положении сидя и «мордой в салате». Арлекино лично видел его, беззаботно похрапывающим в туалете на сливном бачке, когда зашел туда по понятным причинам. Леша излишней сонливостью не отличался, но порой впадал в такой транс, что Пашке приходилось одному проигрывать его ритмы и свои соло. «Продюссера» в лице дяди Славы Печерникова не в чем было упрекнуть, кроме одного: время от времени он пропускал стопку-другую водки. Поскольку работали всю ночь, стопок-других набиралось на добрый литр, а уж как набирался художественный руководитель … как следствие — почти полная бесполезность ветерана отечественного рок’н’ролла в плане клавиш. Колю позднее время не смущало нисколько: будучи постоянно на взводе, он не испытывал потребности спать. Частенько Паше приходилось устраивать акустические концерты — как по «техническим причинам», так и просто по заявкам почтенной публики. Диджеям время суток было глубоко безразлично, поскольку ночная жизнь и привычка не спать давным-давно стала нормой. Некоторые из «Идея Fix» завидовали им: они могли спать, сменяя друг друга по очереди — и не делали этого …

… Было три часа ночи. Арлекино только что отыграл последнюю песню на этот день. Устало привалившись к стойке бара, он тупо смотрел на подиум. Как раз дежурил Гнус, ведь именно он сопровождал музыкой стриптиз-отделение. Паша знал каждую из них в лицо, и уже не первый день, но все равно не мог понять: почему каждый раз, когда Оля, или Наташа — неважно, кто — выходят на сцену, они такие разные. Вроде бы спокойно обмениваешься ничего не значащими фразами в гримерке, и прекрасно знаешь, что знаешь ее как облупленную (и она тебя — тоже) … но когда Гнус заводит что-нибудь расслабляюще-подвижное, а Вовка делает такой свет, что не опишешь словами — ты не можешь есть и пить. Ты просто смотришь и возбуждаешься. И восхищаешься. И удивляешься. И еще черт его знает какая метель задувает в голове. Самое смешное, что ближе к шести часам, когда самых безнадежных завсегдатаев пинками выгоняет Крамар, ты прощаешься с той же Олей, или Наташей — и странное дело! Никакого волшебства, все по-утреннему серо и буднично, и гаснут лазеры, и грязная полоса смытого грима навсегда уходит в пол душевой. Часть этой ночи, этого выступления можно прочитать в их усталых глазах. Паша хорошо понимал: просто раздеваться и танцевать — не одно и то же. Та женщина, в которую он вперил свой взгляд, не просто танцевала … она пела в танце. Все ее движения, ее походка, ее взгляд были одной песней. Точно так же, наверное, некоторые из песен Паши становились танцами.

— Сколько ты стоишь, детка? — пьяный возглас резанул по ушам, вызвав дрожь воды в бокале. Конечно, в «Трех китах» такая реакция на стриптизерок не являлась редкостью, но только не на нее. Она не обратила внимания. По крайней мере, сделала вид.
— Я спросил, сколько ты стоишь, СУКА?! — Паша повернул голову у существу, которе исторгало из себя эти фразы.

Вроде бы ничего особенного: малиновый пиджак, волосы ежиком, поросячьи глазки и перстни-печатки. Он не знал его имени, знал только кличку — Волкодав. Он не раз доставал и его (а Мурку смогешь а ты че меня не уважаешь не пьешь со мной денег заплачу только Мурку сыграй падла шарманщик клоун хренов мы еще встретимся).

И Пашу взбесило это существо — впрочем, не столько оно, сколько его собственное бездействие. Надо сказать, что хоть Арлекино и был симпатичным, и поющим, и играющим — но никогда в своей жизни он не был героем. И он прекрасно помнил тот вечер когда …

… когда возвращался домой один, теплым осенним вечером. По случаю теплой погоды на улицу выползла шпана, изрядно выпивая, изрядно портя симметрию своих лиц. Честно говоря, тогда Паше было глубоко положить на то, чем она там занималась. Вдруг впереди себя он увидел довольно прилично одетого, но дохлого на вид молодого человека, ведущего непринужденную беседу с довольно симпатичной ( насколько это было видно в темноте) девушкой. Если тщательно отфильтровать мат, то получится разговор был приблизительно таким:

-Я с тобой, придурок ты …., больше не общаюсь. Для меня ты ноль.
-Да, но зачем надо было такую …… творить ?! Вот я сейчас возьму и …… тебе разобью!
-Да разбей , ….., разбей!

Все это происходило уже позади него, поскольку шли они достаточно быстро, едва увидев его. И позади Арлекино послышался характерный стук, когда один человек бьет другого. Не такой звонкий, как в кино, а такой глухой, отвратительный, подлый стук. Паша резко остановился и развернулся по направлению к ним. У него было чертовски жгучее желание — пойти и так отметелить этого молодого «человека», чтобы тот уж больше и не встал. Приговаривать при этом, как ковбой из вестерна, сокрушая его ребра, зубы, нос …

Но он этого не сделал. Паша хотел, очень хотел крикнуть ему : «Хей, ублюдок, а слабо теперь справится со мной?»

Но он не крикнул. Просто пошел себе мимо. Как добропослушный гражданин города Москвы …

… а существо с заплывшими жиром глазками уже влезло на подиум. Гнус приостановил музыку, а прожектора застыли в немом испуге. На глазах почтенной публики («при всем честном народе» тут вряд ли уместно) он грубо обнял девушку на сцене. Самое главное — Крамар не бросился никого защищать. Повисла «музыкальная пауза», которую прервал один-единственный возглас:

— Эй, отморозок, тебе что, больше всех надо?! — тело била подлая нервная дрожь, а где-то в глубине живота клокотал страх. Но сознание того, что просто так этого оставлять нельзя, подгоняло вперед.

Кто-то допивал свой коктейль, а кто-то доедал очередное блюдо. Безразличные струйки дыма поднимались вверх. Однако вопрос, словно пощечина, остановил нечто в малиновом пиджаке.

— Или ты оглох, что ли?! — уверенность постепенно крепла.

Потные, пахнущие перегаром объятия ослабились настолько, что она смогла вырваться из них и убежать. А ведь это самое главное. Теперь все внимание человека, которого почему-то не остановил Крамар, сосредоточилось на парне в нелепом пиджаке и тельняшке. Он медленно спустился со сцены. Время слегка приостановило свой бег. Краем глаза Паша видел, как оттаскиваются в сторону столики — те самые, которые были близко к сцене. Нетрезвой, петляющей походкой человек направлялся к нему.

— Так, все спок …

Раздался оглушительный хлопок. Внезапно мир вокруг Паши потерял свои привычные очертания, в глазах потемнело. На коричневатом фоне он различал только «искры» и смутные очертания зала. На губах — солоноватый привкус крови. Боль приходит потом.

— За блядь полез вступаться, манекен?! Тельник нацепил — и можно крякать, да?! Да у нас на зоне …

Вспышка боли, вспышка искр снова. Арлекино не успевал набрать воздуха в легкие, и сразу же получал еще серию ударов. Он не успевал подняться с пола, его пинали, словно футбольный мяч, из одного угла в другой.

— … опускают …

Он закрывал лицо и живот руками — и получал удары по почкам. Он хватался за ноющие бока …

— … клоун …

… и тут же ловил кулаки лицом. А все стояли, сидели и смотрели на новое шоу, под пиво. «Муз-ринг». Постепенно сознание, и не было уже сил, чтобы прикрываться. Да что там прикрываться — не было сил соображать, насколько это все серьезно и глупо. Когда эта туша шла ему навстречу, Арлекино знал, чем все кончится. Поражение. Конечно, соотношение сил вряд ли можно было назвать одинаковым, но для того, чтобы просто постоять за себя, вовсе не обязательно иметь такие же габариты, как твой противник. Нужно просто переплавить весь свой страх в кулаки, придать ему новое качество. Паша этого не знал — а если и знал, то лишь в теории, а как известно, теория без практики мертва. Но все-таки нужно отдать ему должное: Арлекино ни разу не вскрикнул и не просил не бить…

То, что происходило дальше, Паша почти не помнил — были какие-то люди, оттащившие его в гримерку, кто-то упорно поливал его водой, кто-то предлагал выпить для профилактики. Одно он помнил точно: никто не сказал ему «спасибо».

***
Ну что уставились-то так, а? Слушатели, блин, почтенная публика. Может, вам еще автограф дать? Не, с Арлекином-то все в порядке, двух зубов только не хватает, и рожа на помидор смахивает. Как ему глаза не выбили с этими очками — до сих пор удивляюсь. Полежит с недельку дома, отойдет малость — и снова на подиум. Вот я думаю, зря нас туда угораздило. А с вами-то чего произошло? Значит, как песенку задушевную спеть или выпить на брудершафт — это мы с Пашей завсегда друганы закадычные, а как телом своим закрыть ото всякого бычья — стоим, смотрим? Да, хороши вы, ничего не скажешь. Да и я тоже хорош, не прощу себе этого никогда. Испугался сильно. Ведь слабаки всегда всего бояться. А Крамар впрягаться не стал, потом даже объяснил, почему. Шибко крутым тот малый оказался, вот и все. Попробуй тронь его, кабаноподобного — через пять минут соберется братва, и камня на камне не оставят. Не то что кого-то там в живых. Хорошо, что Темик вовремя подоспел, даром что спортом занимается. Нет, вы уж не подумайте ничего такого плохого: просто за Пашку Темик голову оторвать может. Друг все-таки. Правильно кто-то сказал, что друзья познаются в беде.

Я-то сам никогда драки не любил — ни смотреть, ни участвовать. Но на то, как наш Артемий работал, было любо-дорого смотреть. Волкодав не мог пинать Пашку все время, ну и решил сделать себе передышку. А все вокруг стоят, смотрят — видать, продолжения увидеть захотелось. Картина Репина маслом: подходит наш Артемий к нему, значит, спокойненько так прокашливается … почему я сказал — картина Репина? Да очень просто. Волкодав и Темик немного по весовым категориям не стыкуются: этот бычара раза в два повыше и раза в три пошире, чем он. Так вот, прокашлялся Темик, легонько так его в плечо толкает, а он почему-то падает. Волкодав, конечно же, не врубается, с кем связывается — думает, если росту мало, значит все можно. Ну, Артемий и говорит ему, мол, раз с Пашкой совладал, пусть с ним попробует разобраться. Тот ухмыляется и без лишних вопросов впендюривает с правой. Естественно, промахивается. Тема стоит, спокойный как танк, он у нас мастер уворачиваться. Волкодав не понимает, в чем дело — может, промахнулся — противник-то махонький. Само собой, пробует еще раз, а Тема как волчок вертится, и все серии ударов мимо. Волкодав злится, потеет, пытается его достать — и все без толку. Размахивается он напоследок, бьет, и вдруг сам по себе падает. Только он встает, а Тема ему с ноги по черепушке, вполсилы примерно ка-ак саданет! Ну, ясное дело, с одного удара быкам ничего не бывает, но разозлился он капитально. А этот боец делает ему элементарный бросок через бедро, и переходит на удержание. Волкодав внизу, под Темиком — ни дохнуть, ни пукнуть. Мне он как-то показывал это удержание: чем больше дергаешься, тем хуже. Все равно что голову с шеей в тиски зажать — то же самое и с Волкдавом стало. А толпа на это дело смотрит, по-моему, кто-то уже на деньги спорить стал, кто выиграет. Мне Артем часто рассказывал, что главное в этом деле — не масса и даже не сила, а способность направить чужую силу в нужное русло. Так и получалось: Волкодав в свои удары всю силищу вкладывал, а Темик вовремя их перехватывал и направлял эту тушу по нужной траектории. Получалось, чем сильнее тот бил, тем больнее ему было падать. Кучу ударов тот вообще зря сделал, только без пользы силу тратил. Само собой, изматывался. А Темик если и напрягался, то очень мало и в нужный момент. Ну и уделал он его, я вам скажу. Просто праздник какой-то. Только знаете, осадок очень неприятный остался.

Понятное дело, «Идея Fix» работать там не будет очень долго, если вообще будет. Да и диджейский состав тоже теперь побаивается: эти гориллы просто так никого в покое не оставят. Подкараулят где-нибудь в подворотне, и поминай как звали. И самое главное, никто не знает, когда именно. У Печерникова с Волоконским разговор был долгий и неприятный, у нас с Печерниковым — еще дольше и еще неприятнее. Начал объяснять нам, сколько дней он Алика уговаривал пустить нас на площадку и как долго фанера над Парижем летает. Как будто мы все полезли вступаться за эту, на подиуме. Как будто бы мы всем составом Волкодава фигачили. Хорошо, что он Арлекина отчитать не догадался. Впрочем, не сомневаюсь, что и до этого дело дойдет. Когда синяки да порезы заживут. Темика, конечно же, он обложил по полной программе: объяснял ему обязанности диджея и обязанности охраны. А он как будто бы виноват, что этот Крамар сдрейфил … Потом, конечно, дядя Слава чуть-чуть обороты сбавил, даже извинился — но похоже, придется нам в скором времени менять место работы. Я даже знаю, на какое именно. Тут еще тоже новость — Рустам звонил Гнусу. Говорит, совсем труба, ребята — дискотека загибается. Думал, некоторое время обойдется без нас. Типа, имя и репутация сделана, и народ должен валом валить. Ага, щас!! Три раза … поставил за пульты лохов каких-то, и началось. Братки жалуются — блатняка нету. Неформалы жалуются — нету «ДДТ», «Алисы», «Кино» и прочего. А откуда ж им взяться — нас-то нет.

Вот и расходиться стал народ потихонечку. Одни подростки с малолетками остались, да быки наведываются местами. То есть, тот же ситуэйшен, что до нас. Естественно, Рустаму бабки почти не капают, а плата за аренду идет и идет … впрочем, так и должно быть, а как иначе-то? Когда лохи за дело берутся, оно так и получается: никакого доходу, расходы одни, блин. Или я — не Макс.

В общем и целом — у нас пока затишье. Лакомый кусочек под названием «Три кита» теперь работает так же, как и раньше: никакой живой музыки, один стриптиз. Артемик, Гнус, Вовка и Пахан сидят дома — первые трое потому, что делать нечего (а скорее всего потому, что немного боязно). А я даже учиться начал, знакомые удивляются. Парадоксы, парадоксы.

— 12 —

***

Все думали — пройдет полторы недели, синяки и шишики Арлекино заживут, и все встанет на круги своя. Коля будет отбивать свои ритмы, Рудольф — по-прежнему стоять на басу, а Макс — составлять программы, заводя почтенную публику. В принципе, весь состав, как музыканты, так и диджеи — были готовы к бою в любое время суток. Все, за исключением самого Арлекино. Внешне ничего страшного не произошло, и Паша отделался лишь незначительными царапинами, правда, пару дней он вообще не мог свободно передвигаться. Как и полагается настоящим друзьям, его навещали, звонили, справлялись о делах — сначала это была «Идея Fix» , затем Артем с Максом. Паша никого ни в чем не винил, с охотой разговаривал, отвечал на вопросы, расспрашивал о делах — о том, как продвигаются дела в ДК, какие люди туда ходят и что говорит Печерников.

Но по-прежнему не получалось. Каждый раз, когда он брал в руки гитару, перед глазами снова и снова всплывала пьяная физиономия в малиновом пиджаке. И толпа, равнодушно взиравшая на разборку с высоты своих столиков. И та ее часть, которая не просто была равнодушна — смотревшая на драку с интересом, делающая ставки. И гриф клубной гитары начинал невыносимо жечь руку. Идеально отстроенный инструмент фальшивил, хоть такого не могло быть в принципе. Он не играл — он лишь упражнялся, боясь потерять форму. Заученные гаммы и пассажи не хотели переходить в импровизацию, и дело было не в руках, и винить в этом гитару было бы глупо. Импровизация начиналась в сердце, а там творилось нечто непонятное. Он пробовал петь, но вместо песни получалось козлиное блеянье — надо сказать, очень чистое блеянье. Самые простые вещи Паша пропевал невыносимо плохо, настолько, что хотелось плакать, или нырнуть вперед головой с балкона. Родители, которые всегда сомневались в его музыкальной карьере, читали ему длинные лекции по поводу и без. Весь смысл этих речей сводился к тому, что если Паша будет и дальше «заниматься всякими глупостями», то никогда не окончит институт. А если никогда не окончит институт — не устроится на хорошую работу, а если не устроится на хорошую работу — то будет как дядя Слава Печерников: завершит свою жизнь одиноким, нищим и никому не нужным плохим музыкантом. Арлекино терпеливо выслушивал поучения, молча кивал, безразлично соглашался, равнодушно учился и редко брился.

Он даже сделал вылазку на дискотеку в ДК, но то, что там происходило, не радовало его. А происходило то же, что и всегда: люди веселились, танцевали, обнимались, целовались — все то, что и положено делать на дискотеке. И ребята держались молодцами, с удовольствием вкалывая. Арлекино заметил, что реакция их на того же самого Муру была абсолютно такой же, как и на его собственные живые выступления. Раньше он наивно полагал, что его воспринимают как-то по-особому, но нет, он ошибался: точно так же, как и работников эстрады. Попса пользовалась, кстати, большей популярностью, и это ввергало его в еще большую меланхолию.

С ним пытались говорить, но все было без толку. Ребята из группы не могли найти нужных слов, чтобы «раскачать» Пашу, поскольку не совсем понимали суть его проблем, а если кто и понимал — не мог найти нужного слова. Печерников, казалось, провалился куда-то и не звонил, не показывался. Может быть, решил заняться чем-то более выгодным, нежели раскруткой начинающей группы? По большому счету, он взялся за это дело, не понимая его до конца, надеясь на случай. Но, как всегда это бывает, случай почему-то не подворачивался.

Все думали — пройдет полторы недели, и Арлекино снова начнет играть и петь. Но прошел месяц, второй, третий — а Паша все не пел, не играл, не приходил и даже не позванивал, как обычно. Первое и единственное его появление в ДК повергло в шок всех его товарищей по площадке. И единственное, что напоминало ему о том, что он — Арлекино, был «Ibanez», родной, японский, который почему-то никто не требовал назад, хотя он стоил кучу денег. Может быть, таким образом Кит решил возместить ему ущерб? Гитара пылилась в углу, словно издеваясь над ним, раздражая глаз своей серебристо-синей расцветкой. Редко кому удавалось вызвать Пашу на откровенность, но в то время, «когда все было хорошо», он частенько говорил, что в нем живут два человека, один из них — музыкант, а с другим все в порядке. Так вот, первый медленно умирал, потому что второй почти убедил его в бессмысленности всех его начинаний. «Ну что тебе это даст, сам подумай? Известность, которая постоянно спит с другими? Ты уже пробовал быть ей верным — а ей нравится все новое. Денег? Нет, не этого ты хотел. Хорошее дело, от которого ты ловил кайф? Не смеши, ты сам препарировал его, ты видел, что это такое. Может, хватит валять дурака?» Музыкант соглашался, и количество кивков головы приближало его к финишу. Своему собственному, персональному финишу. А безразличие успело проникнуть во все его поры настолько, что он уже и не замечал его.

***

[Полтора года спустя. Суббота, первое мая, 18:00]

По привычке, Паша отключил все телефоны в квартире. Ему часто звонили во время праздников, поскольку как раз в это время в ДК намечались разного рода «заварушки» — несмотря на то, что он слишком долго не вставал к микрофону. Отказываться было как-то не очень вежливо, а разговаривать — лениво, по десятому разу выслушивая пламенные призывы и слезные просьбы. Дома никого не было, поскольку родители, по обыкновению, направились на дачу. Он, как обычно, тупо сидел перед телевизором, сто первый раз просматривая акустический концерт Эрика Клэптона. Да, вот это музыкант, не то что он. Интересно, кем же это надо быть, чтобы до седых волос играть на гитаре и не сломаться? Возможно, в штатах по-другому относятся к музыкантам? Но Паша никогда там не был, поэтому вопрос так и повис в воздухе, как и множество других — не менее бессмысленных и важных. «Before you cuse me, please to look at itself». Да, старина Эрик, как всегда, прав. Посмотри на себя.

Паша поставил запись на паузу, из соседней комнаты притащил комбик, который в свое время смастерил ему Вовка. Ламповый. «Интересно, сколько телевизоров тебе пришлось распотрошить для этого, приятель? Ты верил в меня, может быть, поверишь мне в последний раз?». Он распахнул шкаф, откуда на него немым укором смотрела его старая «Musima Record». Пыльная, забытая, с перекошенным порогом. «Давно не виделись, детка. Но дело в том, что я — хороший парень, а блюз — это когда хорошему человеку плохо».

Когда он подключил ее, шесть струн жалобно сфальшивили от прикосновения. Какой знакомый, забытый голос! Он долго настраивал ее, делая это с какой-то сумасшедшей настойчивостью, будто от этого зависело его «все». После сорока минут копания в запасных струнах, кручения колков и передергивания порога ему удалось добиться правильного звука. Лампового звука, блюзового звука, того самого, который почти что забыт.

Пальцы соскакивали с ладов, но он заставлял их возвращаться на место. Постепенно всплывали забытые позиции и ходы, и Арлекино вторил Эрику — плохо, неумело, но вторил. Через какое-то время он уже не смотрел на гриф своей «старушки», вперив глаза в экран. Да, вот так. Посмотри на себя. Посмотри на него, какой же он молодец, этот парень с седыми волосами — он такой же, как и ты, да он даже не ходил в музыкальную школу. Его школа — это жизнь. Музыкальная жизнь. Он тоже падал, и наверное, ему не раз попадало по носу в забегаловках, но это разве повод? Нет. А ты, такой молодой, такой зеленый — и в сопли? Врешь.

Он не заметил, как закончилась запись, и если бы кто-то оказался в тот момент рядом с ним, то решил бы — парень поссорился с головой или принял чего-то лишнего. Абсолютно нормальная реакция на человека, смотрящего невидящими глазами в пустой мерцающий экран. И играющего нечто блюзоподобное, откинувшись в кресле.

Звонок в дверь заставил его подскочить на месте. «Во как», — пронеслось в голове. Он снял гитару и уверенным шагом направился к двери. «Интересно, кого на этот раз принесла нелегкая?»

— Ну ты там что, заснул, что ли? — его резкий, хриплый голос подействовал даже лучше, чем «Антипохмелин». Паша помнил, что закрыл входную дверь на все замки, но каким-то образом этот человек попал к нему в квартиру. Он и стоял возле нее, недовольно и как-то немного грустно глядя в глаза Арлекино. Паша потер глаза, даже пару раз ущипнул себя за щеку — но человек в круглых очках не пропадал. Крепкое рукопожатие убедило его в том, что все происходящее более-менее реально.
— Ты кто такой и как ты сюда попал?!
— Приятель, ты знаешь, кто я такой. Неважно, как я сюда попал. Какая разница? Мне открыты все двери. Кстати, Павел, разве так твоя мама учила тебя встречать гостей?
— Извини … вот тут у нас ставят ботинки, — он во все глаза глядел на его темно-синий пиджак и коричневую рубаху, отказываясь верить в происходящее. «Наверное, у меня поехала крыша, или еще что-то в этом духе», — подумал он мимоходом.
— Да нет, с крышей у тебя порядок — впрочем, как и у любого музыканта, — гость подхватил кофр со своей гитарой. — Ну, малыш, может, ты покажешь мне свою комнату? Ты не против?

Арлекино не возражал, и провел его в комнату, где предательски мерцал телевизор и отдыхала его старая гитара. Человек пригладил ладонью копну русых волос и обвел взглядом пространство вокруг себя.

— Хорошая комната, — сказал он после недолгого молчания. — Я вижу, ты читаешь хорошие книжки. Когда я был таким, как ты, у меня этого не было.
— Подожди. Ты же стал знаменитым в восемнадцать, если мне не изменяет память.
— Ну да. И жил в гостиницах. А там книжек нет. Да и на дом они, если честно, мало похожи. И потом, почему ты решил, что если я известен, то обязан быть богатым?
— Ну, не знаю. Решил, и все.
— Неправильно. Слушай, я немного устал с дороги, может, у тебя найдется что-нибудь вроде кофе?
— Найдется, — с жаром выпалил Паша. — Только у меня этот … растворимый. Сойдет?

Он одобрительно рассмеялся в ответ, и от этого смеха на душе стало легко. Арлекино давно так себя не чувствовал, как сейчас: привыкший устраивать праздники другим, он давно потерял ощущение своего собственного. Сейчас в нем словно что-то поднималось, и даже чайник кипел как-то по-особенному, по-праздничному.

— Я знаю, у вас все самые важные разговоры происходят на кухне, — он покопался во внутреннем кармане пиджака и извлек оттуда маленький ключ. — Это от чехла, — пояснил он. — Надеюсь, ты не будешь возражать, если на пару минут я вытащу свою гитару?

Паша не возражал.

— Вот и отлично, — Эрик уселся на табуретку и пробежался по грифу. Он всегда так делал перед тем, как сыграть что-нибудь серьезное. Паша не мог определить, что это была за гитара, но строила она идеально. — Я слышал, что у тебя какие-то неприятности?
— Да, — Паша вздохнул. — Мне кажется, что я никуда не гожусь. Что я — никчемный музыкант, мистер Клэптон.
— Я сижу на табуретке и смотрю по сторонам, — каждому слову соответствовал блюзовый пассаж. — Жду своего кофе. А напротив меня сидит малыш и думает, что он никчемный музыкант — и не потому, что это действительно так, а потому, что ему надрали задницу в какой-то забегаловке …
— Я …
— Он думает, что прошел весь путь, но не сделал и десяти шагов. Малыш думает, что эта дорога ровная, как шоссе во Фриско, а через каждые пять километров его ждет бесплатный ужин. Малыш ошибается. Приятель, я хочу, чтобы ты запомнил одну вещь. Ленивых удача обходит стороной.
— Но я не ленив, — пропел Арлекино. — У меня депрессия.
— Тогда познакомься с хорошей девочкой, — парировал Эрик.
— Это банально, — пропел он в ответ.
— Тогда возьми свою гитару в руки и помоги мне, — ореховые глаза прожигали насквозь. — И возможно, я помогу тебе, — Паша кивнул Эрику в ответ и пошел за комбиком и гитарой. А человек продолжал играть — он словно разминался перед долгим концертом.

— Ну что, малыш, сделай-ка мне обычный белый квадрат. Ты уж извини, но соло ты пока что не потянешь, а вот дать ритм вполне сможешь. Знаешь, когда мне было лет четырнадцать и совсем не было денег на электрогитару, я распотрошил старый радиоприемник и сделал из него звукосниматель. Правда, потом дед выпорол меня так, что я не мог сидеть, но это все ерунда, не так ли? Ну что, ты готов?
— Да, я готов.
— Вот и хорошо. Раз, два, раз-два-три. Ты хорошо знаешь эту песню, приятель.

Арлекино понял.

— Прежде чем винить меня в чем-то, посмотри на себя, — тут Эрик вопросительно кивнул головой, словно предлагая ему подпеть.
— Прежде чем винить меня в чем-то, посмотри на себя, — пропел Паша, и Эрик утвердительно кивнул ему в ответ — все правильно, так и надо было сделать.
— В моем глазу ты видел всякий сор, в своем не разглядел бревна.
— Прежде чем винить меня в чем-то, сделай лучше, чем я.
— Прежде чем винить меня в чем-то, сделай лучше, чем я, — подтвердил музыкант с улыбкой.
— И лишь тогда поймешь ты, сколь долог путь от слов к делам

(Павел, только вот сейчас не пой — будет проигрыш).

И человек из ниоткуда неожиданно смолк. Он не играл, а только смотрел на то, как ведет ритм его младший партнер. Через некоторое время он начал сам вести ритм, и когда Паша вопросительно посмотрел на него, тот утвердительно кивнул, тем самым разрешая соло. Словно подчиняясь негласному закону, Арлекино стал аккуратно, с опаской вписываться в «квадрат». Нельзя сказать, что он делал это хорошо — отвыкшие пальцы то и дело срывались со струн, и человек сочувственно качал головой. Но постепенно, шаг за шагом, опять-таки — подчиняясь тому самому закону — пальцы вставали на нужные позиции, освобождались, и неуверенность постепенно покидала его. Эрик широко улыбался Арлекино, но тот уже ничего не замечал: он весь словно превратился в сплошной слух и руки. Казалось, случись сейчас землетрясение или ураган — он все равно остался бы сидеть на кухне с гитарой в обнимку.

Сколько времени длилась эта импровизация, не знал никто. Только когда человек решил, что пора пить кофе, Паша посмотрел на свои пальцы и увидел, что те в крови.

— Ну что, малыш, тебе уже лучше?
— Гораздо лучше. По-моему, я мог бы продолжить начатое.
— Ну вот и отлично. Это самое главное. Но на твоем месте я бы побольше занимался.
— Не знаю, наверное, это не для меня.
— Ты о блюзе или занятиях?
— Брось, ты знаешь, о чем я, раз читаешь мысли. Мне посчастливилось собрать группу, выйти на сцену, найти нужных людей … но послушай, мне практически нечего играть. Если я буду гонять туда-сюда блюз, я буду еще одним из тех, кто подражает тебе — или Би Би Кингу, или Чаку Берри. И единственное, что я делал — пел чужое.
— Ну что ж, твоя мысль мне понятна. В первую очередь я хочу, чтобы ты понял — невозможно создать что-то свое, если не пропел чужого. Больше слушай, больше импровизируй — и тогда все получится. Между прочим, слишком многие мои песни родились еще до меня. А блюз … он появился там, где появился я.
— Проблема в том, что я — здесь …
— Это не проблема. В моих местах — блюз, в твоих — фолк.
— Народные песни, — поправил Паша. — Которые почти что забыты.
— Значит, тебе тоже придется путешествовать. Ты готов?
— Не знаю …
— Так узнай.

Словно что-то ударило его по ушам. От неожиданности Паша подскочил — так всегда бывает спросонья. Он обнаружил себя сидящим на диване, а причиной звукового удара была сильно фонящая «примочка». «Наверное, шипение телевизора слегка раскачало струны, а те по нарастающей — все остальное». Он прекратил визг, щелкнув выключателем. Никакого Эрика здесь не было, да и не могло быть — скорее всего, просто приснилось. Но когда он посмотрел на пальцы левой руки, из груди вырвался неопределенный возглас. Указательный, средний и безымянный были ободраны чуть ли не до мяса. Пространства между пальцами покрылись пузырями, а на подушечке мизинца красовался свежий порез. «Не заметил, как заснул. Не заметил, как пропустил руку через мясорубку. У кого-то шарики заходят за ролики».

Зазвонили телефоны — все сразу. Паша четко помнил, что отключил их сегодня, а они звонили. Он ошарашено стоял посреди комнаты, пытаясь понять — надо взять трубку, или не надо. Потом все-таки предоставил решение автоответчику.

— … Алло. Здравствуйсте. Вы только что позвонили на квартиру Долгановых. К сожалению, сейчас никого нет дома. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение после короткого гудка …

— Арлекино, черт возьми, это я, Печерников. Возьми трубку. Возьми ее, я знаю, что ты дома, я же не глухой, в конце-то концов. Нельзя вечно прятаться дома, слушая Клэптона.
— Ну да. А исчезать на четыре месяца и в течение этого времени не давать о себе знать — можно?! — рассердился Паша. — Тоже мне, продюсер называется. «Я буду вашим штурманом в этом говеном мире звезд» — так, кажется, ты говорил?
— Паш, Паш, не гони волну. Ты не знаешь всего. Я же не просто так пропал, а совсем. Слушай, ну что тебе стоит просто пустить меня к себе и просто поговорить?

Арлекино поступил сообразно совету Печерникова. Он стоял прямо за дверью, все тот же самый дядя Слава. Только немного другой. А может быть, он уже начал забывать, как выглядит «продюсер». Пусть его джинса местами была латаной или даже драной, но Вячеслав Владимирович всегда был опрятен. Его стиль всегда назывался «скромно, но со вкусом». Сейчас Паша не узнавал своего старшего товарища. Во-первых, он выглядел каким-то помятым: казалось, он не снимал куртку и штаны несколько дней подряд. Запах … не то чтобы вонь, но и приятным его назвать было никак нельзя. Сколько дней было его щетине, доподлинно неизвестно — наверняка очень много. Волосы он предусмотрительно убрал в пучок, так что оценить их немытость Паше так и не удалось. А завершали картину совершенно красные глаза, «KORG» в правой руке и мобильный телефон в левой.

— И долго ты стоял под дверью? — наконец спросил Паша.
— Долго. Неслабо ты размялся, — Печерников кивнул на его руку. — Может, все-таки пустишь меня — посидим, кофейку попьем, потолкуем кое о чем. Кстати, как там поживает серебряный «Ibanez»? Просто Кит интересовался — дорогая вещь, как ни крути.
— Да хоть сейчас забирай. Инструмент, может быть, дорогой и качественный, да не по мне эта машинка. Чистенькая, ладненькая, гладенькая — но души в ней нет.
— Ладно, философ. Ой, с тобой чего?

Паша уставился на кухонный стол, будто кролик на удава. Две чашки кофе — и не просто кофе, а дымящегося, свежеприготовленного — дожидались его.

— Ну ты чего, кофе первый раз увидел? — как сквозь туман, прозвучал вопрос.
— Да нет, ничего, все в порядке. Садись, рассказывай. Черт, у меня на почве Клэптона совсем чердак поехал.
— Ладно, парень, твой чердак я оставляю вправлять тебе самому. Собственно, рассказывать-то особо нечего. После того случая в найтклабе я, как ты сам понимаешь, оказался без работы. Кит отчитал меня, как первоклассника, что в теории верно, а на практике очень обидно. Ребята разбрелись кто куда. Да я и не пытался их собрать, честно говоря: кто остался, тот и остался.
— И кто же … остался?
— Ну, диджеев в расчет не берем — у них свои дела, они по-прежнему устраивают дискотеки. Остался Коля — он приходит в ДК днем, в свободные дни, и репетирует один. И остался Вовка-электронщик. То есть, не то чтобы остался — согласился помогать в случае, если ты захочешь продолжить. Он, кстати, с тобой очень хочет поговорить — о чем, пока говорить не буду … да, и насчет того, что же было дальше. А дальше — почти как всегда. Мои клавиши, мой поношенный репертуар — кафе, забегаловки, изредка — рестораны. Очень плохие рестораны, то есть, которые тоже суть забегаловки.
— А как же Леха, как же Рудольф?! Неужели они?!…
— А что Леха, а что Рудя? Им что, делать нечего, что ли? Лехе учиться в институте надо, Рудольфу тоже — он же у нас в музыкальном училище по классу бас-гитары. Не забыл, надеюсь? Поэтому им не до наших далеко идущих планов. Ты и сам во многом виноват: в то время, пока ребята чего-то хотели и к чему-то стремились, ты сидел тут и умывался соплями. А мне работать надо, у меня семья. Прихожу утром, ухожу вечером, устаю как собака — вот такая теперь у меня песня. Как девочка по вызову: сегодня свадьба, завтра — выпускные озвучивать, а послезавтра — черт его знает, может, и забудут меня совсем.
— Прости меня, пожалуйста, — Арлекино отхлебнул кофе. — Получается, что я все испортил?
— Спору нет, руку ты к этому приложил. Но винить себя ни в чем не надо, послушай. Так сложилось, понимаешь? Помнишь тот новый год в Марьино — как классно все тогда было?
— Ты еще тогда сказал — типа, это такая маленькая удача … или победа?
— Да, нечто вроде. То, что произошло в «Трех китах» — просто одна маленькая, хреновенькая неудача. Понял? Жизнь — штука полосатая. И что, какая-то одна-единственная неудача должна губить вполне сложившийся коллектив? А? Ну ты сам подумай. Грош цена коллективу, где при случае чего все разбегаются.
— Наверное, ты прав …
— Слушай, это принципиальный вопрос, приятель. Тут без «наверное», тут конкретика нужна, — Печерников полез в карман за сигаретами. — Сейчас постараюсь тебе объяснить. Понимаешь, когда я только начал заниматься с вами, то сразу понял: вы ребятки что надо. Ты знаешь, сколько надо смекалки и сил, чтобы организовать команду? А она уже была. У тебя. Такие молодые — и уже управляете толпой, даже денежку чуть снимаете. Я уж было совсем отчаялся найти кого-то, думал, так и сгнию в этих чертовых кафухах под три блатных аккорда. А тут — ты, и Рудя, и Вовка — и такие молодцы! Во мне словно кто-то по новой моторчик запустил, тот самый, который тарахтел во мне лет двадцать назад — когда я был таким же, как и ты — молодым, задорным и без гроша в кармане.

Вячеслав Владимирович неожиданно смолк. Он глядел прямо перед собой — может быть, он что-то вспоминал, или формировал свои отчаянные мысли в слова. Черные глаза блестели, и казалось, что из них скоро потекут слезы. Но они не текли.

— Да-а-а-а … — только и выдохнул Паша. — Дядь Слав … ты … это … я … рассказывал тебе о том, как мне досталась моя первая электрогитара? «Musima Record». А ведь я никогда не рассказывал тебе об этом. Я ее нашел, понимаешь — только я сомневаюсь, что это я ее нашел — скорее всего, это она меня встретила. Она была сломана, а я ее починил … а еще мне как раз сегодня приснился Эрик Клэптон, хотя, может быть, это был и не он вовсе, и знаешь, что он мне сказал? Он сказал, что все нормально, что все у меня получится, только надо стараться. А еще я отключил все телефоны дома, специально отключил, чтобы не доставал никто — я помню точно, я ведь не псих — а ты все-таки дозвонился, и кофе я не ставил — точнее, ставил, но во сне — а на кухне на столе стояли две чашки — для меня и для Эрика, и все сходится, и меня не остановить.
— Знаешь … а у меня сегодня день рождения, — неожиданно выдал Печерников. — Что-то многовато совпадений для одного дня, тебе не кажется?
— Что-то мне подсказывает, что я больше не могу сидеть в четырех стенах.

— 13 —

***

[Суббота, первое мая. Кузьминский парк культуры и отдыха. 18:00]

Непривычно свежий воздух путал мысли, краски были слишком яркими, а звуки — слишком резкими. Рядом шагал Печерников и что-то тихонько насвистывал. Арлекино пытался угадать, о чем же таком с ним решил поговорить Вовка, если даже Печерников не хочет в двух-трех словах объяснить ему суть разговора. Бесспорно, он ее знал. Пока план был таким: они часок-другой погуляют по парку, опрокинут по пиву в честь Славиного сорокатрехлетия, а затем поедут в центр — отдавать Киту гитару.

— Интересно, как там Волкодав поживает?
— У него все пучком, — заявил дядя Слава. — К моему большому сожалению. Кстати, можешь объяснить мне, что тогда произошло?
— А чего объяснять? Я думал, тебе обо всем рассказали.
— Да нет, ты не понял. Из первых уст, так сказать …
— Все очень просто. Значит, так. Жил-был на белом свете Вася Волков. Петь и играть он, естественно, не умел. А может и умел, но стеснялся. А еще — был он крутой дядя и любил выпить.
— Ну, это мы уже знаем.
— Слушай дальше. А еще жил на свете гарный хлопец Паша. И пел, и играл — все при нем. И тоже был крутой мэн. И когда Паша выступал, то после выступлений Вася просил «special» для него спеть блатную песенку — при этом он любил трясти пачкой денег, своим непотребным девкам на потеху. Усек?
— Так, яснее.
— Ну, а еще была Ольга ненаглядная, и была она стриптизеркой. Ну, тот и решил, что ему все можно. А вот Паша ему сказал, что ни фига, не все можно. Вот и все. Набили Пашеньке морду, тут и сказочке конец. А кто впрягся — молодец. Отдельное спасибо Темику, что не оставил этого просто так и воздал злодею по заслугам.

Вячеслав Владимирович кивком предложил Паше сесть на ближайшую лавочку. Он молчал, время от времени прихлебывая пива из бутылки и покачивая головой.

— Ну ты чего, дядь Слав?
— Дурачок ты наивный, — только и ответил он. — Маленький глупый романтик с гиперболизированным чувством справедливости.
— Да ты объясни, в чем дело-то хоть?
— Только обещай проглотить это молча, с достоинством — договорились?
— Ну ладно.
— Знаешь, какой конец у твоей сказочки? Твоя ненаглядная Ольга, за которую тебе так больно настучали в репу, на следующий же день уехала с Васей Волкодавом на сверкающей карете «BMW» в тридевятое королевство. Ей-богу, если бы я не был таким отчаянным скептиком, то промолчал бы. Но ты ведь живешь в мире, где сплошные хэппи-энды и справедливость торжествует …

Паша молчал, старательно изучая этикетку на пивной бутылке. Печерников старательно изучал молчащего Пашу и криво ухмылялся — то ли сочувствовал, то ли глумился.

— Ладно, старик, ну бывает, ну что поделаешь? Зря я тебе это сказал, наверное …
— Кстати, дядь Слав, а у тебя мобила откуда? Вроде бы такой запущенный, а с мобильником.
— А, это? Да так, один товарищ подарил по пьяни. Я ему «Мурку» ровно четырнадцать раз сыграл. Представляешь, такая картина: свадьба, жених и невеста отправляются в свадебное «путешествие» на своих черных … этих … иномарках. Гости уже потихонечку расходятся, и остается один мужик — заливает в себя водку и хоть бы что. А я тоже собирался было сваливать, а он мне — мол, стой, музыкант, врешь, спой-ка мне песенку. А знаешь, такая амбалина четыре на четыре — в общем, возражать как-то не захотелось, тем более что рабочий день еще как бы не закончился. В общем-то добродушный дядя оказался на самом деле. И говорит, шутит вроде — давай-ка мне «Мурку» сбацай. Ну, я ему и сбацал. А он еще просит «Мурку». И так целых четырнадцать раз. После этого он совсем подобрел и сказал — извини, мол, братан, что столько раз тебя одно и то же петь заставлял, просто песня хорошая, наша любимая, дворовая, «пацановская». И, видать, в силу солидарности со мной вручил мне мобильник. Прям, говорит, не возьмешь — обижусь. Ну а я что, я ничего … не нарываться же на рожон, тем более что удобно. Стой, а для чего это тебе, Паш?…
— А с кем у тебя контракт — с «Билайном» или «МТС»? — продожал Паша. — Тариф какой — молодежный, для деловых людей или просто так? А то знаешь, как говорят обычно: хочешь насолить другу — подари ему мобильник и заставь самому за него платить … одна морока, а не связь, в общем.
— Не, тариф у меня обычный, общечеловеческий, а компанию не помню. Знаешь, если эта хреновина работать не будет — выкину куда-нибудь подальше, чтоб глаза не мозолила. А могу прямо сейчас ее в пруд закинуть. Усек?
— Усек. Слушай, а сейчас правда не слабо? — настала очередь Арлекино ухмыляться. Печерников вытащил мобильник, повертел его в руках, а затем посмотрел на Пашу.
— Слушай, я действительно с ним не смотрюсь?
— Более того, такое впечатление, что ты его упер.
— Ну тогда смотри …

Мобила описала дугу в воздухе и плюхнулась в пруд. По воде пошли круги, а молодые люди, случайно проходившие мимо и все это безобразие видевшие, стали думать: догонять аппарат или не стоит.

— Ну вот, мои четырнадцать «Мурок» отправились в плавание.
— У тебя в запасе есть много хороших песен. И они стоят гораздо больше, чем эта игрушка. Разве не так?
— Очко в твою пользу, — на этот раз улыбка получилась искренней. — Продолжаем игру?
— Идет.

Печерников молча, кивком головы предложил Паше прогуляться. Настроение начинало постепенно подниматься, свежий воздух и выпитое пиво способствовали этому. Арлекино думал о том, что Вячеслав Владимирович никогда не говорил с ним серьезно — по крайней мере, если дело не касалось репетиций. Все, что лежало за пределами «Идеи Fix», было его проблемами, посвящать в которые он никого не хотел. Может быть иногда, вскользь он упоминал о них. Сегодня с самого утра с Пашей происходили странные вещи, и Вячеслав Владимирович тоже каким-то образом относился к ним. До какой же степени нужно быть не от мира сего, чтобы даже на свой собственный день рождения заходить к нему — к парню, который, в общем-то, никем ему и не приходился. А может быть, в этом был какой-то расчет? Арлекино видел только два пути: или Печерников настолько одинок, что он, ритм-соло-вокалист, оказался наиболее близок ему, или же «продюсеру» настолько безразлична собственная дата, что он не придумал ничего лучше, как просто завалиться к Паше и пытаться восстановить группу — просто потому, что так надо. Ему хотелось верить, и в то же время он не доверял этому человеку. «Доверяй, но проверяй».

Неожиданно ход его мыслей прервал шум, доносившийся, казалось, отовсюду. Музыкальный шум. Правильно, первого мая во всех парках города Москвы происходило нечто увеселительное. Природа выбрала не слишком удачный день для праздника — накрапывал мелкий неприятный дождик, а небо, которому в мае полагается быть голубым, было серовато-блеклым. Они целенаправленно шли на шум — по крайней мере, Печерников сразу же ускорил шаг и слегка поменял направление. Очень скоро Паша стал ощущать легкое подрагивание земли под ногами и различать отдельные выкрики ведущего, а затем его глазам предстало зрелище, заставившее его сердце работать чуть быстрее. В общем-то, ничего особенного он не увидел: деревянный помост, претендующий называться сценой, кое-какая аппаратура, микрофонная стойка и немолодой «конферансье», отчаянно пытавшийся расшевелить серую толпу в этот серый день. Плоские шутки, пошлые анекдоты — в ход шло абсолютно все — заставляли народ смеяться. Ненадолго. Время от времени к микрофону вставали «артисты» и делали вид, что поют — в этом случае некоторые наиболее пьяные товарищи делали слабые попытки танцевать, но это, как вы понимаете, были только попытки. А вся территория вокруг сцены была заставлена ларьками с едой, спиртным и газировкой. Люди ели, пили, мусорили и обращали свои скучающие взоры к сцене. Никто не уходил — скорее всего потому, что ожидалось что-нибудь необычное, что дало бы почувствовать этим людям: да, сегодня первое мая, праздник, а не обычный серый день, коих и так хватало.

— Ну, и что же мы видим? — полусерьезно, полушутя обратился к Паше Печерников.
— Непорядок, — ответил он, — аппаратура есть, люди есть, а праздника нет.
— Доложи-ка мне обстановку.
— Конферансье — идиот, артисты работают под фанеру, народ скучает.
— Ваши соображения, рядовой Долганов.
— Ситуацию может изменить только хорошая музыка, или, на худой конец, просто живая музыка.
— Ваши действия, рядовой Долганов.
— Итак, что мы имеем? Неплохие клавиши, очень тяжелые к тому же. Гитару. Пару музыкантов, не самых лучших — но на порядок повыше этих «артистов». Наша конечная цель — сцена, до которой надо добраться. А для этого нужен подходящий момент. Наверняка ведущий потехи ради попросит кого-нибудь спеть — это входит в стандартный набор прибауток.
— Значит, ты предлагаешь торчать здесь под дождем и ждать момента, которого может и не быть? — удивленно спросил Печерников.
— Ну да.
— Думаешь, то, что когда-то прокатило на пэтэушной дискотеке, сработает и здесь?
— Думаю, что все может быть. Надо держаться ближе к сцене.

С Печерникова градом катил пот — все-таки «KORG» есть «KORG». Через десять минут продирания сквозь толпу они наконец оказались прямо перед сценой. Как в старые добрые времена, закладывало уши — с той лишь разницей, что сейчас они находились не на сцене, а под ней. Как и предполагалось, из аппаратуры на сцене были только воспроизводящие, усилители и сводящие. «Живыми» здесь были только голоса (и то лишь на первый взгляд).

— Да, кстати, Паша. Если вдруг что-то получится, никакого художества. Сначала что-нибудь народное, причем такое, подо что можно плясать. А затем, когда увидишь, что они твои — делай что хочешь.

…»Конферансье» время от времени поглядывал на двух подозрительных типов у сцены, а когда его взгляд встречался со взглядом Паши или Печерникова, то в ответ летели Самые Широкие Американские Улыбки. Олег Александрович (вообще просто Олег) вел вечера в парках очень долгое время — лет десять. Впрочем, вечерами дела не ограничивались — в ход шли свадьбы, юбилеи, чьи-то праздники. И везде, особенно в последнее время — он натыкался на такое «серое» настроение. Может быть, люди разучились отдыхать, а может быть, праздников было слишком много, поэтому каждый воспринимался абсолютно одинаково. А ведь было время, когда он учился в Щукинском, и впереди маячила мечта. И что получилось? Стареющий, усталый, отпускающий «шутки», разбивающийся в лепешку перед толпой — лишь бы убить этот день и получить свой «гонорар» …

… Печерников смотрел на ведущего и улыбался ему. Он смотрел на эти подкрашеные волосы и узнавал себя — просто тому удалось пристроиться на халтурку в парке. Не надо быть телепатом, чтобы прочитать его мысли: да, сегодня он в парке, завтра, может быть, еще где-нибудь. А что будет через месяц? А через год? Через два? И если Арлекино смотрел на все происходящее как бы свысока, даже презрительно — то Вячеслав Владимирович хорошо понимал ведущего и его проблемы. «Черт, ведь наверняка женатый», — пронеслось в голове. А что такое — быть женатым и заниматься тем, чем в принципе надо заниматься лет до тридцати — он знал прекрасно …

— А теперь мы представляем вашему вниманию совершенно нового и абсолютно талантливого исполнителя, лауреата Московского конкурса молодых эстрадных исполнителей Стаса Бойко и его боевых подруг! — прокричал «конферансье». — Встречайте!

В ответ раздался одобрительный рев. На сцену развязной походкой вышел «абсолютно талантливый» и смазливый молодой человек, затянутый в кожаные портки и белую шелковую рубаху. О том, что это все-таки был парень, говорили только широкие плечи и бородка от Джорджи Майкла. Арлекино прыснул со смеху: Стас Бойко с самым великосветстким видом отпускал воздушные поцелуи толпе, которая совершенно не понимала, что это такое.

— ЗДРАА-ССТВЙТЕ, МАИ РАДНЫЕ! — выдал Стас.

Больше он ничего не выдавал: на граждан обрушился шквал децибел и килогерц. Возле сцены это вообще воспринималось с трудом. Краткий Пашин диагноз был таким: сильно выраженная попса с замахом на «Ноги врозь», с элементами имиджа Архипа Кирки. В слова он тоже особенно вслушивался, но до него четко долетали рифмы «кровь-любовь», «ушла-ждала», «кинул-покинул» и что-то еще. При всем при этом парень успевал подтанцовывать, виляя всем, что вилялось. Боевые подруги тоже не отставали, и дружно подвиливали ему вслед. Сначала Арлекино наивно полагал, что фанера идет только на инструменталку, однако неудачно раскрытый рот и слишком усердные па с закрытым ртом во время очередного припева вызвали еще один презрительный смешок. Пашин смешок. Впрочем, остальных это мало волновало: ритм был, красивый мальчик привлекал женскую часть, красивые девочки — мужскую. Постепенно толпа раскачивалась, но как-то неуверенно, словно размышляя, стоит плясать, или дождаться более удачного момента. Может быть, площадка и прокачалась бы, но организаторы немного переборщили с программой: на «музыку» отвели слишком мало времени, а на плоские шутки — слишком много. И все оставалось по-прежнему: серый день, чего-то ждущая серая толпа да горстка артистов. Когда Стас Бойко закончил «петь» свой гениальный хит, на некоторое время образовалась «дырка» (так диджеи называли время, когда одна композиция кончалась, а вторая впопыхах добывалась из недр кассетных стоек). Печерников снова заговорил.

— Ну что, еще не прошло желание поймать ветра в поле?
— Наоборот, оно только усиливается, — отозвался Паша. — Должен же кто-то их расшевелить?
— Ты немного не понял. Тут тебе не дискотека. Они же все разного возраста — даже старики пришли. И ты думаешь, что как только ты выйдешь на сцену, они тут же заведутся?
— Нет, конечно. С полпинка только молодежь заводится, им нужно что-нибудь особенное.
— А что-нибудь особенное — это что?
— Слушай, тебе виднее. Ты же варишься в этом много лет, а я только новичок.
— Вон тот тип на сцене тоже «варится в этом» много лет, и что ты видишь? Смысл-то какой? Я думаю так: либо ты рождаешься с этой жилкой внутри, либо нет.
— А как же музыкальное образование? А как же это … актерское мастерство? Как я понял, на сцену выходить неподготовленным нельзя.
— Можно быть хорошим исполнителем, великолепно владеть инструментом — если слух есть. Можно научиться вести себя на сцене и вызубрить кучу плоских шуток. Можно. Но если внутри ты пуст — выступления не будут приносить тебе радости. Наоборот. Ты будешь бояться зрителя. Ты будешь его ненавидеть, потому что ты его боишься, потому что ты должен выходить к нему — ибо ничего другого ты делать не умеешь. Как тебе формулировочка?
— Загнул, — Арлекино сделал вид, что внимательно наблюдает за сценой. — Слушай, а можно тебя спросить об одной вещи?
— Валяй, — Печерников тоже как будто бы уставился на сцену.
— Во мне есть та самая жилка?

Тут Вячеслав Владимирович оторвал глаза от сцены и в упор посмотрел на Арлекино. Он как будто читал его мысли, он даже что-то произнес — но Паша не расслышал из-за нового объявления конферансье.

— …самые эстрадные цыгане и самые цыганские эстрадники! Встречайте — Катерина Маслюк и «НЕБЕСНЫЙ ТАБОР»!!!!

На сцену горстью высыпал разноцветный народ — со свистом, улюлюканьем и улыбками. «Нет, все-таки еще не перевелись на свете веселые люди», — подумал Паша. Их настроение моментально передалось всем, кто здесь собрался — и молодым, и старикам. И средоточием этого веселья была довольно пожилая, но все еще молодая, тетка — чернобровая, голосистая, задорная …

— … как и двадцать лет назад! — расслышал Паша.
— Дорогие вы мои, родные, здравствуйте! — звенел голос. Да, это было сказано искренне, это вам не слащаво-тягучие приветствия боевых подруг. — С праздником вас, с праздником … а шо это вы такие все грустные? — казалось, у нее каждое слово имело именно тот смысл, который закладывался в это слово изначально. — Погода плохая? Та шо вы говорите? Дак это мы сейчас исправим.
— Слушай, она что, из Одессы?
— Да, она там родилась и выросла. Затем приехала к нам, в Москву, и стала тем, что ты сейчас видишь перед собой. Вот у кого действительно есть та самая жилка внутри — так это у нее.
— Дядь Слав, а у меня? …

Но тут динамики выплеснули очередную порцию звука, и опять Вячеслав Владимирович что-то сказал — Паша снова не расслышал. На этот раз Печерников улыбался. А «Небесный табор» грянул какую-то веселую народно-цыганскую песню, и Паше вдруг стало все равно, что скажет его старший товарищ. Он смотрел на сцену и восхищался. Арлекино сотни раз видел по телевизору фестивали народной песни, но это никогда не радовало его — наоборот, только раздражало. Почти то же самое происходило с джазом и классикой — особенно если оркестры состояли из духовых инструментов. Но с течением времени он все-таки понял, что есть музыка, которую «по ящику» слушать абсолютно бесполезно: нужно либо быть на концертах, либо прослушивать ее на очень качественной аппаратуре. Сейчас он смотрел на народников и просто ловил кайф — в который раз убеждясь в том, что живая музыка воспринимается гораздо лучше, чем запись. Если бы не дорогая (и к тому же не его) гитара за спиной — он пустился бы в пляс вместе с «Табором» и серой толпой, которая постепенно превращалась в слушателя.

А «Небесный табор» действовал очень грамотно. Паша в этом убеждался с каждой их песней: они то подогревали (и каждый раз все сильнее), то наоборот, охлаждали зрительский пыл (с каждым разом все слабее). Там было всего восемь человек, причем только четверо из них играли на инструментах. А инструменты были самые простые: семиструнная гитара, тамбурин, кастаньеты и настоящий акустический бас. Остальные изредка подпевали, одновременно выполняя роль массовки: танцевали, пестрели, свистели и разбрасывали монеты. В какие-то моменты они даже ухитрялись «а дай тебе пагадаю дарагой пазалати ручку».

И хотя совсем никто не понимал, о чем они там пели, все дружно подхватывали их «ай-нэ-нэ». У Арлекино чесались руки: его так и подмывало открыть чехол, подключиться к ближайшему каналу и играть вместе с ними. Тем более, что мелодии были несложные — вероятность ошибки сводилась к нулю.

Всеобщее веселье нарастало, и длилось это нарастание минут десять. Всплеск был просчитан просто мастерски, и Арлекино удивлялся, что же этот ансамбль делает здесь, в обычном парке культуры и отдыха на окраине города. Обычно артисты такого класса должны крутиться в ресторанах, казино, некоторых весьма солидных музыкальных клубах — например, таких, как «Небраска» или «Колорадо». Он видел и ощущал вокруг себя веселых людей, которые, невзирая на плохую погоду, работу, выпускные экзамены и просто аховое положение с пенсией, нашли в себе силы радоваться.

Повисла музыкальная пауза. Гитарист продолжал терзать свою семиструнку, кастаньеты и тамбурин вторили ему, а женщина как-то удивленно — я бы сказал, даже хищно — уставилась на зрителей.

— Неужели никто не хочет мне подпеть?! Ай-нэ-нэ, граждане?

По разношерстной толпе пошел шум. Люди то ли стеснялись, то ли не воспринимали артистов.

— Ай-нэ-нэ, граждане? — повторила она.
— АЙ-НЭНЭ, КАТЕНЬКА!!!! — взорвался голос рядом с Пашей. Он удивленно обернулся и обнаружил, что это Печерников так дико орет. «Никогда бы не подумал, что …»— АЙ-НЭНЭ, КАТЕНЬКА!!!! — Паше показалось, что начинает закладывать уши.
— Я, Я, Я ХОЧУ ПОПЕТЬ И ПОДЫГРАТЬ!!! — рявкнул Арлекино. — У МЕНЯ ГИТАРА ЕСТЬ, НА НЕЙ СТРУНОК ЦЕЛЫХ ШЕСТЬ!!! Я-УУУ!!!!

Она удивленно покосилась на них, и кажется, узнала Печерникова — потому что обрадовалась. Недолго думая, Арлекино пробился еще ближе к сцене, протянул гитару и забрался на помост. Пока не передумали. Затем с совершенно невозмутимым видом помог Печерникову поднять на сцену его тяжеленный «KORG», и пока они с Катериной обнимались, разведал обстановку с микшерским пультом. Народ удивленно пялился на двух типов в драных джинсах, но их это нисколько не интересовало: Печерников встретил старинную подругу и пел вместе с ней, а Арлекино возился с проводами. Сердце пульсировало в висках, руки потели и дрожали, все его существо предвкушало ШОУ. К сцене ломились желающие, но был уже поздняк …

Он знал, что готов …

… звукооператором был какой-то молодой парень. При виде расчехленной гитары он ухмыльнулся. «Наверное, ты уже успел стольких гитаристов подключить, что уже заранее разочарован во мне, приятель», — пронеслось в голове.

— Слушай, помоги, пожалуйста, — Паша машинально пожал ему руку. — Я не Стас Бойко, и боевых подруг у меня нет.
— А что играешь?
— В парках — импровизирую по ситуации.
— А по жизни?
— Трудно сказать. Но скорее рок, чем попс.
— Ладно, расчехляй пока крагу, а я уж с ибанезом как-нибудь без тебя подключусь.
— Слушай, друг, как тебя зовут-то?
— Дима.
— Дима, спасибо тебе огромное. Меня зовут … Арлекино.

Дима безразлично пожал плечами, тихонько покрутил пальцем у виска и занялся делом …

… в то же время Вячеслав Владимирович и Катюша отвлекали публику, и бедный конферансье совсем ушел на задний план. Он сидел на стуле и безразлично курил, уставившись в одну точку. В конечном итоге, ему было уже все равно, чем это все кончится — в свое время «Небесный табор» мог сделать погоду даже на кладбище. Шутка …

… его хриплый, грудной голос сплетался каким-то немыслимым узором с голосом цыганки — оба человека на сцене были слишком поглощены друг другом, чтобы заметить кипение. Ну, может быть, совсем немного, уголком глаза. Однако обоим пришлось развернуться в Пашину сторону, потому что динамики успели пару раз взвизгнуть.

— Упс, — пробормотал Паша, а Дима переключился на наушники, торжественно водрузив последние на Пашину голову. Руки автоматом поворачивали колки в нужном направлении, а клавиши красноречиво говорили Печерникову о том, что уже пора. По толпе опять пробежал шепот, потому что все манипуляции с проводами и аппаратурой происходили за спинами артистов, а теперь неожиданно открылись. Минутная заминка длиной в целую вечность — и клавишник занял свое место.

— Ай-нэ-нэ, граждане …

К Киту они так и не доехали.

***
— Слушай, а что ты мне тогда сказал?
— Не понял. По поводу?
— Ну, я тебя спросил, есть ли у меня та самая «жилка», которая либо есть, либо нет.
— А-а-а … — Печерников расхохотался. — А хрен его знает. Именно это я и сказал.

Они шли по пустынной улице — усталые и довольные. Неприятный дождь уже кончился, но в воздухе висела водяная пыль. Стоял одуряющий запах листвы сумасшедших растений, перемешанный с желтыми огнями ночного города. Часов у них не было, но предположительно времени было около половины первого.

— А как ты думаешь, он сильно удивиться, если мы к нему сейчас зайдем?
— Если бы я не выкинул мобилу в пруд, но наверняка не удивился бы. К тому же, не оставлять же нас, таких хороших, в самом противоположном конце города, особенно тогда, когда уже не ходят автобусы?
— Да еще и с дорогой аппаратурой за плечами, — прыснул Арлекино.
— Да еще и с дорогой аппаратурой. Того гляди, ограбят.
— Да, кстати, с днем рождения тебя, старик.
— Вовремя вспоминил, однако, — его смех снова отразился от бетонных плит. — Но все равно спасибо. Ты знаешь, вот эта разминочка в парке — самое оно, то что мне надо было. Ты видел ихнего звукооператора?
— Димку-то? А чего, парень, по-моему, вполне нормальный.
— Да не в этом суть. Ты видел его глаза в самом начале, когда мы стали импровизировать нечто в теме Марти Лютера? Ну, еще такое попсовенькое начало получилось, я еще …
— Все, все — помню. Но я на его лицо как-то внимания не обратил — все больше на гитарку посматривал.
— Ладно, это неважно. В общем, у него было такое лицо, как будто мы его ограбили. Или чем-то очень сильно обидели. А потом ты — в самом конце, правда — в этой же теме начал творить нечто с овердрайвером. И самое главное, ритм шел все тот же, попсовый, и мелодика та же, и народ кипишился. А соло было, мягко говоря, немного тяжеловатое для таких мест. И хоть бы кто … и ты знаешь, у него лицо изменилось в лучшую сторону, — он выкинул измятую пачку в сторону. — Ну вот и сигареты кончились.

Они еще некоторое время петляли в незнакомом районе, но в конце концов нашли нужную улицу и нужный дом. Шли молча, и каждый думал о своем. Печерников наслаждался этим днем и этой ночью, Арлекино же думал о Печерникове. Несмотря на его «преклонный» возраст, он порой казался наивным — как будто ему не сорок два, а семнадцать. Может быть, талантливый человек имеет право быть наивным?

***

— Ребят, вы с какой луны свалились? — полусонный, полусердитый Вовка стоял на пороге в одних «семейных» трусах.
— Новолампие, приятель, — откликнулся Арлекино. — Извини, что разбудили, просто ситуация такая … ммм … безвыходная.
— Ваше счастье, что мои родаки со зверюгой на даче. Ладно, заходите, чего уж там … собаки, я такой сон видел … когда обувку сымете, прошу вон туда, — тут он удалился в ванную. В самом деле, не встречать же гостей в одних «семейниках».

В комнате Вовки царил страшный бардак. Пахло чем-то горелым, взгляд постоянно натыкался на разоренные или полусобранные магнитофоны, усилители, динамики. Горела маленькая настольная лампа, в ее свете он увидел множество фотографий на стене. При ближайшем рассмотрении это были фотографии с вечеринок в ПТУ, в ДК и «Трех китах». Они были немного странными — не такими, как обычные. Все карточки были сделаны под необычными углами, как бы исподтишка. Если бы Паша не увидел эти фотографии сейчас, он вообще не знал бы о том, что такие существуют.

— Ну и как? — поинтересовался одетый Вовка.
— Когда же ты успел все это сделать? Смотри, дядь Слав, тут каждый из нас на своем рабочем месте, в своем естестве. Никто и не знал …
— Паш, а ты когда-нибудь слышал о ломографии?
— О чем о чем? — глаза его расширились.
— Ломография. Направление такое есть в фотографии.
— От слова «лом»?!
— Нет, от слова «Ломо». Если ты помнишь, в свое время были такие маленькие симпатичные фотоаппаратики, которые так назывались. Вот у меня такой тоже есть. Я этим делом увлекаюсь давно — почти так же давно, как и всем этим, — тут Вовка обвел глазами кучи и кучки развороченной аппаратуры. — Ты уж извини, что не сказал, но я вас потихонечку фотографировал. Вот это художество — часть моего архива. Думал, очень кстати будет, когда про нас всякие передачи будут делать, интервью брать … да и просто — для себя.

Слова как-то проплывали мимо Пашиных ушей. Он не отрывал глаз от фотографий. Вот он Колька за своей ударной установкой. Лицо сморщено, будто у куклы из «Маппет-шоу». Руки — словно большой полупрозрачный веер — сливаются в одно большое пятно. А вот он Рудя, вид снизу. Губы поджаты, видно, что ему очень больно — но все-таки он жмет свою партию до конца … интересно, неужели Вовка ухитрился во время выступления бросится к нему под ноги и зафиксировать именно это положение? Вот он Леха, удивленно уставился на гриф своей гитары. Темик, блаженно закатив глаза, слушает очередной новоиспеченный асид-транс, прижав наушники до упора. А вот он и Арлекино, в своем колпаке деда Мороза, спиной к Вовке. На спине висит гитара. Он что-то кричит в зал. Вовка очень точно подбирал моменты — на самом пике действия. Печерников, весьма недовольно оттопыривший ухо правой рукой. Казалось, он говорит: «Ну вот чего ты опять там бренчишь?» Фотография была невероятно живой, и Паша словно погрузился в нее, в то время, когда группа существовала.

— Але, это гараж? Дядя Слава на связи.
— Ох … до чего же ломовая у тебя графия, Вовик!
— А то. Мне один знакомый говорил, что мне фотографом надо быть. Ну, как видишь, им я не стал — так, время от времени балуюсь.
— Вов, мне тут дядя Слава сказал, что ты со мной поговорить о чем-то таком важном хотел. Уж я его спрашивал, спрашивал — молчит, как партизан.
— Ах, да, о важном … погоди немного.

Тут Вовка полез под кровать, выудив оттуда груду свернутых в трубку листов ватмана. Он очень долго искал нужный, и когда нашел, расстелил его на полу и кивком головы подозвал Пашу — посмотреть. Когда он глянул туда, то, разумеется, ничего не понял. Непонятные прямоугольники, непонятные кружочки, треугольники с плюсами и минусами внутри, какие-то совершенно невероятные нагромождения формул рядом …

— Это чего такое? — наконец спросил Паша.
— Это? Мое, можно сказать, детище.
— Ну не надо, Вов, не заливай — это НАШЕ с тобой детище, — обиженно отозвался Печерников.
— Ну ладно, наше так наше. И все равно … в общем, ребята, я никогда не был музыкантом. Мне, наверное, в детстве медведь наступил на ухо. А я, понимаешь, устроен таким образом — ежели чего не понимаю, пытаюсь разобраться. День, два, месяц — но я это обязательно разгрызу. И вот смотрел я, смотрел, как ты выступаешь, как народ баламутишь — и завидно стало. Белая зависть.
— Ну, а что дальше?…
— И решил я почитать немного о самой музыке. О ее, так сказать, теоретических основах — по-другому я просто не понимаю. Ты-то музыкант, ты ее чувствуешь, а я могу только слушать то, что нравится и пытаться хоть как-то ее объяснить. Почему, отчего, зачем.
— Ты, как всегда, полез в справочники?
— Полез. И знаешь, что я выудил оттуда? Вот ты, великий гитарист всех времен и народов, скажи мне — сколько в октаве должно быть звуков? В смысле — тонов?
— Вообще-то восемь — от первой до равносильной последней. А ноток всего семь.
— Чайник. Дилетант, — ухмыльнулся Вовка. — А еще вокалист. Марш во двор с такими познаниями.

Дядя Слава прыснул со смеху.

— Вов, в чем дело?
— А в том, что есть такое понятие — чистый строй. Тоже своего рода октава. Только звуков там восемьдесят пять. Это больше, чем в десять раз больше, о чем ты только что мне сказал. Не октава, а восемьдесят пятка, — тут он разразился хохотом. — Искалечили музыку до семи банальных интервалов. Изверги. А теперь представь себе нотный стан из восьмидесяти пяти линеечек! Долбануться можно!
— И ты …
— И я. Позвонил дяде Славе и сказал ему, что мне на ухо наступил медведь, и что без него я эту штуку не соберу.
— Точно, без меня ничего бы не вышло, — гордо добавил Печерников. — Сутками сидели и выверяли эти интервальчики — таки выверили.
— Ну вот, и стало мне грустно, что такую богатую палитру заковали в такие тесные рамки. Вот хоть убей — не сможешь ты ее на своей гитаре передать. Потому что и гитара твоя, и Славины клавиши, и бас — все сработаны под этот чертов семи интервальный стан.

Дальше продолжал Печерников:

— И подумали мы так: есть два пути. Путь первый — соорудить гитару с восьмьюдесятью пятью ладами. Или клавиши аналогичной конфигурации. Как ты сам понимаешь, я не Амати, а Вовка не Антонио Страдивари. Да и ты не Паганини, надо сказать.
— Да, и я решил сконструировать такую хитрую примочку. Электроника, брат, порой творит чудеса. И решили мы поэкспериментировать с батиной «ленинградкой». Там я насчитал девятнадцать ладов. Восемьдесят пять делим на девятнадцать — сколько будет?
— Э-э-э … а калькулятор есть?
— Правильно — почти что четыре с половиной. То есть, каждому ладу — по четыре с половиной тона. А каждому «современному тону» — по двенадцать настоящих. Ну, почти по двенадцать — там закавыка одна получается, большая периодическая дробь. Остаток. Ее мы на свой страх и риск откинули, так, приблизительно рассчитали, округлив до первого знака.
— И этот будущий Эйнштейн взял да и запряг меня все эти тона — настоящие и не очень — своими ушами различать. Поначалу у нас ни черта не получалось, тогда этот маньяк взял осциллограф, и померил каждый уровень. Гармонические сигналы качественно различаются по одному признаку — по частоте. Разбил каждый гитарный лад на сетку из … из скольких настоящих тонов? У меня от этой математики уже крыша едет … — Вячеслав Владимирович зевнул.
— Двенадцать. Сеточка из двенадцати звуков, каждому ладу. Вот двенадцатиструнку представляешь хорошо? Одной струне там сопоставлено как бы две. А здесь, при помощи этой примочки — каждая струна уже разложена на двенадцать разных составляющих. Вернее, каждый тон отдельно взятого лада. Я не буду вас загружать устройством своей схемы, ибо все равно ни черта не поймете. Однако когда я при нем взял батину гитару …
— Он прилепил на нее простейший звукосъем и взял пару аккордов … — ввернул Печерников.
— … с дядей Славой чуть сердечный приступ не случился. Пробирает до костей. Конечно, эта штука получилась не сразу, многое пришлось переделывать, потому что дикая несостыковка получалась, от этой несостыковки уши вяли.

Здесь Печерников пустился в пространные объяснения о темперированном и чистом строе. Из этого длинного монолога Паше стало ясно одно: когда к отдельно взятому звуку примешивается другой, отличающийся хотя бы на десятую долю темперированного тона — да еще и усиленный — получается адская мешанина звуков, от которой люди с музыкальным слухом просто плачут. Из-за фальши. Вячеслав Владимирович очень долго объяснял, почему именно в таких условиях переходить в другую тональность очень трудно, но Паша его так и не понял. Разговор длился и, казалось, был бесконечен. Он ведь прогуливал сольфеджио, когда учился в музыкальной школе.

— Ну вот, маэстро, так обстояли дела с самого начала. Я включал гитару в схему, и она мне совершенно честно выдавала фальшь на выходе — то есть из динамиков текла такая отрава …
— Это были самые ужасные звуки на свете, — подтвердил дядя Слава.
— А потом мне пришлось доводить схему до ума. Сделать так, чтобы все звучало так, как будто бы игра происходила в темперированном строе, а на деле — поместить все восемьдесят пять звуков в обычную октаву.
— Тебе удалось?
— Представь себе.
— Как, как это выглядит?! — у Арлекино загорелись глаза.
— Как?… Ну, как груда железного хлама. Сам понимаешь, аппарат экспериментальный, за дизайном не гнались.
— Да нет, ты не понял. Как это слушается?

Вовка кровожадно ухмыльнулся и сказал:

— Ну что ж, друг, сейчас мы тебе это устроим. Только ничему не удивляйся и ничего не бойся.

***

Он держал в руках обыкновенную «деревяшку» со звукоснимателем. На голове плотной шапкой сидели «студийки» с выносным микрофоном. И гитара, и наушники были подключены к «Хитрой Вовкиной Примочке», а та, в свою очередь — к старой доброй «Электронике ПМ-10». К тому самому пульту, который использовали давным-давно в ПТУ.

— Ты, главное, просто сыграй одну простую песенку. Скажем, пусть это будут «Алюминиевые огурцы», — попросил Вовка.
— Ну ладно, огурцы так огурцы, — согласился Паша. Как только он услышал свой голос в наушниках, глаза его округлились. Голос … он был каким-то странным.
— О, уже действует, — усмехнулся Печерников.

Арлекино пожал плечами и взял первый аккорд — так, на всякий случай. Тот самый аккорд, до боли знакомый «C», но вместе с этим — другой. Он опять замешкался.

— Спой, красавица, не стыдись. Талант не пропьешь, Гертруда.
— Да пошли вы знаете куда, глумильщики? — рассердился Паша и подскочил на месте. У него возникло ощущение, что еще один смешок с их стороны — и он разобьет гитару об их головы. Непонятная ярость, ненужная.

В тот же момент он запел. Он никогда и не подозревал, что может делать это так необычно. Арлекино четко понимал, что пел сам, но все-таки было ощущение, как будто он слышит себя со стороны. Как будто бы это не он поет, а кто-то другой. Каждый звук словно разрывался на другие — от этого голос казался пугающе чужим. Гитарные же звуки больше походили на голоса, и в какой-то момент Паша был уверен, что с того света. Если бы ему поставили запись, он назвал бы какой угодно инструмент, но только не гитару.

— Черт, что это было? — только и смог выдавить из себя Паша.
— Это было то, что было, — на этот раз Вовка не смеялся.
— Может быть, это и есть та самая «англосаксонская мулька», о которой я говорил когда-то. Помнишь? А наш звукооператор Вовка взял ее да сконструировал. Подковал блоху.
— Как не помнить. Скажи, Вов, а машинка работает только для этой гитары?
— Конечно. Сам посуди: пришлось посчитать количество ладов, кое-что на кое-что поделить, повозиться с сигналами, схемой … я уверен, для клавиш схема будет чуть другой. Для баса — почти такой же, для электрогитар — не знаю. Надо смотреть.
— А голос? Это же тоже инструмент. И ладов у него нет — а получилось, что он тоже изменился. Как ты это сделал?
— А никак не сделал. Просто ты пел в той же тональности, в которой играл. И не фальшивил.

Арлекино подавленно молчал. Обычная гитара, простейший звукосниматель, несложные аккорды — а ощущение такое, будто это оркестр. Он отчетливо видел перед собой тех людей, которые к музыке отношения почти не имели — однако называли себя музыкантами. Звездами. Кумирами. Вот улыбается слащавый Архип Кирка — он совершает невнятные телодвижения на сцене и одет как Майкл Джексон. Из зала несутся восторженные крики, поклонницы складывают к его ногам цветы — он принимает их с благосклонностью графа Монте-Кристо, с обреченным видом дает интервью в своей гримерной. Безголосая, разряженная в пух и прах Кристина Арбалейте в окружении статистов. Беззубый Мура. Всеми обожаемые «Моськи». Тугой на ухо Фудсл, способный читать в ритм …

Постепенно на фоне этих картинок стала появляться другая. Она прорывалась сквозь них, выступала как кровь на белом. Он видел кучку непонятных радиодеталей, кое-как связаных между собой, и ухмыляющегося Вовку — в своем неизменном джинсовом комбинезоне и паяльником в руке. Внезапно от паяльника во все стороны потянулись тонкие серебристые нити-змейки, которые стали обвиваться вокруг Архипа Кирки, Арбалейте и Муры. Казалось, они их просто душили. А может быть, ласкали. А может быть, и то, и другое сразу.

— Значит, ты хотел мне рассказать именно об этой машинке?
— Ну да, — бодро откликнулся Вовка. — Я думаю, эта штука вам здорово поможет, когда выступать будете или записываться. И заодно — мне, когда открою фирму по производству этих примочек.

Арлекино грустно посмотрел на Вовку.

— Эй, я что-то не так сказал?
— Да нет, ты все правильно сказал. Только об одном хочу тебя спросить, и прошу тебя — отвечай серьезно.
— Ладно, постараюсь.
— Ты хоть в курсе, что именно ты изобрел или воспроизвел?
— Вопрос не понял. Ты это о чем?
— Ты несешь ответственность за это, вот что. Это же атомная бомба — без дураков. Музыкальная атомная бомба.

— 14 —

***
Вот уж не думал, что когда-нибудь снова увижусь с вами, ребята. Лично я полагал, что это финиш — и группе, и нашим дискотечным делам. Знаете, как это бывает: сначала ты занимаешься каким-нибудь делом, которое тебе в кайф, а потом замечаешь, что резко не хватает времени. Сначала ушел Пашка, и я не думал, что его так долго не будет. Как только он ушел, ушли и неформалы. Правильно сделали, кстати — без «Идеи Fix» в ДК ловить совершенно нечего. Потом свалил Рудольф, потому что без Пашки нет и самой «Идеи Fix». Практически тут же свалил и Леха — и тоже правильно — а что делать ритму и ударнику, когда нет солиста и баса? Логично. Был только Вовка, потому что еще никто не смог его заменить в этом чертовом пекле. Колька приходил раза два в неделю, мучил ударную установку — но с каждым разом все меньше и меньше хотел там появляться. Тоже логично. Когда они вместе — это огонь. Когда они порознь — это лажа.

Вы спросите — а что же я делал? Ребят, не волнуйтесь, делал. И с Пашкой говорил, и с Рудей, и с Колянм, и с Лехой. Бесполезно. Знаете, чего они мне ответили? «У нас дела». Или «нам нет дела». Вот что они ответили. Я пытался говорить, но результат был равен нулю. Плохо, что Печерников куда-то смылся. Без писка и стука — просто пропал и все. Дома его практически не бывает, а если и бывает, то в спящем режиме. А если не спит, то с бодуна — но при таком раскладе информация не воспринимается. Так что я плюнул и решил оставить все так, как есть. Жалко, конечно — мы здорово смотрелись вместе. Если бы не это Арлекиново чувство справедливости, наверно, мы бы уже были там, наверху. Но сослагательного наклонения в жизни не бывает, и я это знаю. Надеюсь, вы тоже.

Знаете, что страшнее всего на свете? Не, ну может, у вас свои понятия об этом, а по мне — так нет ничего страшнее, чем полупустой зал, в котором никто не танцует. Все сидят на креслах по периметру и важно курят. И важно пьют пиво. И важно слушают, или смотрят на брейкеров, которые из последних сил выбиваются, чтобы раскачать этот чертов зал. А потом ты подсчитываешь выручку за этот вечер и понимаешь, что за сейшн ты ничего не заработал — наоборот, ты в прогибе. Маст дай. И все, абсолютно все это понимают, и знаете, что происходит? Кажется, вы угадали. Ни-че-го не происходит. Весь этот веселый народ, с которым ты на протяжении стольких вечеров крутил вертушку, вдруг говорит тебе: «Все, приятель. Приплыли. Дальше только дно». А потом ты вдруг просыпаешься, допустим, в субботу, и понимаешь — а ведь сегодня что-то должно быть. И самое удивительное — не ты один такой умный. И ближе к вечеру ты с надеждой ползешь на другой конец Москвы, к ДК, что в Марьино. А на крылечке уже трутся люди, которые все еще верят в невозможное, и Темик с Вовкой, и у них уже наготове пиво.

Кто-то догадывается притащить простенький кассетник, звучит попса, а через некоторое время прибегают дворовые гитаристы и начинают на четырех аккордах слюнявить «Металлику», ибо ни на что другое они не способны. И ты начинаешь лакать свое пиво, словно кот. Ничего не происходит. Зевающий народ подходит к тебе и с надеждой в голосе спрашивает, будет ли здесь когда-нибудь что-нибудь, а ты не знаешь, что ответить.

Вот что самое страшное на свете. Для меня, по крайней мере. Ну какой из меня, к черту, инженер-землемер? Все, что мне надо — это микрофон и полный зал, чтобы кукарекающим голосом будоражить его и обещать, обещать, обещать, что сегодня будет жарко.

К плохому очень быстро привыкаешь, надо сказать. Где-то через полгода я перестал просыпаться по выходным, и как все нормальные люди, спал. Ходил в институт, сдавал зачеты и экзамены вовремя — предки не могли нарадоваться. Однако ничто не могло остановить меня — раз уж не получилось с дискотекой, пришлось заниматься диджейством дома. Да, я успел потихонечку заныкать ненужный микрофон, и ничто не мешало мне ставить музыку для себя, и объявлять чьи-то выходы — между прочим, не хуже, чем на приличных FM-станциях. Я прослушивал старые записи с вечеринок, где выступала моя группа (думаю, что я имею право называть ее моей) и погружался, погружался, погружался в прошлое …

Наверное, вы подумаете, что я псих. Кстати, это правда. Дело в том, что люди, развлекающие других в течение долгих часов, не имеют права быть нормальными. Для этого надо быть немного сумасшедшим. Вот я такой. Один раз меня чуть не взяли на «Radio Gaga» диджеем, но не сложилось. Сказали, что во мне слишком много дури и междометий.

Но, по счастливой случайности — или по такой же закономерности — Печерников, Пашка и Вовик все-таки собрались вместе. Я не знаю, что там у них произошло, скорее всего то же, что и со мной. Они устроены таким образом, что без переполненного зала им жизнь не мила. Как и я. Как все мы — те самые ребята, благодаря которым ваше настроение поднимается или опускается. Мне неизвестно, есть ли у них хоть какой-нибудь грандиозный план (которому, как всегда, не суждено сбыться), но одно я знаю точно: мы снова вместе, и это хорошо.

***

Прошло около двух месяцев с тех пор, как Арлекино и дядя Слава зашли к Вовке в гости. Все это время Вовка проклинал себя за то, что открыл им дверь, потому что на его плечи легла адская работа. С другой стороны, ему это нравилось. Он обрабатывал те инструменты, которые были в наличии у «Идеи Fix» — конструировал для них «хитрые примочки» по заранее разработанной схеме. Сначала ему пришлось соорудить аппарат для клавиш, поскольку это было самым простым делом. Синтезатор, как понятно, не имел обыкновения расстраиваться, поэтому на изготовление машины потребовалось всего две недели. И все эти две недели Печерникову приходилось сидеть у Вовки дома, и продюсер тоже проклял все на свете, в том числе и себя. Срывались свадьбы, юбилеи, вечера памяти, дни рождения. У него был приятель, который был всегда в курсе дел, и время от времени направлял клавишника на заработки подобного рода. Так вот, после двух недель бездействия этот приятель очень на него обиделся, отныне Печерников должен был сам искать себе работу. Но он верил, что ему повезет, иначе он не стал бы заниматься тем, чем занимался. Систему для «Ibanez» делали гораздо дольше, поскольку его постоянно требовалось держать идеально настроенным, поэтому следующие три недели у Вовки дома сидел Паша. Конечно, он мог обойтись и без помощи Арлекино, контролируя строй при помощи тюнера, но все-таки ухо музыканта гораздо надежнее. «Мышки плакали, кололись, но все равно продолжали жрать этот чертов кактус», — примерно так выразился Макс, который, естественно, был приглашен в их временную штаб-квартиру. Время работы исчислялось не часами и даже не сутками, а пластиковыми баллонами из-под пива «Старый тельник» — его за время работы пришлось выпить очень много. В целях поддержания творческого процесса, конечно.

А пока паялись транзисторы и разводились схемы, весть о том, что некоторые экс-музыканты группы «Идея Fix» по какой-то непонятной причине собираются на квартире звукооператора, неисповедимыми путями успела дойти до остальных экс-музыкантов. И конечно же, Колька и Рудольф созвонились и приняли решение: надо. Басист на всякий случай прихватил свой безладовый бас, а барабанщик для чего-то взял с собой свои палочки и хэт, но это им не помогло. Поскольку бас Рудольфа был безладовым, после очень долгих дискуссий Вовка принял решение «хитрой примочки» для него не делать, ибо, как он сам выражался, восемьдесят пять на ноль не делится, а если и делится, то бесконечно долго. Кольке тоже ничего не «впаяли», но Вовка обещал ему что-нибудь придумать. Единственное, что понял барабанщик из его пространной речи для узких специалистов — так это то, что барабанная установка также не обрабатывается. Барабанщик плюнул и принял решение: свистнуть все необходимые части для установки из ДК, а на те деньги, которые он успел заработать в «Трех китах», купить все остальное. Самым трудным делом для Вовки было собрать систему для Арлекиновой гитары. Да, она была полуакустической. Да, она была очень красивой, у нее был тот самый «ламповый звук» и найдена она была при очень странных обстоятельствах. Но, при всех ее достоинствах, у инструмента был один существенный недостаток: нижний порог. Он постоянно съезжал, и гитара постоянно меняла свой строй. В конце концов Вовке это надоело, и он решил его приклеить. Пашка долго упирался и возмущался, но Вовка его убедил. Так эпоксидный клей и три часа непрерывных мук поставили точку на стервозном характере Пашиной «Musima Record».

Что же делал Печерников все это время? Естественно, зарабатывал деньги, как и любой другой на его месте. Как уже говорилось, «старая шлюха лишилась своего сутенера» (это его слова), и ему пришлось действовать самостоятельно. В городе было полно пивных, мелких ресторанчиков под открытым небом. Одним словом, забегаловок. Обычно его рабочий вечер начинался так: он приходил в знакомый бар, заказывал кружку пива и медленно цедил его, пока кого-нибудь из посетителей не одолеет желание спеть что-нибудь. Как только музыкант слышал, что кто-то пытается петь, он моментально «расчехлял» свой синтезатор и подхватывал его пьяную песню. Он мог играть в течении нескольких часов, поскольку система предусматривала аккумуляторы. Но чаще всего администрация бара благосклонно предлагала ему розетку, бывали и такие случаи, когда его просто выгоняли. «Пара синяков ничто по сравнению с разрушающей силой бездействия», — говорил продюсер. Он брал в свои походы шляпу, и клал ее рядом с собой, чтобы каждый мог сделать посильный вклад в его финансовое состояние. Вернее, несостоятельность. Как и полагается сильному человеку, он не унывал. К тому же ему в голову пришла отличная идея: если он один мог выступать практически в любой точке города, то почему бы не делать это всем составом?

Конечно, для этого придется менять площадки. Он сам не понимал, как не дошел до этого раньше: ведь в Москве полным-полно парков, где по праздникам торжествовали фонограммщики. Можно было просто выбрать наиболее понравившийся уголок парка, раскинуть аппаратуру и спокойно выступать: начать дело хорошей репетицией, а народ уж как-нибудь сам сообразил бы, подтягиваться к ним или нет.

Для осуществления этой задумки требовалось многое. Во-первых, выводы должны обладать малым весом, а с басовыми колонками это превращалось в задачу века.

«Знаешь, есть народ, который не забыл про нас. У некоторых даже машины есть. С ними я держу связь, так что в случае чего могут и напрячься», — подумав, ответил Макс.

Во-вторых, требовался надежный источник питания, и желательно — автономный, легко переносимый.

«Знаешь, моих электротехнических навыков вполне хватит на то, чтобы запитать все это хозяйство от ближайшего фонарного столба», — подумав, ответил Вовка.

Но даже если выполнялось первое и второе, то сразу вставала такая проблема: как ни крути, а группа, выступающая в парке без особого распоряжения администрации, автоматически попадала под категорию возмутителей порядка и спокойствия. Граждан. Конечно, группа, выступающая в парке летом — это романтично, но пьяные рожи, драки и мусор всегда сопутствовали их концертной деятельности. Так уж сложилось. Дядя Слава никогда не забудет свой первый рок-концерт, по окончании которого его сразу же погрузили в «батон» и прямиком — в «обезьянник». Месяц. за нарушение спокойствия мирных советских граждан. Полагалось пятнадцать суток, но он же был «рокером». Ему казалось, что до сих пор все места, по которым прошлись резиновой дубинкой, слегка чешутся. А когда рядом появлялся человек в форме — неважно, в какой — они чесались еще сильнее.

«Ментов бояться — так лучше и не петь», — заявили все в один голос.

«Молодые», — отвечал старый клавишник, понимая, что других вариантов очень мало.

***

[Воскресенье, октябрь, 18:30. Новый Арбат]

— Мне здесь не нравится, — Рудольф затравленно озирался по сторонам, сжимая бас потными ладошками.
— Да расслабься, все будет нормально. Тут до нас столько народу выступало … — Паша уже двадцать минут успокаивал парня, но тот никак не мог уняться.
— А ты с ним говорил, с этим народом?
— Говорить не говорил, но много раз видел. Послушай, нам надо здесь дать хороший концерт, и желательно — не один. Считай, что это еще одно боевое крещение.
— Ох, не нравится мне эта затея, — басист присел на комбик и стал заинтересованно рассматривать граффити, коими были испещрены все стенки знаменитого перехода.

Вокруг уже крутилась компания неформалов, и пустые пивные бутылки красноречиво говорили о том, что они уже готовы к прослушиванию. Все-таки дядя Слава не ошибся насчет места. Новый Арбат подходил для них как нельзя лучше: во-первых, переход был очень известным местом и все окрестные менты знали это. Соваться на старый Арбат как-то не хватило наглости: там выступали только профессионалы. Во-вторых, то, что они собирались делать, скорее походило на репетицию, чем на концерт. На языке Печерникова это называлось «учебным выступлением в окружении искушенной слушательной массы». В плане электропитания здесь все было в порядке. Все-таки переход. Паша и Рудольф полусидели, полустояли на углу подземки и сторожили басовый комбик, большую часть ударной установки и свои гитары. Предположительно, через полчаса должен был подтянуться Макс, Вовка и Коля — те должны были подогнать микшер, хэты (с ними еще кое-какие погремушки) и блок «хитрых примочек». Вовка все-таки постарался и соединил все устройства воедино, запихнув их в большой черный корпус.

— Ты давай не дрейфь, лучше прокручивай в голове свои партитуры.
— Если я начну заниматься этим онанизмом, у меня крыша съедет совсем.
— А если ты не прекратишь ныть, я тебе ее сам откручу, — ласково ответил Арлекино. — Может, тебе купить пива? Ты его выпьешь, и тебе полегчает.
— Пиво я люблю, — обрадованно отозвался басист.

Паша неторопливо вытащил десятку.

— Сходи, купи себе «Старый тельник» и будь спокоен. Это говорю тебе я, Арлекино.
— Я схожу, куплю себе «Старый тельник» и буду спокоен. Это я тебе отвечаю, маленький толстый басист Рудя.

Он оставил свой безладовый бас на попечение Пашки и ушел. Тут же к нему подошел подозрительного вида бородатый тип в майке «Гражданской обороны» и спросил:

— Ну чего, выступать будете?
— Будем, — Паша улыбнулся.
— Ну, клево. А как группа-то хоть называется?
— «Идея Fix», — гордо ответил Паша. — А что?
— Интересное название. А в каком стиле работаете?
— А черт его знает. Будешь слушать? Может, тогда и сам мне скажешь.
— Да я тут каждый день слушаю, — с достоинством ответил подозрительный тип в майке «Гражданской обороны».
— Ну и как?
— Мне нравится. Когда видишь таких вот ребят, думаешь — еще не все потеряно. Не сдохла еще живая музыка. Небось, будете сначала народ разогревать чем-нибудь известным?
— А как же без этого, — хохотнул Паша. — Сначала подогреем, а потом поджарим. Слушай, как здесь насчет ментуры?
— Да нормально, — он криво усмехнулся. — Правда, советую вам до одиннадцати часов свернуть удочки: они заходят без стука.
— Спасибо, приятель, — Паша улыбнулся. — Как тебя зовут?
— Олег.
— А меня — Павел. Скажи своим, чтобы не особо безобразничали, а то ведь нам влетит, ладно?
— Думаешь, это повысит их культурный уровень?
— Не думаю, но попытаться все-таки можно.

Паша устроился поудобнее на басовом комбике, не выпуская из рук своей и Рудольфовой гитары. Настроение было очень хорошим, был какой-то очень радостный страх. Он ничему не мешал, а наоборот, раззадоривал. Очень скоро вернулся Рудольф, и вполне довольный собой, стал цедить пиво. Как и ожидалось, оно его немного успокоило. Паша решил позволить себе выкурить сигарету — он поймал себя на том, что у него все-таки дрожат руки.

Через полчаса ожидания подтянулся Коля с остальной частью ударной установки, палочками и перкуссией. Вовка и здесь постарался: в каждый том он вставил по микрофону, объединил их в небольшой усилитель, который крепился сзади играющего. Эти инструменты Колька купил на свои «кровные трехкитовые», и сделал так, чтобы их можно было крепить у пояса. Это давало некоторую свободу перемещения.

Ровно через три сигареты подъехал Тарзан, пыхтя и отдуваясь под тяжестью своей гениальной системы. Как и всегда, на нем прочно сидел его джинсовый комбинезон, а из карманов выпирали пучки проводов.

— Мужики, а я уже приехал, — в спокойных глазах прыгали искры.
— Ты мне лучше скажи, мы это сразу используем или немного погодя?
— Ну что могу тебе сказать, Паша? Все зависит от того, какая у вас на сегодня будет программа. Свое играть будем или нет?
— Нужен разогрев, — откликнулся Рудольф. После пива ему стало совсем хорошо. — Вся соль только в том, что играть с самого начала.
— Да как обычно. Держим нос по ветру — будем делать точно так же, как на концертах великого и ужасного русского рока, которого нет, — Арлекино зевнул. — В хитах у нас сегодня «Солдату пишут письма». С нее, наверное, и начнем. Разминочку какую-нибудь устроим, продолжим чижовской «Вечной молодостью». Ну ты знаешь.
— А потом?
— Потом как обычно. «Чайф». «DDT». «Наутилус Помпилиус». «Кино». В порядке убывания, или в порядке накала — как хочешь, так и понимай. А затем … затем я сыграю «Водяную песню». Тогда и врубай, причем на всех сразу.
— Что ж, хороший план. Очень хороший.

После этих слов все молча разошлись по своим местам. Тарзан почти сразу же обеспечил питание, и соединил все комбики, усилители и динамики. Коля, словно заведенный, носился вокруг своей ударной установки, приподнимая или опуская ту или иную бочку, по сто раз перематывая палочки изолентой, по тысяче раз перепроверяя перкуссию на бедрах. Чуть слышно повизгивал фон: Вовка пробовал звук. Рудольф углубился в свой безладовый бас, и казалось, не было такой силы на свете, которая могла бы его от этого баса оторвать.

В какой-то момент Коля перестал крутится вокруг установки — он просто сел за нее, и стал чуть слышно выводить какой-то ритм. Как правило, это «чуть слышно» минут пять спустя перерастало в могучие раскаты, заставлявшие все вокруг двигаться. Так получилось и на этот раз. А надо сказать, была у ударника такая особенность: если уж он «насел» на свои бочки, то не существовало такой силы, что могла бы его оторвать от них. Совсем как у Рудольфа с басом, или у Паши с его гитарой. Он еще не успел как следует освоить перкуссию, но справлялся неплохо, чередуя удары палочками и ладонями. Но самое интересное заключалось в том, как на это реагировал басист. Он уставился на Колькины руки: так смотрит голодный мышонок на кусочек сыра. Две-три минуты он молча стоял с гитарой наперевес, пока не «поймал» мысль ударника и не стал аккуратно вписываться в его ритм. Всех, кто находился рядом, рассмешил нелепый вид толстого юноши, который, казалось, сейчас бросит свой бас к чертовой матери и изнасилует не менее нелепого худого юношу за ударной установкой. Который, казалось, не бросит свой инструмент никогда в жизни. А ребята не обращали внимания на окружающих — Рудольф зря беспокоился — они были слишком сильно увлечены своим экспромтом. Это было так заразительно, что Паша решил плюнуть на все и присоединиться. Самое интересное заключалось в том, что он как следует не знал мелодию, которую выводил басист, поэтому приходилось сочинять на ходу. Ощущения были просто великолепными: это можно было сравнить с бегом от поезда, который стальной болванкой летит за ним по рельсам, и любой неверный шаг означал смерть.

Вовка внимательно следил за людьми, и размышлял, стоит ли перевести волшебный тумблер в положение «ON» или нет. А люди реагировали как-то странно: у них не было общего мнения. Кому-то это нравилось, кого-то это смешило, а кто-то наблюдал за ними, недобро поглядывая в Пашину сторону. Поскольку музыка была незнакомой им, этого и следовало ожидать. Несколько раз оператору казалось, что кучка неформалов в углу явно чем-то недовольна.

На мелодичный шум постепенно стал стекаться самый разнообразный народ. Среди пестрой, разноцветной толпы (там были и хиппи, и панки, и хардрокеры с альтернативщиками — и даже рэпперы с кислотниками) пытливый взор звукооператора различил майку с символикой группы «Воскресенье» и сердитого человека с «KORG»-ом за спиной. Печерников делал руками какие-то неопределенные знаки, которые могли означать только одно: «Да вы что, ребята, совсем спятили — начинать раньше времени и без меня?!!!» И в то же время он любовался своими питомцами: они действительно неплохо справлялись и великолепно себя чувствовали.

— Оператор, как протекает?
— Я сам ничего не понимаю, дядь Слав. Смотри: они почему-то не зажигаются. Колька затеял импровизацию, отсебятина идет тяжеловато.
— Правильно. Тебе не кажется, что как раз самое время опробовать твою примочку? Ладно, ты пока думай, а я буду втыкаться в пульт.

Привычным движением клавишник распахнул чехол, достал инструмент, развернул подставку и подключился на глазах уважаемой публики.

— Знаешь, ты ее вруби так … не очень долго, — предложил продюсер. — Мало ли, вдруг не сработает?

Вовка кивнул в знак согласия, и почти сразу же, когда клавишник вступил в диалог с остальными музыкантами, повернул тумблер — клавиши и Арлекинова гитара оказались под сигналом. Оператор немного подумал и решил, что сотни децибел с них будет вполне достаточно.

Эффект проявился почти сразу же, хотя Вовка немного сомневался: ведь для того, чтобы устройство работало правильно, инструменты должны были быть идеально настроены — а у ребят не было ничего, кроме обычного камертона. В бреду предстоящего концерта Тарзан забыл свой тюнер. Словно волна ударила как по слушателю, так и по музыкантам — а она не могла не ударить по ним. Результат был настолько неожиданным, что опешили даже охочие до «русского рока» неформалы. Казалось, они не понимали, что происходит — им не очень нравилась эта музыка, и в то же время их руки сами собой выгибали пальцы, поднимались вверх, доставали зажигалки. Они даже забыли про свое пиво. Тарзан и Печерников удовлетворенно переглядывались — все шло как по маслу. Собственная музыка также щекотала им нервы, но знание причины того, отчего все это происходит, обеспечивало небольшую защиту. С Пашкой творилось что-то непонятное, казалось, еще немного, и он сойдет с ума. Незнакомые, бессмысленные слова срывались с его губ, левая рука беспорядочно носилась по грифу, выжимая из полуакустики невероятные звуки. Кольку словно сорвало с цепи, он был похож на гоночный автомобиль, у которого вытекла тормозная жидкость и заклинило педаль газа. Рудольф сильно смахивал на выжатый апельсин.

Очень скоро в переход набилось столько людей, что зайти туда без потерь становилось невозможным. Толпа раскачивалась гигантскими взмахами, каких еще никогда не бывало до изобретения Тарзана. Какое-то время музыкантам нравилось происходящее, но затем они стали побаиваться. Из контролируемой аплодирующей публики они превращались в неуправляемое экстазирующее стадо, которое могло и убить в случае чего. Печерников понял это раньше всех, поэтому он прекратил игру и подошел к Вовке, который нервно дергал за ручки каналов. Надо сказать, ему самому это стоило больших трудов, потому что в такой обстановке соображалось с трудом.

— Выруби свою шарманку!

Казалось, он не слышал. Просто не обращал внимания.

— Выруби шарманку, мать твою за ногу!!! — проревел Печерников.
— А-а-а?
— Бэ-э-э!!! — он кивнул в сторону аппарата.

Вовка сразу понял, что требуется, и ручка канала с пометкой «Детон» плавно поехала вниз. Постепенно ощущение волны стало исчезать, и ребята стали выходить из состояния транса. Между делом, Вовка глянул на часы. Импровизация длилась целых тридцать минут — на их концертах явление довольно редкое.

Клавишник поднял руки и резко опустил их вниз — это был знак прекращать игру. Ребята послушались и прекратили. В толпе раздались недовольные возгласы.

— Вы что, погубить нас решили? — полушепотом, полукриком обратился он ко всем. — А ну марш играть старую программу, это нужно оставить на потом!

Дальше все протекало более-менее спокойно. В ход пошли хиты, на которые лишь некоторые реагировали слишком бурно — так, как и должно было быть с самого начала. Потом, ближе к девяти, когда все известное из свежего было отыграно, в ход пошли старые добрые песни «Чайф», «Чиж», «DDT» и в особенности — «Кино». Время от времени к ним подходили разные люди, просившие исполнить ту или иную песню, лихорадочно совавшие деньги. Группа ничего против этого не имела. На старую программу они потратили около часа, и когда подогретая публика воспринимала музыкантов так, как надо, Печерников дал группе играть свое, а звукооператору — повернуть рубильник в нужном направлении, постепенно поднимая частоту. Началась работа в режиме «поджаривания».

Когда они сидели на Вовкиной квартире и планировали свои «атаки», не было учтено следующее: «поджаривалась» не только аудитория, но и они вместе с ней. Внезапно обнаружилось, что какую бы малую частоту не подавал оператор на пульт, музыканты все равно теряли контроль над собой и над тем, что они делают. У детонатора был большой плюс — он играл роль некого моста между публикой и музыкантами, и для того, чтобы ее расшевелить, не требовалось играть хиты. Но то, что чувствовала публика — все ее переживания, эмоции, слезы, смех, сумасшествие — лавиной обрушивались на группу. Сразу на всех. Помутневшими глазами Вовка окидывал пространство возле себя и вспоминал, что в электронике есть такой термин — «эффект самовозбуждения». Он давно подозревал, что подобного можно достигнуть и без помощи хитроумной машинки — достаточно было глянуть на то, что делал с музыкантами джаз или классика. Но для этого надо было быть профессионалом — владеть инструментом до такой степени, как будто это естественное продолжение человека, а не бездушный материал. Посвящать репетициям не два-три дня в неделю по шесть-восемь часов, а все семь дней и двадцать четыре часа в сутки. Усталые глаза Тарзана становились все более мутными, а в голове пульсировала одна-единственная мысль — мысль о том, что придет время, когда детонатор можно будет закинуть подальше. Когда-нибудь.

Пожалуй, единственным человеком, который находился в относительно здравом уме во время этого шквала, был Вячеслав Владимирович Печерников. В отличие от Арлекино, он не плакал, не надрывался, не агонизировал в такт музыке. Желание было, но он держал себя мертвой хваткой, сказывалась многолетняя выучка и опыт. Он думал о том же, о чем думал Вовка — или почти о том же. В отличие от него, он не питал иллюзий насчет профессионализма ребят: мастерства достигают с детства, и не сами по себе, а с помощью. Самые гениальные люди на свете — это дети, их разум легко принимает самые сложные вещи. Ребятам вроде Паши или Кольки так быстро развиваться не позволит их же возраст. И детонатор здесь как нельзя кстати — он играл роль некого костыля, волшебной палочки, если угодно. Но кто-то ведь сказал, что нет ничего вечного на этой земле?

«Идея FIX» [1/3].

Дата написания: 1999 год.
Дата публикации: 2002 год, сборник конкурсных работ ИЖЛТ.
Статус произведения: призовое место в категории «Большая проза».

[Суббота, октябрь, 19:00. Обычное, ничем не примечательное ПТУ]

— Арлекино, через пять минут у тебя выход.

Погоняло, конечно же, ему не просто так придумали. Он и вправду чем-то похож на клоуна — рыжий, наглый и в круглых очках (совсем как у Джона Леннона).

-А подождать никак не может? У меня гитара расстроилась, и пить хочется.

Да, его гитара — это нечто. В хорошем смысле этого слова, разумеется. Вот вы смотрели когда-нибудь буржуйский фильм «Назад в будущее»? Если смотрели, то был там момент такой — когда этот парень выходит на сцену и показывает всему залу рок’н’ролл (там еще негр один — Чака Бэрри брательник — себе руку отверткой пропорол, этот пацан его и заменял на школьном вечере, или как его там). Вот такая у Арлекина гитара, со всеми делами — даже рычаг есть (вибратором, кажется, называют … впрочем, я могу ошибаться).

— Ну, блин, Пашка — не видишь — зал сидит?
— Да вижу, вижу. Макс, если ты и дальше будешь джангл гонять, вам скоро придется прикрыть вашу дискотеку. Они же все попсу любят — Муру там всякого, «Ноги врозь», «Аленок» с тополиным пухом. А ты что делаешь?

Кстати, чуть не забыл: ведь Макс — это я. Ага. Угадали. Я диджей здешний, а вообще-то нас здесь шестеро раздолбаев ошивается. Не считая Арлекина, конечно. Этот чувак — совершенно другая история. Я ж даже не знаю, как мне его называть — просто играет здесь те песни, которые сам хочет петь. Елы-палы, если б вы только знали, как он всю эту шушеру заводит! И приколист ужасный — на каждый выход он всегда какую-нибудь горбуху да слепит.

— Ладно, Пахан, ты пока бери инструмент и настраивайся, а я тут с проводами твоими поковыряюсь — уж больно они хлипкие …
— Ха. Дружок, провода денег стоят. Я имею в виду — хорошие провода, а не какой-нибудь Китай.
— Так купил бы себе — долго, что ли?
— Знаешь, Макс, чтобы купить что-нибудь стоящее, сначала надо как следует подзаработать. А кто заплатит бедному музыканту? Ты, что ли? Или Биг?

Мда-мс. Биг — это отдельная статья, нехорошая. Это он тут все организовал — и с администрацией путяги договорился, и микшер огромный за двадцать баксов раздобыл, и технику. Даже макеты флаеров, чтоб его, разработал. А мы на него пашем. Он ни хрена не делает — только ходит в обнимку с Анжелкой да колу потягивает. Дельные советы дает. Не то что Арлекин. Да, ребятушки, видели б вы его перед выступлением — нервничает, потеет как я не знаю кто и курит, курит … Это сейчас он такой наглый. Впрочем, нервничает он по-прежнему. Даже когда у него получается очень круто, он все равно после забьется куда-нибудь в уголок (обычно это рядом с пианино, за ударками), голову свою рыжую обхватит и стонет что-то — за грохотом брэйкбитов и хардкоров не разобрать. Видно только, что недоволен собой — облажался, типа.

Но это все фуфло — уж я-то знаю точно, что он держит всю тусню. Ага. Если б не он, все бы уж давным-давно разбежались — кто в МДМ, кто еще куда: понтовых дискарей по городу до чертиков, выбирай на вкус. Полно диджеев типа меня, типа Бига. Но нигде нет такого вот одиночки, чтоб выходил, да с одной гитарой без фанеры погоду делал. Это я вам стопудовую гарантию даю. Точно.

***

«Как странно весь этот народец со сцены смотрится … особенно в свете ультрафиолета. Будто бы бледные тени по площадке мечутся. Они даже специально одевают все белое, чтобы светилось — им всем так хочется нарисоваться в этой пустоте! В пустоте … как жалко, что ты меня не видишь …

Они вертятся под эти мертвые ритмы и называют это музыкой. Так и хочется крикнуть в микрофон: «А не пошли бы вы все на …», да только толпа не виновата. Когда они вместе, то становятся безликими. Хотя, я думаю, от такой «музыки» Бетховен бы в гробу три раза перевернулся. Да какого черта я вообще имею право расуждать! Тоже мне, герой нашелся. Стоит тут, понимаешь, с гитарой полурасстроенной, поет чужие хиты. Легенда русского рока.

Пальцы. Ох, чего ж они дрожат-то так? Дай бог таким крабом аккорды держать, дай бог без запиночки песню спеть … Это в музыкальной школе можно было лопухнуться — благо, слушают-то в основном преподаватели да мамы с бабушками. А эти — эти в случае чего и люлей вставить могут. Запросто. Главное, здесь нет ни ударника, ни басиста, ни ритма (о клавишах я вообще молчу), за них не спрячешься. Самому приходится быть и ритмом, и соло, и басом, и вокалом. Аппаратура, конечно, на редкость отстойная — совковый пульт («Электроника ПМ-10″), колонки хрипят, как еще не развалились — ума не приложу.

Еще чуть-чуть, и у меня крыша поедет. От всех этих децибеллов она уже и так раскалывается. Если бы ты только была здесь и сейчас …»

— Раз, два, три. Народ, меня слышно?
— Ага, — отзывается кто-то из зала.

Пару блюзовых пассажей. Чтоб знали.

— Гитару, типа, тоже?
-Типа да.

Ох, только бы слова не забыть. Только б пальцы со струны не соскочили. Только б …

***
Вообще-то Паше не слишком нравилось в подобных местах: от сильного шума у него болела голова. Иногда он сам себя спрашивал: «А для чего я здесь?», на что вразумительного ответа так и не находил. Впрочем, причины были: во-первых, не каждый день его слушало сразу столько людей, а во-вторых — Паше нравилось смотреть на то, как ребята готовят аппаратуру на дискотеку, расчехляют всевозможные кассетные деки и усилители. Этот процесс сильно напоминал ему документальные фильмы о старых группах, восполняя недостаток своей собственной. Порой это было даже забавно — каждый диджей считал, что пару усилителей, пульт и копмьютер нужно подключать по ЕГО схеме, и никак иначе. Они отчаянно ругались, но при всем при этом ни разу не поссорились. По крайней мере, не при Паше.

Все началось шесть лет назад, когда Пашка окончил свою родную музыкальную школу, будучи уверенным, что игра на скрипке ему больше не понадобится — наконец-то стало возможным забросить постылую рутину и вздохнуть с облегчением. Не тут-то было. Появилась какая-то непонятная тоска и слишком много свободного времени, которое убивать на банальные гулянки просто не хотелось. Недолго думая, он извлек из хаоса антресоли «ленинградку» и стал пытаться играть на ней. Затем один его знакомый рассказал Паше, что, оказывается, есть аккордовые сетки, с которыми намного проще жить. Всего полтора года — и Арлекино знали все окрестные дворы, по которым он ходил, щеголяя навыками игры (которые, как оказалось, были почти ничем). Все познавалось в сравнении: сначала старые добрые «битлы», «роллинги», «флойды», затем — «Doors», «Jethro Tull», «Deep Purple» (не считая громадного количества рок-н-роллов, блюзов и классики, которое он в свое время успел переслушать).

Как ни странно, для него практически не существовало понятия музыкальной грамоты. Он просто брал в руки гитару и играл, подбирая все, что считал интересным. К тому же Арлекино избрал довольно странный способ обучения, который называл не иначе как «игрой вслепую». Проще и придумать нельзя — человек запирался в темной комнате и играл то, что нравилось, постепенно заставляя непокорные пальцы «вставать» туда, куда надо. К тому же Пашка обладал и другим качеством: мог довольно похоже копировать голоса.

Поэтому когда он пел кому-либо что-либо, человек мог сразу сказать: «Вот это Гребень, а вот это — Бутусов». Впрочем, он не ограничивался этим — в его репертуар (хм, слишком хорошее слово для этой кучки популярных песенок) входило большое количество достаточно интересных вещей. И потом — ему просто нравилось петь.

Кто-то параллельно с ним учился играть и петь, чтобы «выпендриться» где-нибудь на очередной тусовке. Кто-то — просто для себя, «по-тихому», дабы никто не слышал. Но в конце концов эти ребята останавливались на чем-то одном и забрасывая гитару обратно на антресоли … Арлекино бодро шел вперед, оставляя позади километры магнитофонной пленки и пучки дешевых струн. Уже нельзя было представить себе чей-нибудь день рождения без рыжего — его старым друзьям (и просто знакомым) было скучно пить водку. И нельзя было представить Пашку без гитары — они были неразделимы, существуя как нечто целое.

— 2 —

***

[Полгода назад. Один из спальных районов Москвы. Вторник, 18:30]

Какая-то женщина пятидесятилетней толщины тащила ее по направлению к помойке, грубо обхватив толстыми пальцами гриф. Ее — это полуживую электрогитару. Арлекино всю жизнь мечтал о такой — именно такого цвета и именно такой формы. Конечно, в тот момент она выглядела несколько замызганной, а белая окантовка на стыках дек по цвету намопинала нечищенные зубы, но не все ли равно? Зато там отчетливо виднелись два звукоснимателя (слегка бурых от ржавчины).

Это было само по себе невероятно: великолепную полуакустическую электрогитару собирались кинуть в мусорный бак … Конечно, на первый взгляд в этом куске дерева и не было ничего великолепного, но куски золотой руды ведь тоже не сверкают, не так ли?

— Извините ради бога, вы что, собираетесь выкинуть ее НА ПОМОЙКУ?!
— Да, а в чем дело, молодой человек?
— А вы в курсе, сколько она сто … — и тут Паша решил придержать язык.

Видимо, домохозяйка не расслышала его последней фразы. Ему повезло, что за репликой не последовало никаких действий.

Паша попытался высвободиться из Светкиных объятий, да не тут-то было:

— Тебе что, какая-то разбитая гитара важнее, чем я?!

Светка. Он просто с ней «гулял», и она могла уйти от него в любой момент. Вообще-то этой легкомысленной девчушке нравились взрослые мужики (преимущественно с деньгами и машинами), но пока ей был интересен Пашка — потому что пел, играл и с ним можно было поговорить на равных.

Он вообще-то был миролюбивым малым, но в данный момент ему вдруг захотелось ответить: «Pardon, my darling, гораздо важнее». И Паша произнес эту фразу, но немного по-другому:

— Ну, разумеется, нет. А теперь пойдем, я тебя провожу до дома.

Идти рядом с этой девушкой было мучительно: как нарочно, она старалась идти медленно. Кроме того, в голове роились тысячи мыслей о том, что за то время, пока они тут идут в обнимочку, мечту всей его жизни мог кто-то утащить. Поставить в пыльный угол и время от времени показывать своим дружкам: «Ты прикинь, чувак, что у нас на помойку-то выкидывают?»

Она что-то приторно говорила о любви, об учебе и еще какой-то дребедени … первое время Арлекино очень жалел, что не послал ее вдаль после первой же фразы о важности ее по сравнению с гитарой. Он был готов даже убить, но держался молодцом и лишь улыбался, в нужный момент вставляя нужную фразу. В конце пути — длинный поцелуй и слащавый взгляд, от которого он уже устал.

***
Как только лифт наконец-таки дополз до первого этажа, его стопы заработали раз в десять быстрее. По пути из подъезда он чуть не сбил какого-то типа, но разве это имело значение? Через секунду юноши там уже не было — осталась только медленно оседающая пыль.

Сумасшедший Паша сломя голову мчался к помойке. Куски резины с кроссовок, отрываясь, падали на серый асфальт. Скорее, со скоростью девять метров в секунду, чтобы никто не успел ее забрать! По пути он чуть не попал под машину, едва-едва не сбил с ног высокую пышногрудую красавицу, которая, в свою очередь, посмотрела на него как на психа — совсем как тот тип в подъезде.

Знакомая асфальтовая дорожка.

Горбатый «запорожец» у бордюра.

Трансформаторная будка.

Битое стекло.

Мусор.

Помойка.

Гитара.

Она была здесь, и никто ее не унес. Она стояла, аккуратно прислонившись к мусорному баку, как бы приглашая взять ее за гриф. Арлекино так и сделал. Потом подхватил ее за нижнюю деку и спокойным шагом пошел домой.

***

Первый вопрос, который задала мама, был приблизительно таким:

-Где ты ее взял?
— На помойке нашел.
— Серьезно?!
— Серьезно …

Паша положил свою находку на диван, дабы получше ее рассмотреть …

О да, инструмент переживал отнюдь не лучшие времена. «Откуда ты ко мне пришла? Из семидесятых, когда по планете разъезжали Битлы и Роллинги? Или, может быть, ты — неудачная попытка какого-нибудь мастера создать свой шедевр?»

Как бы то ни было, в рабочем плане гитара никуда не годилась. Вся ее поверхность, аккуратно переходящая из темно-красного в вишневый, была грязна от чьих-то немытых рук. На инструментах такой формы играли многие группы из прошлого — как родных, так и иноземных. Больше всего гитара напоминала скрипку — прорези по бокам были абсолютно аналогичны. На этом, конечно же, сходство кончалось. Фактически по всем стыкам плоскостей ее шла некогда белая окантовка, успевшая пожелтеть. На месте нижнего порога располагался обломок какой-то детали с пружиной. Это говорило о том, что вещь, лежавшая перед ним сейчас — не просто гитара, а соло-гитара. Радости не было предела: наплевать на обшарпанный корпус, на отсутствие важных частей — главное, что уже есть. К тому же, два слегка тронутых ржавчиной звукоснимателя остались живы.

— Мам, а как я могу ее отчистить от грязи? Какой-то идиот догадался наклейку прилепить …
— Знаешь, я не уверена, но в туалете должна быть эмульсия для мебели. Попробуй, может, получится.

Естественно, получилось — а разве могло быть иначе? Вся грязь довольно легко смывалась, и постепенно, подобно птице Феникс, из-под липких жирных разводов показывалось лицо инструмента. Когда он довел работу до конца, часовые стрелки сошлись на половине второго ночи. Ну вот, теперь она выглядела почти как новая.

***
Как странно и обидно порой это осознавать, но все-таки вещи обладают властью над нами, хоть мы порой и не замечаем ее.

С тех пор, как Паша подобрал старый и, как всем казалось на первый взгляд, ни на что не годный корпус, прошло довольно много времени: успело улететь лето, целая осень и часть зимы. Все это время он пытался найти место, где можно было бы отремонтировать гитару, и желательно подешевле. Поскольку он был абсолютным профаном по части того, что где и почем, то первые места, куда Паша решил направить стопы, были магазинами музыкальных инструментов. Преимущественно в центре.

Слов нет, эти фешенебельные фасады выглядели весьма внушительно, но — увы, не все золото, что блестит. Поначалу Паша приглядывался к электрогитарам, безумно дорогим — но ничего похожего на конструкцию своей не находил. Обычно так продолжалось довольно долго, пока какой-нибудь консультант, недобро посматривая на его чересчур вытертые джинсы, не спрашивал, в чем проблема. Далее следовали долгие и пространные объяснения по поводу инструмента (причем в большинстве случаев торгаши плохо его понимали).

Шатаясь по центру, он понял одну вещь: такие гитары уже нигде не производились и детали вряд ли существуют в продаже. А если и есть, то стоят, как и любой антиквариат — безумно дорого. «Надо, чтобы ОНА работала, — думал он, — не смотря ни на что». Очень много раз он смотрел на нее и представлял, как это — когда ее починят. Выглядело великолепно, только ничего не получалось: как говорится, везде по нулям. Может быть, все его мечты так и остались бы мечтами, если бы не один случай …

Произошло это в один из многочисленных обходов в поиске деталей. Около самой двери какого-то маленького магазинчика он чуть не столкнулся с одним старичком, который торговал пособиями для занятий на различных музыкальных инструментах.

— Парень, этот самоучитель — то, что надо. Не хочешь приобрести?
— Да мне бы гитару починить …
— А что за инструмент?
— Таких уже не делают. Рок’н’рольного типа — годов семидесятых , — сказал он устало, совершенно не надеясь на то, что его поймут.
— А-а, два звукоснимателя, скрипичные прорези по бокам и белая окантовка?
— Ну да!!
— Знаю я одно место. Недорого и дело свое знают.
— Где!?

***

Место, адрес и телефон которого сообщил старик, носило название «Гефест» — фирма, которая занималась ремонтом музыкальных инструментов, и гитар в том числе. Собственно говоря, это была маленькая конторка, располагающаяся возле АЗЛК — их цех находился в одном из помещений завода. Я сказал — «конторка» ? Да, она была маленькой, но там были гитары — много гитар различных возрастов и мастей, аккуратно висевшие на стенах и ожидающие своих покупателей, призывно блестевшие своей новизной.

Еще там был стол, за которым сидел какой-то парень — видимо, игравший роль секретаря в этом волшебном месте. И конечно же, он задал Паше вопрос, который, видимо, задают все секретари на свете:

— Я могу вам чем-то помочь?
— Да, можете. Мне нужен большой пакет, — робко ответил Паша.
— ???
— Дело в том, что у меня дома лежит (гитара, старая, рок’н’рольного типа), но мне совершенно не в чем ее перевозить …
— Тогда нет проблем — с пакетами у нас переизбыток.

Не вдаваясь в подробности довольно скучной поездки в метро, могу сказать, что доставил он инструмент в целости и сохранности. Пожалуй, только стоит отметить, что через пакет гитару было очень хорошо видно, и пассажиры удивленно поворачивали головы в Пашину сторону. Все-таки не каждый день увидишь такое …

В конторе его уже ждал мастер Саша, который и рассказал ему о том, что нужно было сделать, дабы вернуть инструмент к жизни. А сделать надо было многое, и стоило это дорого — но все-таки дешевле, чем у других. Во-первых, лады. Их нужно было «перебить», попросту — поставить новые, поскольку старые никуда не годились. Во-вторых, колки. Их нужно было заменить, и стоило это пятнадцать баксов. В-третьих, струнодержатель — как уже говорилось, именно для этой модели таких никто не выпускал, поэтому его нужно было заказывать в Венгрии. Почему-то. Семьдесят пять баксов. И последний штрих — полировка, настройка и струны. Чехол, бесспорно, тоже был нужен, но это потом — главное, вернуть ее к жизни …

Все упиралось в деньги. Сто долларов — это все-таки сто долларов, и как ни верти, все упиралось в них. А где их достать молодому человеку, который еще пока нигде не работал?

Но Паша стоял в маленькой конторке и смотрел на стены, увешанные гитарами, и уже ничего не понимал ; ему хотелось одного — починить свой инструмент. Наверное, точно так же хотят своей дозы наркоманы, нимало не задумываясь о последствиях.

— Знаешь, — говорил мастер Саша, — к нам часто приходят музыканты со сломанным инструментом, говорят, чтобы сделали определенную работу, а затем просто исчезают.
— Будь спок — ко мне это не относится. Сегодня я оставлю ее в мастерской, а завтра принесу деньги.

Словно кто-то другой говорил за него — уверенно, твердо и без апелляций. Хотя по- настоящему он ни в чем не был уверен. Паше очень не хотелось выглядеть идиотом перед этим человеком, который был мастером и в то же время был на него так не похож. Мастер (как представлялось заказчику) — седой старик, почему-то обязательно плешивый и с огромными мохнатыми бровями. А Саша был просто хорошим парнем, которого по имени и отчеству называть было просто кощунством. И уж никак по его виду нельзя было сказать, что он — мастер. А все выходило именно так.

И как бы не было велико опьянение, реальность дала о себе знать — сначала по дороге домой в метро, а затем дома …

***

— Паша, ты хоть отдаешь себе отчет в том, что сделал?

Мама грустно смотрела на сына. В его семье никто никогда не бил детей — все было гораздо хуже. Давление на психику — самое сильное и самое действенное наказание, которое можно было только придумать.

— Почему ты никогда не говоришь мне о том, что делаешь? Почему ты всегда ставишь меня перед фактом?

Почему? Ха, хороший вопрос. Да если б он обо всем сказал заранее, полуживой корпус пылился бы в углу еще лет пять как минимум. Момент сам по себе отвратительный: Паша прекрасно осознавал, что сделал «нечто из ряда вон», понимая, что деньги на деревьях не растут. Но по- другому он поступить тоже не мог — во-первых, желание, а во-вторых — уговор дороже денег. К тому же она давно хотела дать ему денег на ремонт гитары — по крайней мере, ему так было сказано. Ко всему прочему примешивалось этакая ироничная мысль вроде: «Слушай, ты когда-нибудь что-нибудь делал сам? Почему всю дорогу тебе должен кто-то помогать?»

«Но у меня нет денег и нет возможности их заработать, — оправдывался Паша, — неужели ты не видишь?» Но в ответ он слышал только свой собственный смех. «Эгоист ты хренов», — сказала совесть и ушла отдыхать.

Как последний сынок, самым унизительным и подлым способом выбив у мамы денег, на следующий же день Паша поехал в «Гефест». По дороге совесть еще пыталась испортить ему праздник, но как только он оказался посреди волшебной комнаты, она исчезла. Не насовсем, конечно — видимо, совести здесь совсем не нравилось.

— А, привет … — Саша уже сидел в конторке. — Деньги принес?
— Ну да, как договаривались.
— Тогда я сейчас выпишу тебе гарантийный талончик, и деньков этак через десять приходи. Посмотришь, как она будет меняться в процессе восстановления.
— Слушай, а что это за гитара? Я имею в виду, какая фирма выпустила ее?
— Судя по всему, Musima Record. Я могу тебе задать один не очень приятный вопрос?
— Валяй, — удивленно отозвался Паша.
— Для чего она тебе? В смысле — ты собираешься где-то выступать или так, для дома?
— Да я еще толком не знаю и сам. Кое-какой материал у меня есть — в смысле, мелодии и стихи. Есть ребята, с которыми можно работать вместе. С аппаратурой, правда, кое-какие напряги, но кто ж начинает без напрягов?
— Мажоры …
— Они самые. Богатые и наглые.

Мастер Саша улыбнулся и внимательно посмотрел на него. О чем он думал — трудно сказать. Может быть, иронизировал и изо всех сил пытался это скрыть. А может быть, ему начал нравиться этот странный парень в линялых джинсах (в хорошем смысле этого слова).

— У тебя есть время? — спросил Саша.
— В принципе — есть, а что?
— Да так, я мог бы показать тебе кое-что. Как гитары делают, видал?
— Не-а!
— Пошли в цех, посмотришь, — тут он усмехнулся. — Не пожалеешь.

Это место находилось совсем недалеко, как уже говорилось, в одном из бездействующих зданий АЗЛК.

То, что он увидел там, не поддавалось никакому описанию. С одной стороны, ничего особенного в этом месте не было: просто ряд верстаков и куча недоделанных и готовых гитар — совершенно разных. На его глазах вытачивались корпуса для басов, тут же инкрустировались грифы. Были громадные ящики, битком набитые колками, звукоснимателями и прочими драгоценными предметами. Для простого наблюдателя, может быть, в этом и не было ничего особенного, но только не для Паши. Наверное, так чувствовал себя Али баба, когда Сезам открылся. Саша что-то говорил (вернее, пытался говорить), но из-за шума станков было почти ничего не слышно. Слова тут были немного некстати: работа шла хорошо и объяснять, что делал каждый из мастеров, не имело смысла. Одно было ясно с самого начала: будет жутко интересно.

Обратный путь Паша проделал в глубокой задумчивости …

***
С того самого момента, когда Паша переступил порог своей квартиры, время вдруг приобрело нехорошее свойство — тянуться, словно резина. Это всегда так бывает, когда ожидаешь какое-нибудь замечательное событие. Вот и он ждал, да никак дождаться не мог — чем больше думал о времени и его длине, тем оно становилось длинней. Соответственно, еще тягучей.

Да, совершенно забыл сказать — Арлекин был студентом, и в группе, где он учился, у него было очень много друзей. Каждый был на чем-то помешан: кто-то любил паять, кто-то — программировать. Большинство, конечно же, были «сдвинуты» на компьютерах ( игры — особенно). Поэтому частенько в перерывах между парами наблюдалась следующая картина: человек пять-шесть одновременно обсуждали что-нибудь из виртуального мира, а Паша с понурым видом стоял и слушал, причем с явной неохотой.

С того дня, как он отдал гитару в ремонт, картина резко поменялась: унять этого молодого человека было очень трудно. Он говорил и говорил о своем инструменте, о том, что именно нужно починить и сколько это стоит. Все стояли и слушали — трудно сказать, с интересом или нет. Раз слушали — значит, какой-то фактор заинтересованности имел место. Его нельзя было остановить. Временами он и сам понимал, что уж слишком часто «прогружает» сотоварищей, но по-другому не мог: уж если парень чем-то серьезно увлекся, извольте выслушивать весь этот бред.

Так и проходили все эти дни — Паша ходил в институт, что-то сдавал, что-то не сдавал. Нет смысла описывать это время: один день был похож на другой, только лишь с небольшими различиями.

Наконец, время ожидания подошло к концу. Он предварительно позвонил в мастерскую, где трубку снял мастер Саша.

— А-а, привет. Она уже готова, осталось только настроить и слегка протереть.
— Я тогда заеду, ага?
— Валяй.

Через некоторое время Паша переступил порог «Гефеста». В конторке (которая почему-то называлась «офисом») никого не было, кроме Саши. На столе лежала его гитара, фактически отреставрированная, и сейчас мастер занимался тем, что протирал ее поверхность восстановителем цвета.

— Здорово, — откликнулся Саша, не поднимая головы.
— Здорово. Видать, ты неплохо над ней поработал.
— Да, парился долго. Зато теперь антиквариат как новенький.

Саша закончил протирать и вытащил из громадного клубка спутанных струн несколько.

— А вот теперь осталось сделать самое главное — отрегулировать ее так, чтобы строила.
— А это очень долго?
— Это когда как. Знаешь, иногда попадаются покладистые, а иногда — с характером.
— А моя? …
— Твоя с характером по определению.
— Это почему?
— Все очень просто — на ней стоит тремоло (вообще-то я противник всяких рычагов), а из-за этого она будет постоянно расстраиваться.
— И всего-то?
— Это еще цветочки. А ягодка здесь такая: вот эта кобылка стоит под определенным углом, и только в таком положении гитара будет строить. Миллиметр вправо или влево — весь строй испортится.
— Капризная, значит?
— Стерва еще та … но ты только посмотри на нее — неужели она не стоит того?
— Еще как стоит!

Во время разговора Саша умудрялся ставить струны. Вернее, уже поставил — теперь он положил на колени какой-то датчик, зафиксировав кобылку в одном положении. Маленькое электронное устройство показывало, какая именно нота звучит при взятии какой-нибудь струны: когда инструмент издавал звук, на табло вспыхивала одна из шестнадцати лампочек.

— Слушай, а сколько может стоить эта гитара?
— Я скажу тебе так: любой инструмент стоит ровно столько, насколько он тебе нужен.
— То есть?
— Если ты будешь играть на ней, где-то выступать и зарабатывать деньги — значит, много. Если гитара будет пылиться где-нибудь за шкафом — ни черта она не будет стоить. Цену определяет не деревяшка и даже не те навороты, которые на ней стоят — цену определяет сам музыкант. Например, за первую акустику Леннона народ готов отвалить что-то около двадцати миллионов доллариев. А так — полено поленом. Деревяшка за двадцать баксов.

— Понятно …

Паша в очередной раз оглядел «офис». Что-то изменилось, на стене висело гораздо больше гитар. Словно прочитав его мысли, мастер сказал:

— Это я тут немного поработал — привинтил стойки к стене. Красота, правда?
— Да, здорово.
— Видишь вот эту гитару?
— Вижу.
— На заказ сделали. Семьсот пятьдесят баксов — гитарка что надо.
— Понятное дело … а ты, наверное, где-то играешь?
— Раньше играл, сейчас не до этого. Семья у меня, кормить надо. А так бы я с удовольствием поиграл бы с вами.

Он грустно посмотрел на Пашу.

— Знаешь, еще чуть-чуть — и мы стали бы великой группой. Не сложилось …
— Может быть, у меня что-нибудь получится, если только успею.
— Главное — желание и полная самоотдача. Группа — это не работа, это такой стиль жизни.

— 4 —
Про Бига я вам уже рассказывал — чего с него взять? Биг есть Биг, и ничего тут не поделаешь. Я, конечно, могу ошибаться, но по ходу дела он на Маяковского сильно смахивает. Только тот чел причесочку платформой не делал. А характер у него на редкость паршивый — ходит тут, главного из себя строит. Не, я, наверное, свалю отсюда в ближайшем будущем. На фиг мне не нужно такое начальство.

Гнус. Вообще-то он Андрюха, но все его зовут Гнусом — это из-за его страсти к насекомым и Виктору Пелевину. Хотя на самом деле он ничуть не гнусный, я бы даже сказал, классный парень, весь из себя такой нейтральный. Очечки носит — совсем как Леонид Парфенов, и учится в понтовом месте — в ГАУ (если кому не понятно, то в Государственной Академии Управления — туда просто так не берут, мозги нужны). Умеет он народ заводить, ему бы только до пульта дорваться. Чует, четырехглазый, чего толпа хочет, и в самую точку попадает. Его малолетки совсем заколебали, проходу не дают.

Артемик. Вообще-то он просто Тема, но уж такая кличка диджейская у него. Тоже нормальный пацан. Ага. Такой кудрявенький, в кепочке и в широких штанишках (пижон и выпендрежник, надо сказать). Но вы на его росточек мелкий не смотрите — он профессионально каратэ занимается. Точно говорю. Без него ни одно махалово, ни одна разборка не обходится — люлей он вставляет — дай боже. От него даже бычье шарахается, и немудрено — может и черепушку проломить, ежели чего. Специализируется в основном на всяких брэйкбитах, очень любит группу «Кино». С Арлекином он, наверное, дружит — один из немногих. Помимо меня, конечно.

Микки Мак Скрэтчер (или просто Ромка). Этот тип мне, откровенно говоря, не катит никак. Во-первых потому, что у него папаша — мистер Большая Шишка, Который Дает Своему Сыночку Все, Чего Он Пожелает. Собственно, все бабки, на которые куплены магнитофонные деки, усилки, сидюки и микрофоны с проводами — его. Тоже не фига не делает, только ходит да тоненькими пальчиками веером размахивает. Ему бы в школу моделей пойти, что ли — такой же смазливенький и такой же туповатый. Мажор. Как он меня бесит, мама! Так ручки и чешутся фигурку ему поправить. Но есть два золотых правила: у кого золото, тот правила и устанавливает (это первое), а еще — не руби сук, на котором сидишь (это второе). Вот и приходится молчать в тряпочку. Но вам все понятно, да?

А это Вовка. Он у нас спец по русскому року и здорово шарит в электронике — на дискотеке человек просто незаменимый. Проводок отпаялся? Вовка сделает. Цветомузыка пахать не хочет? Вовка починит. Скромный малый, молчаливый. Но за словом в карман не лезет. Кстати, о карманах. Вот их у него действительно немеряно — он же всю жизнь ходит в джинсовом комбинезоне, как фермер какой-нибудь американский. На пузе карман (обычно у него там ма-а-ленький паяльник с причиндалами паяльными), сбоку — карманы, на ногах — карманы, и вечно там что-нибудь такое очень нужное лежит. Резюки, транзюки, мотки проводов — как ходячий чемодан с инструментами. А как он танцует, вы бы только видели! Как песню поет. Трудяга и умница — если б не он, давно бы уже вся эта техника без него накрылась.

В общем, команда у нас неплохая, даже очень сильная. Одно плохо: всех заработанных бабок хватает ровно настолько, чтобы оплатить аренду зала, починить накрывшуюся аппаратуру. А остальное Биг тратит на пиво да на колу свою, будь она неладна! Мы, конечно же, получаем по своему стольнику за вечер, да разве ж это бабки? Так, курам на смех. А Арлекин — тому вообще ни хрена не платят, хотя, по идее, он должен получать поболее других. Из-за него туда неформалы ходят, а это добрых тридцать процентов от всего народа. Тридцать, слышите? А нас семеро, между прочим.

***

[Суббота, сентябрь, 21:00. Обычное, ничем не примечательное ПТУ. Актовый зал, сцена]

«Как странно — думать во время того, когда поешь. По идее, я не должен этого делать, а полностью отдаваться этой песне. Может быть, это какой-то зачаток профессионализма? Нет, этим тут и не пахнет. Как хорошо: они танцуют. Вон та парочка вообще целуется, видимо, им пофиг мое пение. А и правильно!

А вон эти девчонки зажигалками размахивают. Интересно, сколько я пою по времени? Минуты три? Надо бы сделать длинный техничный проигрыш, чтоб подольше. Голос.

Как странно — я почти себя не слышу. Все в зал уходит. Оглох я, что ли, от шума? Да нет, возможно, это глюк на почве беспокойства.

Я практически лечу. Кажется, я все могу. Ха, у самой сцены передо мной толпятся парни. Те самые. Они очень «Наутилус» любят, все хотят, чтобы я им про апостола Андрея спел. Может быть, когда-нибудь я и выучу эту песню, но, по-моему, несколько пошловато. Слишком много ключевых слов. Но я им об этом не скажу: не поймут, наверное. Для них я свой в доску, и я не должен портить отношения. Да. Должен держать свою марку, чтобы они ни в коем случае не подумали о том, о чем думаю сейчас я.

Вот уже полтора года каждую субботу я здесь тарабаню, а сердечко-то щас у меня в пятках. В пятках и в горле. Почему? Почему я боюсь и в то же время так хочу этим заниматься, несмотря на весь этот контингент?

Мне кажется, я знаю. Потому что выйди я на другую сцену — на ту, где Макаревич и «Воскресенье» работают, меня бы закидали тухлыми яйцами. Послали бы куда подальше. А еще потому, что ощущения сходны с теми, что возникают на улице, когда видишь очень красивую женщину. Ты ловишь ее взгляд, а потом отворачиваешься, совершенно красный — с тобой вроде бы ничего и не происходит, но ты боишься. Как будто секйчас тебя будут бить.

Ладно, пора заязывать. Сейчас пару раз спою припев на максимальной ноте, и перестану. Надо бы попить, что ли …»

***
— Пашка, ну ты дал! — воскликнул Макс. — Я тебе гарантирую — если сейчас я поставлю что-нибудь побыстрее, никто не будет сидеть.

С этими словами он подсел к своему двести тридцать третьему «пню» и врубил «Dуб в Zuб». Затем аккуратно «свел» композицию на микшере таким образом, чтобы залу казалось, что звук приходит откуда-то издалека.

— Отдыхай, — с этими словами Макс сунул ему в руку бокал пива. — Видишь — я прав. Ты у нас прям герой …

Арлекин безразлично смотрел куда-то в пустоту зала. К сцене ломились «гарные хлопцы» (любители «Наутилуса»), общаться с которыми ему сейчас не очень хотелось. Вообще-то это сильно надоедает — по третьему разу играть «Я хочу быть с тобой». А им этого только и надо. Паша имел обыкновение прятаться от них за полуразобранной ударной установкой. Они имели обыкновение его находить …

Музыка гремела на всю катушку. Ряд цветных лампочек нервно мигал, выхватывая из темноты дергающиеся в ритме танца тела. Они приходили сюда, чтобы «оторваться», в основном это были подростки от двенадцати до восемнадцати лет. Их «отрыв» начинался с того, что подростки перед самым началом вливали в себя большое количество пива (обычно это была «БАЛТИКА-9»), а затем шли на танцплощадку и плясали до одури, с каким-то остервенением, подгоняемые выкриками диджеев. Арлекино внимательно вглядывался в их лица, но те почти ничего не выражали. Пустота. Паша даже мог с большой точностью предсказать, что скажет каждый из них в определенный момент времени.

Они сходили с ума, и Арлекин прекрасно знал, отчего. Конечно, частично это объяснялось тем, что определенное количество пива (а иногда и травки) производило должный эффект. Но когда именно он брал гитару в руки и пел, вся толпа вдруг преображалась. Со сцены было все видно, и Пашка понимал — это не иллюзия и не самообман. Когда гремел какой-нибудь очередной джангл или электропанк, все словно зверели, с каким-то остервенением прыгая по всей танцплощадке. Когда на ребят лились живые звуки его гитары, остервенение пропадало, никто не хотел драться — все словно успокаивались, а кто-то даже плакал. Посетители оживали.

— Пахан, очнись! — Макс слегка похлопал его по плечу. — Тебя там какая-то девчонка спрашивает.
— Небось, малолетка какая-нибудь? — последовал нарочито небрежный ответ.
— Да нет. На твоем месте я бы подошел — кажись, у нее малость того … — тут Макс покрутил пальцем у виска, тихонько присвистнув. Насколько это можно было сделать у басовой колонки.
— Это как понимать?
— Вся в соплях и губной помаде. Она что-то хочет тебе сказать.

На дискотеке Биг установил одно жесткое правило: никто из отдыхающих не имел право подниматься на сцену к диджеям — просто там было рабочее место. К тому же, если вдруг посреди всеобщего дансинга оборвется провод (и музыка заглохнет), то это будет плохо. Музыка не должна останавливаться ни на секунду. А что делать, если вдруг какой-нибудь подвыпивший умник опрокинет микшер? Если аппарат сломается, что тогда?

Вот именно поэтому Паша спустился вниз, к ожидавшей его симпатичной девушке. Ее лицо и правда было мокрым от слез. Первым заговорил Арлекин:

— Ты чего такая зареваная? — при этом он втиснул свою руку в ее (это означало приветствие). — Меня Паша зовут.
— А меня Таня, — ответила Таня, чуть всхлипнув.
— Может, поговорим в более тихом местечке? У меня, например, уже башка раскалывается.
— Пойдем на крылечко.

Тут подбежал Микки.

— Арлекин, ты круто ставишь. Все в зале хотят, чтобы ты спел им апостола Андрея.
— Скажи залу, чтобы катился в задницу, — отчеканил Паша. — Пою то, что хочу, а понравится в любом случае.
— У тебя, короче, через пятнадцать минут выход. Будь готов.
— Блин, я всегда готов.

Ромка откинул назад свои длинноватые волосы и пошел своей дорогой. Арлекин посылал его уже не первый раз.

Эта путяга походила на школы, которые строили в восьмидесятых годах — собственно, построена она была тогда. Этакое строение в форме буквы «П». Таня и Паша как раз шли по коридору, который отделял правое крыло от левого — там почти никого не было.

— Зря ты с ним так резко.
— Пусть фигню всякую не несет. Я ж не официант, в конце концов.

Они стояли на крыльце и бесцельно смотрели в окружавшую их темноту. Мимо пролетали сухие листья.

— Я должна тебе что-то сказать, — сказала Таня, повернув к нему симпатичную мордашку. — Ты очень хорошо поешь …
— Да брось ерунду болтать! Вот Лучано Паваротти — вот он хорошо поет. А я — так.
— Просто ты опять заставил меня вспомнить ЕГО, — сказала она. Понимаешь?
— Не совсем. От тебя ушел парень? Ушел к другой?

Таня обняла его и буквально затряслась от плача.

— Хуже, Пашка. ЕГО больше нет, а твоя песня … она как я. А ты — как ОН.

Арлекин опешил. Это, конечно, было плохо — у Тани умер парень, ей скверно. Но, черт возьми, при чем здесь он? «Подляк какой-то, честное слово, — подумалось ему, — обнимает совершенно незнакомого парня, пусть даже такого шута, как я. И думает о другом. Послать — нельзя. Поцеловать, что ли? Не, не то. Децил постою — и за пульт. Не дай бог еще какой-нибудь «друг» отломает микрофон … »

— Хэй, Танюша, ты как — в порядке? — Арлекин погладил ее по длинным русым волосам. — Я, конечно, все понял, но через десять минут мне пора к стойке. Песенку буду петь … хорошую.
— Прости меня … я не должна была …
— Да все хорошо, Тань. Только не плачь. Не люблю, когда плачут — самому плакать хочется.

Они стояли так некоторое время, пока Таня не подняла к нему свое опухшее от слез (но все же не потерявшее красоту) лицо:

— А почему они называют тебя Арлекином?
— А что, не похож?
— Ну … что-то есть. А почему ты так странно одет?

Паша улыбнулся. Странно — не то слово. Черная борцовка с нарисованным на ней скрипичным ключом (сам рисовал «Штрихом») и белое трико, плотно облегающее ноги. В общем-то ничего оригинального, но красиво и необычно для этого места.

— А это у меня стиль такой. Меня, кстати, заколебали уже об этом спрашивать.
— Понятно. Но знаешь, что?
— Что?
— Ты имеешь право быть странным.
— Пойдем в зал? Мне уже пора. Скоро мой сэт.
— Скоро твой что?
— Ну, как в теннисе — участок игры. Моя серия песен.

Таня улыбнулась. Арлекин попытался вытереть поплывшую тушь на ее щеке.

— А что будешь петь?
— А вот это секрет. Если фокусник будет говорить, куда он засунул кролика, то дальше будет неинтересно. Но ты просто будь рядом, ладно?
— С удовольствием, — тут Таня слегка приложила свои губы к его.
— Ну совсем клево. После дискотеки останешься? Мне надо ребятам помочь собрать технику …
— Останусь.

***
Руки привычно охватили узкий гриф. Какой-то нехороший человек (скорее всего, Микки — он всегда был косолапый) свалил его гитару, в результате чего она слегка расстроилась. Значит, придется компенсировать вокалом — петь песню на октаву выше оригинала. А вытянет ли он это, Арлекин точно не знал. Что ж, придется рискнуть.

С некоторых пор его выходы сопровождались всеобщим визгом и хлопаньем в ладоши. Так было и в этот раз, причем «гарных хлопцев» было раза в два побольше: они стояли и клянчили «DDT». Это Паша подметил как бы между прочим, смотря, как всегда, в пустоту.

Как всегда, Арлекино «прочихался» в микрофон, убедившись в его исправности, попробовал пару аккордов и запел. Паша знал, что могло их всех «зацепить» — это «Кино». Лично он сам считал — группка так себе. Но для них это было как «свет божий» — большинство из них считало немного неуклюжие и монотонные песни Виктора Цоя верхом совершенства. «Что поделаешь — масс-культура», — думал Паша. Ребятам постарше (лет по двадцать пять — иногда они туда заходили) эти песни напоминали детство — они пелись во дворах, под бренчание расстроенной гитары. Ностальгия.

Вот и сейчас Арлекино решил ударить по самому больному — по воспоминаниям, причем не своим. Как и ожидалось, «Звезда по имени Солнце» возымела свой эффект — весь зал прыгал, немилосердно дрыгая всеми своими конечностями. А он пел на октаву выше, нисколько не напрягаясь (ну разве что чуть-чуть).

— 5 —

— Да, парень, похоже, ты был сегодня в ударе, — Вовка отхлебнул пива из стеклянной бутылки.
— Да нет, лажа все это, — отозвался Паша, задумчиво осматривая зал. Только что включили свет, и все уже разошлись — за исключением некоторых очень настырных посетителей.

Вовка понимающе кивнул — он тоже имел обыкновение смотреть в зал, ведь помощь его требовалась нечасто. А танцплощадка удручала — затертый паркетный пол актового зала был сплошь усеян мусором. Пачки из-под сигарет, окурки, плевки, бутылки — вонючие спутники каждой «крутой тусовки». Кое-где виднелись лужи блевотины, которые нужно было убирать. Да тут все нужно было убирать — обычно это делали пять человек (и Паша в том числе).

— Ты ошибаешься. Тебя тут и вправду любят, — тут «техник» сплюнул в сторону. — А если б ты лажался — тебя бы враз послали. Такая публика.
— Ну пусть будет так. Сегодня, кстати, ничего не накрылось?
— Правый усил. Сколько раз им говорил — выкинуть на помойку этот хлам. Вот каждый раз у него что-то накрывается — то резистор какой-нибудь, то транзюк, то кондер …

Арлекино уже успел переодется, и теперь он был просто Пашей.

— Вот только я одного не пойму, Пахан. На фига тебе обтягивать свой зад этими белыми штанишками? На быков нарваться хочешь?
— Это стиль у меня такой. А быки наедут — так им мои знакомые рога-то поотшибают.

Тут подошла Таня. Она уже совсем успокоилась, успела умыться и покраситься заново. Получилось здорово.

— А это, чисто, Вован, — Паша улыбнулся. — Он у нас чинит все, что ломается.

Вовка обомлел. Потом вовремя опомнился и выдавил из себя что-то типа «здрасьте, на фиг» и пошел упаковывать провода.

— Он у вас всегда такой неразговорчивый?
— Да нет, просто он немного устал. Мается тут целый день с паяльником под грохот джангла — тут любому говорить не захочется, — пояснил Паша. — Ты не обижайся, просто сейчас всей команде туговато — мы-то здесь торчим с одиннадцати часов.
— ?!!
— Ага. А ты что думаешь? Чтобы провести нормальную дискотеку, нужно все грамотно делать. А это долго. Подожди пять сек — мне только мусор вынести …

С этими словами Паша подхватил два большущих пакета с мусором и пошел куда-то по направлению к помойке.

А Таня смотрела на всю эту добродушную и крикливую команду, которая сворачивала аппаратуру. В этом действительно было что-то особенное — наблюдать, как сворачивается праздник, как расфасовываются по коробками компакт-диски и кассеты, разбирается специальный компьютер …Тем более, что она никогда не видела этого так близко — самого процесса приготовления. А он, этот процесс, оказался интереснее самой дискотеки.

Через некоторое время Паша пришел, и на этом его помощь закончилась: все диджеи справедливо решили, что он уже и так слишком многое сделал.

***
Наверное, за последние три года это был самый счастливый момент в ее жизни. По крайней мере, с тех пор как погиб ее Леша. Именно погиб — неудачно вписался в поворот на своей «Яве».

Когда на порог приходит настоящая беда, многие люди впадают в отчаяние: кто-то ищет забытья в водке, кто-то — в работе. Все три года она ощущала какую-то непонятную пустоту, которая никак не хотела заполняться — ни вином, ни другими парнями. А от этого словно исходило какое-то сияние — особенно тогда, когда он смотрел на нее через кругляши своих очков. И, естественно, когда пел.

Они ехали в метро, причем к ней домой. Просто в момент, когда их стопы начали отсчитывать шаги от путяги, часы Арлекино показывали двенадцать. Он вызвался ее провожать, а жила Таня на «Теплом стане» — на улицах этого района в такое время симпатичным девушкам ходить в одиночку не рекомендовалось. Обратно Паша все равно не вернулся бы — все переходы в метро закрывались в час.

— А ты точно уверена, что меня не …
— Да нет же. Я живу там с бабушкой, а она у меня — человек демократичный, — сквозь грохот колес говорила Таня.
— Ну спасибо. Позвонить-то от тебя можно?
— Да ради бога.
— А кушать у тебя есть? — Арлекино слегка покраснел. — Просто с одиннадцати часов как следует не жрал — голодный, как зверь.
— Вот ты и прикончишь бабушкины сосиски. Я все равно ем мало — мне худеть надо …
— ТЕБЕ — ХУДЕТЬ?! КУДА?!
— Ну, держать себя в форме. А она не понимает. Думает, что я должна есть, как слон.
— Кто не курит сосиски, тот лох, — отозвался Арлекин. — А вот ты слышала о таком заболевании — дистрофия называется?

Таня ухватила его за запястья, и легким движением завела его руки к себе на талию. В вагоне почти никого не было, но они почему-то стояли у двери.

— Я знаю другую болезнь, — она приблизилась к его лицу настолько, что ее волосы щекотали Арлекино нос. — Когда слишком много болтают. Недержанием называется.

Не дав Паше опомниться, она поцеловала его — так, как его еще никогда и никто не целовал. Редкие пассажиры входили и выходили на станциях, но им было все равно. А ведь каких-то пару часов назад Арлекино сам не понимал, как это можно — сосаться на виду у всех. Сейчас это почему-то не имело значения.

— 6 —

Пару недель назад объявился этот тип, кавказской национальности, судя по всему. Вы еще меня не забыли? Это же я, Макс. Диджей местный. Задолбал он нас, однако: сначала все интересовался, есть ли у нас крыша. Мы сказали, что есть. А затем просто позвал всю нашу команду (и Пашку тоже) в каморку — побазарить о делах.

А дела наши такие. Конечно, вся эта дискотека в путяге — просто фигня полная, в смысле дохода. Расходы одни. Это он верно подметил (кстати, его Рустамом зовут). Короче, спросил нас — хотим ли мы зарабатывать побольше? Ясное дело, хотим. Потом объяснил — мол, вся молодежь с окраин едет тусоваться в центр, и вываливает кучу бабок, причем это делает совершенно зря. А ведь можно запросто организовать дискотеку на нормальном уровне и на тех же самых окраинах — главное, чтобы ребята толковые были.

Толковые ребята — это, типа, мы. Хорошо, говорит, мы дискарь ведем — на хорошем уровне, значит. А кто он такой? А он просто парень, у которого достаточно лавэ, чтобы арендовать целый зал в кинотеатре, что находится в Марьино (он, кстати, сам оттуда). Там с дискотеками дела обстоят из рук вон плохо — съезжается туда всякий отстой, напивается, дерется. А надо, чтоб туда нормальные пацаны ходили, а не эти отморозки.

В общем, подумали мы немножко, пошушукались, и решили — так тому и быть. То есть пятьдесят долларов за ночь — это совсем неплохо. Все расходы на аренду Рустам берет на себя, всю типографию — тоже. Главное, чтобы народ повалил. Мы, конечно же, первое время на измене были — а вдруг не получится? Тогда ведь этот самый Рустам нас на деньги поставит, счетчик включит. А он нам — мол, не волнуйтесь, ребятки, все будет зашибись, в случае провала с нас и спросу-то никакого не будет. Стремно, конечно, да что ж поделаешь — кто не рискует, тот не пьет шампанское, так ведь? А лично я шампанское люблю.

Рустам записал все наши телефоны, оставил свой — и домашний, и мобильник. Уехал, пропал на две недели. Мы уж было совсем задвинули на его базар, а он возьми да позвони каждому из нас. Типа, поехали зал смотреть — благо, был четверг.

Все наши были. И Арлекин тоже был. А чего, площадка хорошая — и зал побольше, и, что самое главное — техника по высшему классу. Маршалловские усилки, двухметровые колонки по углам: наша занюханная аппратура и рядом не стояла. Но это не суть. Он каким-то макаром туда цветомузыку установил — настоящую, со всеми лазерами и прожекторами. Полный угар. Вот это я понимаю — зал.

***
С некоторых пор субботний маршрут всей команды изменился (раньше — Тушино, позже — Марьино). Впрочем, не только маршрут — также произошли перемены и в плане подготовки. Дело в том, что в ДК «Юность» (красноречивое название, не так ли?) вся аппаратная база была готова. Вовка по-прежнему ездил вместе с ребятами, но, по сути дела, оказался не нужен: просто ничего не ломалось. Единственная задача, которую он исполнял с особым рвением, заключалась в тщательной проверке цветомузыкальных установок. Ему даже кличку придумали — «Тарзан» (Вовка постоянно находился где-то над сценой и «химичил» с прожекторами).

Биг и Ромка, как всегда, бездельничали. Впрочем, они были свято убеждены в том, что весьма полезно руководили всем процессом. Макс и Арлекино (впрочем, к ним часто присоединялся Тарзан) постоянно находились вместе, и у них даже разработался определенный план. «План по выведению двух остолопов на чистую воду «, как любил называть это Макс.

Паша несказанно обрадовался, когда вошел в одну из подсобок «Юности»: там он обнаружил фактически весь набор для создания группы. В темной каморке под пыльными чехлами Арлекин нашел настоящее сокровище: вполне целую ударную установку, бас и ритм-гитары, маленький микшерский пульт и нечто, напоминавшее синтезатор. Обе гитары, как гласили надписи, были производства «Fender» (и на обеих не работали звукосниматели). Барабаны явно нуждались в перетяжке (зато это были настоящие T.A.M.A.) , а клавиши были, вероятно, годов семидесятых. По крайней мере, так они выглядели. Но самое главное — Арлекин нашел два мастодонтоподобных комбика, в рабочем состоянии. Подумать только: вся эта красота пылилась здесь за ненадобностью. А ведь ее можно было бы подлатать, подпаять и подправить.

По части электроники помочь вызвался Тарзан. И помог. Теперь Паша мог спокойно выступать на достойном инструменте, и замахиваться на создание группы. Правда, играть-то было нечего: Арлекин мог петь и играть, а придумывать песни как-то не получалось. Но он не терял надежды, с вожделением поглядывая на воскресшую из небытия подсобки технику.

***

[Воскресенье, ноябрь, 12:00. ДК «Юность»]

— Блин, ну совершенно нечего делать, — выразился Макс. — До шести часов глаза вылупить можно. Опять дурью маяться?

Видимо, он обращался к Арлекину, да тот не слушал. Он стоял на сцене, держа в руках свою старенькую гитару, и пробовал аккорды. В такие минуты с ним было совершенно бесполезно разговаривать: он был весь поглощен игрой.

— Тебе-то хорошо — взял аппарат и вперед. А мне?
— А ТЫ ПОКА ПОСИДИ ЗА КОМПОМ, В ДУМЕЦ ПОРУБИСЬ.

Макс подскочил от неожиданности.

— Ты когда микрофон успел подключить, салага?!
— Учимся помаленьку, — со смехом отозвался Вовка. — Это я, не бойся.
— Тарзан, ты уже заколебал подкалывать! У меня ж сердце слабое!
— Ага. Как пошутить, так сердце слабое, а как пиво пить — так Бигу за тобой не угнаться.

Никто не понимал, как это ему удается быть одновременно везде — и наверху, и внизу. На то он и Тарзан. На то он и техник, в конце концов.

— А куда Биг и Ромка пропали?
— Пошли за жратвой, — флегматично отозвался Гнус.

До этого он сидел за пультом, напялив огромные студийные наушники, и что-то сводил. Упражнялся, судя по всему. Андрюха вообще имел довольно редкое для диджея свойство: появляться в самый подходящий момент.

— Где Артем околачивается? Почему его до сих пор нет?
— У него сегодня соревнования. Если и приедет, то будет просто сидеть и смотреть по сторонам, — неторопливо разглагольствовал Гнус. — Если займет какое-нибудь место, будет веселый, если нет — будет дуться весь вечер.
— И когда будет? — оторвался наконец от гитары Арлекин.
— Ну, дай бог часам к одиннадцати подрулит. Да ты не бойся — нам тут еще до утра куковать.

Паша поморщился.

— Да я в курсе. Жалко, Танюшка не может подъехать …
— А почему? — как-то даже обиженно отозвался Макс.
— Да курсач какой-то лепит. Уже третьи сутки с ней по телефону общаюсь …
— Пакостно, — согласился Гнус. — Но самое нехорошее — когда она неожиданно приходит как раз в тот момент, когда малолетки прорываются к пульту.
— Ага, ты еще долго и упорно пытаешься объяснить, что ты не верблюд. А тебя в конце концов обзывают скотиной и бабником …

Пашка задумался. Где-то полтора месяца они выступали в «Юности». Рустам, конечно же, немного преувеличил насчет пятидесяти баксов за рабочие сутки — клуб еще не успел раскрутиться настолько, чтобы приносить хорошие деньги. Но по «полштукаря деревянных» они имели. Учитывая то, что практически все были студентами (кроме Тарзана — тот просто жил и увлекался электроникой), они работали раз в неделю. А пятьсот рублей в неделю для студента — совсем неплохо.

Но дело было не в пятистах рублях. Это так, побочный эффект. Конечно, кинотеатр — отличная площадка для выступлений, но есть и места получше. И музыканты получше — это просто безусловно. Арлекино очень боялся зациклиться не чем-то одном, остановиться в своем развитии. Так больше продолжаться не могло: нужно было осваивать какие-то новые приемы игры, продвигать свой вокал и искать людей, хотящих и способных «генерить» идеи.

Была база. Были инструменты. Не было людей …

***
Пашка тяжело выдохнул, смахнув обильный пот со лба. Он только что сыграл достаточно техничную вещь — как по голосу, так и по гитарной игре. » Is This The World We Are Created» Фредди Меркьюри. Английский давался ему с трудом, он учил эту песню почти две недели — огромный срок. К тому же у него было нехорошее ощущение — как будто бы он «дал петуха». Это означало срыв голоса «в пике», на самой высокой ноте.

— Теперь ты можешь отдохнуть и попить пива, — улыбнулся Макс. — Тебя все любят. Так и велели передать …
— Только не все сразу … вообще-то я есть хочу.
— Вот там у сцены стоят две толпы, и все хотят тебя угостить. На твоем месте я пошел бы к ним с акустикой. Так что давай вперед, будешь играть через полчасика. И не давай себя спаивать.
— Спасибо, мама Макс.

Арлекино сошел со сцены, спустившись в зал. Чтобы хорошо себе представить помещение ДК, достаточно просто зайти в один из многочисленных кинотеатров города Москвы. Практически то же самое, но с двумя отличиями: не было этих стандартных бордовых сидений и (второе) — пол был абсолютно ровным, без характерного наклона, присущего любому кинотеатру.

Под небольшим окошком, откуда обычно киноаппарат подает изображение на экран, стараниями Рустама было устроено что-то вроде импровизированного бара, где по совершенно ломовым ценам Биг и Ромка продавали пиво, сигареты и чипсы. Несмотря на безбожные цены, все с охотой брали, пили и ели.

Как и говорил Макс, его ждали. Парни и девушки — очень большое количество. Может, человек тридцать, может, пятьдесят. Среди прочих сильно выделялся худющий, нескладный парень с чересчур длинными вспотевшими патлами. Явный неформал. Он быстро пошел к нему навстречу, протягивая тонкую жилистую руку.

— Здорово, командир. Коля.
— А меня — Павлом. Но все меня Арлекином кличут.
— Да я в курсе. Потолковать надо, если ты не будешь против.

Иногда на дискотеках происходили нехорошие вещи. Обычно начиналось это так: к Паше подходил какой-нибудь парень и просил отойти с ним на секунду. Затем просто, без предупреждения начинал бить Арлекиново лицо. Это было связано с тем, что какая-нибудь очередная барышня (как раз того, кто бил Арлекина) неожиданно решала познакомиться с гитаристом. Соответственно, кавалеру это не нравилось, и если бы не Тема, Арлекин в скором времени попал бы в больницу. Или в морг.

Но Коля вовсе не хотел его побить. Нет. Он оказался барабанщиком (у которого, кстати, не было своей установки).

— Паша, а ты вообще давно играешь?
— Почти всю свою жизнь. Вот группу хочу собрать, да только людей нет подходящих.
— Я в свое время подстукивал одним ребятам. Правда, после ни черта не получилось, но я не особо переживаю. Жалко, барабанов нет …
— Вообще-то у меня здесь есть база.
— Как?!

Коля поперхнулся дымом.

— А вот так. Ударки, гитары, микшер и синтез. Все с проводами. Даже комбики есть.
— Ну, так это ж КРУТО!
— Да не очень, — Паша поморщился. — Понимаешь, у меня ничего своего нет. Одно чужое только вот …
— Ну и что! Вон у Бутусова тоже почти нет своих песен — дай бог одна на пять альбомов. Да и то — такой отстой, слушать противно. Так что не переживай. У тебя зато вокал — дай бог.

Арлекино пожал плечами.

— Хочешь попробоваться на ударках?
— Еще как! А когда?
— Ну … тебе придется до утра подождать.
— Ну и пофиг. Только дай палочки — и ты все услышишь. А выступаешь ты и вправду знатно — многим попсовикам до тебя далеко. И техника у тебя офигенная …

***

Рустам подъехал ближе к часу ночи. Видимо, опять улаживал какие-то свои дела: таких клубов по всей Москве у него было несколько. Его постоянными спутниками были трое громил — Вася Стоп-Мозги, Череп и Воха. Не считая девушек, конечно, которых он менял как перчатки.

Арлекино и Коля в это время сидели в маленькой каморке, где и была вся аппаратура. Барабанщику, у которого никогда не было своей установки, оставалось только удивленно озираться по сторонам. Коля бегал от системы к системе и охал. И ахал. И еще удивленно восклицал: «Ну ни фига себе!»

— Ну что, тебе нравится?
— А то! Одна установочка чего стоит!

Арлекино удивленно повел плечами:

— А что в ней такого особенного? Я в этом как-то не секу …
— Ты на фирму посмотри! Это же T.А.M.A. Лучше — только на заказ …
— У них кожа спустилась. Придется к мастеру тащить, наверное.

Коля посмотрел на него с изумлением:

— Да это все просто делается и без мастера. В течение полутора часов, максимум — двух.
— Значит, сделаешь?
— Не вопрос … — Коля присел на один из дряхлых стульев, которых в каморке было предостаточно. Естественно, стул не выдержал, и барабанщик рухнул на пол.

Неожиданно оба услышали быстро приближающиеся стуки шагов. Через пару секунд вошел Рустам в своем обычном сопровождении.

— Здаравствуй, Арлэкин, — он пожал ему руку. — И ты тоже — дэржи краба. Как дэла?
— Дела идут, — отозвался Паша. — А у тебя как?
— Ты хатэл сказат — как у нас дэла? По сравнэнию с парошлой нэдэлью тут в полтора раза болше народу. И маногие идут на тэбя посмотрэт. Кстати, меня зовут Рустам, — обратился он к Коле. — А ты кто будэшь?
— А я это … барабанщик …Коля.
— Арлэкин, ты гаруппу задумал сабират?
— Ну, типа да.
— Ну и маладэц. Если так будешь и дальше виступат, будэшь маного палучат.
— Спасибо.
— Но ест одын малэнький параблэма. Поболше попсы тебе надо играт. Рок сэйчас — это нэмодно. Тут нормальные пацаны Шуфутинского любят, Круга уважают, а ты им все Бутусова с Чижом толкаешь. Нехорошо …

Арлекино передернуло. Кажется, Рустам пытался указать ему, что играть. И то, что он предлагал, ему не нравилось.

— А как насчет Шевчука? Он катит всем …
— Ну, одын раз Шифычук, другой раз Шифычук — сколко можно?

Паша прекрасно понимал, что Рустам был боссом. Им, как правило, перечить ни в коем случае нельзя. Но его можно было убедить — насколько это возможно.

— Понимаешь, Рустам, тут дело не в том, что играть. Дело в том, как играть.
— ???
— А вот так. У меня хорошо получается играть только то, что нравится мне. А если буду играть попсу — это и получится попсово.
— Палахой ты исполнитель. Панимашь, ты должен удовлэтворять всех — и стар, и млад, и нэмлад …

Вообще-то Арлекино был невысокого мнения о «лицах кавказской национальности». Проще говоря, о хачиках. Для него они все были на одно лицо — туповатые, хамоватые и самоуверенные, эти постоянные обитатели всех московских рынков. Этот внешне тоже мало чем отличался от своих собратьев. Вроде бы та же самая чернявая рожа, те же самые пачки денег по карманам, девочки и громилы … Но сейчас он видел ясно: в глазах Рустама светился ум. И большое желание поднять этот так называемый клуб на должный уровень. Хотя бы даже в каких-то своих сугубо долларовых интересах. Арлекино помнил, что когда-то в музыкальной школе он играл в оркестре. А дирижером (и, собственно, руководителем) был некий Файзул Абдулхакович Цехидзе. Конечно, сравнивать его с Рустамом было как-то сложно, но у обоих было нечто общее — ум. И желание сделать.

— У мэнэ в казино есть адын исполнитель. Играет все — и Шифутынского, и Круга, и Макарэвича, и Висоцкого — там вся братва его уважает. Золотом, канэшно, ему путь нэ устилают, но живет же музыкант …
— Ну, я попробую что-нибудь сделать …

Рустам подошел к нему вплотную, иронично глядя из-под полей своей шляпы.

— Ты нэ пробуй, малчик. Ты — дэлай. И тогда тэбэ воздастца.

— 7 —

***
А это опять я. То есть — Макс. Наверное, я вам уже успел надоесть, но это, как говорится, не мои проблемы. Не мои. Я тут в курсе всех дел.

Так вот, о чем это я … Короче, дела наши хорошие. Раньше в ДК тусовалось одно бычье, в то время как нормальные люди этого района ездили в центр и отваливали кучу лавэ. Ну, вы знаете, о ком я — эти бритые придурки в кожаных куртках и спортивных штанах. Самое дурацкое сочетание одежды, не правда ли? Блин, опять меня с мысли сбило. Короче, приезжали сюды эти быки, жрали водку и дрались. И чисто девчонок снимали. Малолеток.

А теперь все по-другому. Тут, конечно, мы все постарались — и Тема, и Вовка, и все. Но больше всех Арлекино пахал. Я даже одно время думал, что у него крыша съехала. Удумал он такую фишку: бродить среди народа и спрашивать, кто чего слушать любит. И все это в специальный блокнотик строчил — я сам лично это видел. Список получился, надо сказать, невсебенный. Разное там было: и попса, и рок, и блатняк, и еще черти что. Четыре листа мелкого почерка (а парень он грамотный, и пишет аккуратно).

А потом взял Пахан несколько кассет, и все эти песни переписал себе. Недели три вообще не выступал — он так и сказал Рустаму — мол, у меня творческий поиск, просьба не доставать. Сидел, как проклятый, над всем этим, так сказать, репертуаром, слушал, учил, играл. Рустик у нас мужик понимающий — чего не скажешь, все поймет. А чо? Нам хорошо — его доля капала нам.

Но потом, блин, такая заваруха началась — вышел он на сцену и говорит — мол, чего хотите слушать? Все знаю … И правда — какую песню не спросишь, все знает, рыжий черт. И поет. Скажу по секрету: местные братки его сначала недолюбливали — музыка его не катила. Но после того, когда он им почти всего Круга спел, братва его так зауважала — прям охренеть, как. Да и не только братва. Есть группа такая отстойная — «Аленушки Inc» называется. Лебединый пух, холода, январь, трали-вали и все такое. Так он пел и их. А там почти все малолетки только это и слушают — с тех пор его ваще на руках таскать стали. В натуре, блин.

Он еще с ударником теперь много выступает. И много репетирует. Так вот однажды он как замочил песенку «Блэра» — и все пацаны его зауважали. Главное, так похоже получилось — офигеть просто. Полный YAHOO.

Так Арлекин еще и на всяких джангловых и брэйкбитовых композициях подыгрывать стал. Раздобыл где-то примочку для гитары — и ну рубить такой электропанк — в дэкашке стены ходуном ходили. И с голосом у него в последнее время что-то стало: он курить бросил, принимает сырые яйца, мед с глицерином потребляет все время. Говорит, для голоса полезно. И правда — когда он поет что-то такое медленное, он своим голосярой всех, как штырем раскаленным, протыкает. Нехило? Но ведь это ж еще не все. Есть у него друг один — говорит, всю жизнь они вместе по дворам на гитарах лабали. Соло-гитарист. Вот когда он с ним выступает, это вообще классно получается — Лешка, Арлекино и Колян. Плохо только, что Леха не всегда приходит. Времени у него нет, мол. Но ничего. У них все получится. Уж у Пашки — точно.

***

[Вторник, ноябрь, 11:25 . ДК «Юность», подсобное помещение за сценой]

— Так, Колян, а теперь всю песню сначала.
— Так вроде бы все нормально, никаких сбоев, — удивился Леша.

Он репетировал с Арлекином и Колей в первый раз, и поэтому не мог знать одной простой вещи. Паша всегда работал на износ.

Кстати, о Леше. Этот белобрысый шустрый паренек лет шестнадцати играл с Пашей уже много времени, и ему повезло гораздо больше остальных участников их шайки: он учился в музыкальной школе по классу гитары. Но, как и большинство подростков, он был немного ленив.

— Закрепить, — объяснил Арлекин. — Каждый уважающий себя музыкант знает это.

Коля глубокомысленно молчал, сидя за бастионом барабанов. Он-то знал, как работает Арлекино — десятая репетиция с ним кое-чему его научила. Работать. Пахать, не покладая своих худых рук, до упора, до полного изнеможения. А вот Леша пока что этого не понимал, и упорно халтурил. То есть не то чтобы совсем халтурил — просто думал, что все должно даваться легко. И был неправ.

Естественно, в этот день ребята не выступали — это был совершенно обычный будничный день, который они специально отвели под репетиции (под «репу»). Всего таких дней было три, и они выкроили их из своего распорядка с огромным трудом.

— Поехали, Леха. Будешь лажаться — толпа тебя сожрет.

Они репетировали уже четвертый час. Всего предполагалось восемь часов, не считая перерыва на обед. Четыре — в каморке, еще четыре — на сцене. Всего восемь песен вместе, и десять песен в одиночку (этот вопрос Арлекин решал для себя сам — дома по ночам).

Иногда получалось и так, что Колян не мог репетировать, и тогда Арлекино репетировал один, но опять-таки — в зале ДК «Юность». Администрация, служащие — от кассирши в столовой до самой распоследней уборщицы — знали этого рыжего парня, который приходил в зал. И пел там. И играл. Как сумасшедший, по восемь-десять часов, прерываясь дай бог на двадцать минут. На двадцать минут …

Но сейчас вся команда была в сборе, и все в их маленькой компании проникались боевым духом Пашки, его несгибаемым желанием сыграть хорошо. Нет, не просто хорошо — отлично, лучше всех.

— Колян, вот в этом месте ты слегка опоздал. Еще пару раз сыграем — и уже можно «Вечную молодость» репетировать.
— Паша, у меня руки затекли, палочки из рук вываливаются …

Арлекин вытянул вперед свою руку — так, чтобы была видна его мозолистая ладонь. На кончиках пальцев почти не было живого места — кожа была содрана почти до мяса, а по всей ладони проходил красный след — след от грифа.

Коля только сжал зубы и начал играть с утроенной силой. Определенно Паша всем своим видом (и делом) придавал сил. В конце-то концов — пускай они сегодня костьми лягут, ничего страшного не произойдет. Ну, самое большее — будут болеть руки. Зато их команда с честью выдержит концерт, и, возможно, в их клуб будет ходить еще больше народу. А это значит — больше денег. Собственно, не в них дело — дело в добром имени и огромном количестве положительных эмоций, которые люди отдадут им за какой-то короткий вечер. Разве не стоило ради этого попотеть?

— Так, а теперь еще два разика — и можно слегка прерваться, — Арлекино заметил на лицах своих друзей скрытую радость. — Но только в том случае, если не лажанетесь, пацаны …
— Ну ты просто зверюга, — отозвался Леша. — Кабан.
— А я знаю. Music non stop, дружок.

В этот день они довольно долго репетировали …

***

[Суббота, седьмое ноября, 21:00. ДК «Юность». Сцена]

Арлекино выступал в своем обычном облачении — черная борцовка и белоснежное трико. Оно фосфорецировало в ультрафиолете ламп. Паша ждал своего часа — а он должен был наступить через пять минут.

Рядышком сидели Леша и Колян. Они пока не выступали, но по-дружески переживали за своего атамана. Переговариваться не было никакой возможности — гремела музыка, выворачивающая наизнанку своими басами. Тут не то что говорить — кричать было бесполезно.

Арлекино неторопливо подошел к Максу, сидевшему за пультом. Он делал это нарочито небрежно, но в каждом его движении чувствовалось такое напряжение — Пашке можно было только посочуствовать. И неудивительно, он приготовил людям большой сюрприз. И не знал, как они на него отреагируют.

— Ну что, Арлекино, твой выход, — проорал Максим сквозь шум. — Не подведи нас.
— А что, когда-то такое было?
— Только тогда, когда тебя не было …
— Я врубаю канал с твоим микрофоном! Гитара подключена! Поехали! — крикнул Тарзан.

Твердой походкой Паша направился к стойке. Все переживания — потом.

Визг перегрузки.

— НАРОД, АРЛЕКИНО ВЫСТУПАЕТ, — объявил Макс. — У НЕГО ДЛЯ ВАС ЕСТЬ КОЕ-ЧТО ОСОБЕННОЕ.
— Поехали! — крикнул кто-то.

В этот момент Арлекино включил микрофон у себя.

— РАЗ, РАЗ. ЗДРАСЬТЕ НАФИГ. ЛЮДИ, МНЕ НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ!!!
— Для тебя — все, что угодно! — прокричал какой-то браток. Он в Пашке души не чаял. Всегда ставил ему пиво и поесть.
— ТОГДА ПОВТОРЯЙТЕ ЗА МНОЙ, ЛЮДИ ДОБРЫЕ. ДИДЖЕИ, ВАША ПОДДЕРЖКА!!!…

Тут Арлекино два раза топнул ногами и хлопнул в ладоши. Методично и ровно. Получилось нечто вроде БУМ-БУМ-БАХ.

БУМ-БУМ-БАХ.
БУМ-БУМ-БАХ.

Как по команде, к нему присоединились Леха, Колян, Макс, Гнус и Артем. Бумбумбахи теперь зазвучали раз в пять сильнее.

БУМ-БУМ-БАХ.
БУМ-БУМ-БАХ.
БУМ-БУМ-БАХ.

Тут до обалдевших подростков дошло. Вскоре весь зал зашелся в безумном бумбумбахе.

БУМ-БУМ-БАХ.
БУМ-БУМ-БАХ.
БУМ-БУМ-БАХ.

И в этот момент Арлекино запел, придерживая струны ладонью:

Buddy you’re a boy make a big noise
Playin’ in the street gonna be a big man some day
You got mud on yo’ face
You big disgrace
Kickin’ your can all over the place
Singin’
WE WILL WE WILL ROCK YOU!
ПОДПЕВАЙТЕ, ПАЦАНЫ!
WE WILL WE WILL ROCK YOU!
ПОМОГАЙТЕ, ДЕВЧОНКИ!

Арлекино не был силен в английском, но эту песню он вызубрил так, что «от зубов отлетало». И было ради чего. Топот шестисот ног слышали в буфете. Там звенела посуда. Впрочем, не в посуде дело. Зал завелся так, как никогда до этого не заводился.

Buddy you’ re a young man
Shouting in the street gonna take on the world some day
You got blood on yo’ face
You big disgrace
Wavin’ your banner all over the place
WE WILL WE WILL ROCK YOU!!!
WE WILL WE WILL ROCK YOU!!!

Сумасшествию не было предела. Каждый, наверное, чувствовал колоссальный прилив чего-то нездешнего, чего-то такого — словами трудно передать. И неудивительно — ведь на сцене стоял Арлекино. Не зря ему придумали эту кличку, не зря … Да, было время, когда бездушные и безразличные дискотеки привлекали подростков своими заманчивыми заграничными ритмами и огнями лазеров. Было. Но техничная, богатая басами и вышибающими ритмами «музыка» не могла дать им самого главного — жизни. А Арлекино пел и выплескивал себя навстречу залу, наперекор всему — братве, легкомысленным малолеткам и не менее легкомысленным ребятам лет шестнадцати. И для каждого находилось что-то свое, и каждый в этот день по-настоящему задумался — неважно, о чем. Главное, что Пашка посеял это зерно.

Buddy you’ re an old man poor man
Pleadin with your eyes gonna make some peace some day
You got mud on your face
You big disgrace
Somebody gonna put back into your face
WE WILL WE WILL ROCK YOU
WE WELL WE WILL ROCK YOU
WE WELL WE WILL ROCK YOU
WE WILL WE WILL ROCK YOU

Соло на гитаре далось ему нелегко — пару раз он даже ошибся. Не очень сильно. Не настолько, чтобы это было заметно всем.

Арлекино долго и упорно готовился к этому выходу, насиловал себя и членов своей команды. Но больше других, конечно же, себя — перед выступлением Паша не спал три ночи, заучивая текст и свои соло-партии.

WE WILL ROCK YOU!
I WILL ROCK ALL!

Когда он спускался со сцены, его шатало. Частично от того, что он только что отдался всему залу до конца. Больше, конечно же, от того, что перед выходом просто перенервничал. А впереди было еще несколько песен, причем вместе с командой.

— Пахан, ну ты дал … — Макс обнял его. — Просто нет слов.

Арлекино будто бы и не замечал его. И неудивительно.

— Как будто бы только что сто тонн поднял.

А потом со всех концов зала к нему потянулись люди, чтобы поблагодарить его и, возможно, угостить. Он почти ничего не соображал, от всех его ощущений осталось только одно: быть готовым к следующему выходу. Некий стержень, не позволявший ему просто рухнуть в начале пути.

— Паша … — Таня была рядом. Арлекино посмотрел на нее каким-то отсутствующим взглядом и что-то пробормотал.
— Что? — как всегда, она перекрикивала рев басовых колонок.
— Улица, говорю. Пойдем, выйдем …

Это было хорошей идеей. Ему сейчас был нужен свежий воздух — хороший способ привести себя в чувство. Благо, была осень — почти самый конец.

Они стояли на крыльце ДК и молчали, разговаривать как-то не очень хотелось. Арлекино никогда не был высокого мнения о советских архитекторах, но этот ДК ему нравился, он и вправду чем-то походил на дворец — две огромные колонны поддерживали треугольный карниз, было ощущение, что он находится в каком-то другом времени. По мрамору ступеней стекала дождевая вода.

— Паша …
— Ну чего? — он устало посмотрел на нее.
— Ты отлично выступил. Может, обнимешь, или как?

Паша словно очнулся.

— Ох … извини. Конечно.

Арлекино устало улыбнулся. «Доигрался, блин».

— Тебе надо отдыхать. Кстати, как это?
— Как — что? — не понял он.
— Когда триста человек сходят от тебя с ума?
— Ну, не триста, а двести восемьдесят восемь. У Бига записано …
— Неважно …
— Знаешь, это сложно объяснить. Как бы это, чтобы попонятнее … как будто бы летишь. И одновременно тащишь за собой тонну кирпичей. И трахаешься … все сразу.

Таня скривила губки и сморщила носик. Вероятно, ей не понравилось слово «трахаешься».

— А по-другому я это объяснить не могу, Танюша. Словарного запаса не хватает.
— У меня завалялся дома один словарь. Хочешь, принесу?..
— Да у меня самого словарей до кучи, — Арлекино засмеялся. Хороший признак. — Просто есть такие штуки, которые словами не передать. Вот, — добавил он важно.
— Советы от восходящей звезды по кличке Арлекино, — Таня засмеялась.

Неожиданно к ним подбежал кто-то мокрый. При ближайшем рассмотрении этим «кто-то» оказался Макс.

— Тебя где мотает, Пахан?! Через три минуты тебе выступать, почтенная публика ждет, черт возьми!!!

Взгляд Макса неожиданно уперся вТаню. Он и тут не растерялся:

— Прости, ради бога. Первым делом мы испортим самолеты.

Они немедленно, почти что бегом пошли в зал.

— Там такое творится, Пахан! Все тебя хотят! Колян и Леха уж и не знают, где тебя искать! А он что делает? Под дождичком с Танюшей свежим воздухом дышит … Арлекин ты хренов …

***
В зале как будто ничего не изменилось. Как всегда, там творилось черти что. Арлекино прошел на свое привычное место; Макс, как всегда, что-то подкручивал и настраивал на пульте. Специально для него. Паша доверял свой звук только двум людям: Максу и Тарзану. Иногда — Гнусу.

Леша с Коляном ждали. На своих местах: Коля — за ударной установкой (нервно перебирая палочки), Леша — в наушниках и с гитарой в руках (точно так же нервно теребя струны). Тарзан очень здорово придумал с наушниками — он сделал так, чтобы каждый слышал себя во время выступления. Для Арлекино же сделал особые, с выводом на микрофон (сам Паша очень долго отнекивался — мол, «с этими лопухами я на мамонта похож»). Отдельные, самые лучшие «уши» он сделал Коле — ведь тот за своей установкой практически ничего не слышал. Специальные, с хорошей звукоизоляцией и невероятно чистым, качественным звуком — настоящая «студийка» подпольного производства. Благодаря этому новшеству (введенному недели две назад) барабанщик мог слышать чуть-чуть себя (настолько, чтобы не ошибаться в ритме и сбивках) и на все сто — своих гитаристов.

Ребят «посадили» на специальный микшер — гораздо лучше диджейского. «Sound Daemon HQ-400» — такой в магазинах стоил порядка четырехсот «зеленых».

— Ну что, мужики, готовы?
— Всегда готовы.
— Тогда поехали …

Они выступали. Паша помнил один хороший совет, который дал ему один клавишник. Когда-то он готовился к очередному зачету по специальности, и постоянно ошибался. Нет, когда он репетировал с ним тихими вечерами в музыкальной школе, все было хорошо. Как только количество человек, его слушающих, превышало число «три», он начинал ошибаться. И ничего не мог с этим поделать. Аккомпаниатору это надоело, и как-то после очередной генеральной репетиции он сказал Паше:

— Техника у тебя хорошая, только вот ошибаешься ты при людях.
— А что делать-то? — спрашивал Паша (который еще не стал Арлекином).
— Все очень просто. Никогда не смотри на лица. Смотри в потолок, на стену, куда угодно — только не смотри на них. Они тебя постоянно будут отвлекать.

Поскольку клавишник он был немолодой и слыл мастером своего дела, то Паша прислушался к его словам. В свою очередь, когда Павел стал Арлекином, он сам передал своим друзьям это наставление.

Выступление прошло без сучка и задоринки. Без ошибок. То, что они играли, не было песней в полном смысле этого слова. Они играли блюз без слов — то, чем они «разгонялись» на каждой репетиции — Арлекино тянул ритм, Леша — соло. Только у Паши получалось играть ритм так, как надо, но иногда они менялись. Если бы команда выступала здесь в первый раз, их бы послали с блюзом куда подальше (как выражался Рустам, «это нэмодно»). Но после того, что Арлекино сделал с самого начала, они могли играть все, что душе угодно. Толпа с удовольствием проглатывала все, что они играли, жадно ловя каждый аккорд, каждый пассаж. Про себя Паша называл это «воспитательной работой». Ну сколько можно слушать бред, которым запад в последнее время пичкал подростков? Арлекино решил положить этому конец. Хотя бы попробовать. «ИДЕЯ ФИКС», как сказал бы кто-нибудь мудрый. Хоть Паша и не был силен в английском, но он четко помнил: «fix» означает «чинить». Вот он и чинил. Но не надо думать, что он каким-то образом себя возвышал (хотя какая-то милионная доля того чувства была). Просто Арлекино ощущал себя творцом — впрочем, так было всегда, от начала и до конца. А творец всегда находится чуть-чуть выше, чем те, кто потребляет творения. Ненамного, но все-таки …

***

[Воскреcенье, восьмое ноября, 7:32. ДК «Юность»]

Оно было глухим, опухшим, усталым и довольным. Нормальные люди в это время только начинают просыпаться, а ребята — Тарзан, Макс, Гнус и Ромка (Биг отмазался и уехал еще в одиннадцать вечера) только собирались засыпать. Хотя спать-то уже особо не хотелось. Арлекино сидел на краешке сцены, время от времени поправляя мокрый хаер — в ДК была даже душевая. А принять душ после длинной и трудной ночи — первое дело. Рядышком сидели Леша и Коля. Танюша уехала вместе с Бигом — он и вызвался ее проводить. Пашка ему не доверял, но выхода не было — ночью по улицам ходить небезопасно. Особенно таким красавицам, как Танюша. Особенно — в районе «Теплого стана».

— Макс … что ты будешь делать, когда приедешь домой?
— То же, что и ты, Пашка — спать. А что?
— Да я название для группы придумал. Даже два …

Тут Леша и Коля разом повернули к нему опухшие лица.

— Вариант первый — это «Самодельное виски».
— Прикольно. Только это больше подходит для блюзовой команды. А мы все время какую-то хрень играем, — отозвался Леша.
— А вариант второй — «Идея Fix». Вот.
— Хмм … «Fix» значит «чинить», да? — поинтересовался Макс.
— Ага. Ну тут, типа, идея такая: мы играем просто живую музыку, дабы отучить детишек от неживой.
— Только, по ходу, тут еще одно значение. Это словосочетание обозначает крайне навязчивую мысль. Вот, например, сейчас у всех нас есть одна общая «идея фикс» — пойти домой и поспать, — чуть подумав, высказался Леша.
— А вообще оба названия классные. Только второе, по-моему, гораздо больше подходит, — завершил обсуждение Гнус. — С таким названием вам уже можно соваться на нормальную сцену.
— Пока рано, — парировал Арлекино. — У нас репертуара нет — одна чужая музыка. К тому же, мы не профи — Колька после пятого захода еле держит палочки, я лажаюсь почти каждый раз, Леха нервничает. Фигня полная …
— Зато у вас есть база, — возразил Тарзан. — И есть желание работать.

Тут он немного помолчал и добавил:

— Знаешь, мне еще дед давно говорил — все приходит вовремя и не просто так. То есть, положим, вы репетируете здесь года два, выступаете и рубите денежку. Поднимаете ваш профессиональный уровень … а потом — опа — приходит парень и говорит: «Народ, у меня есть песни, но я не могу петь — может, придумаем что-нибудь вместе?» Ты об этом не думал?
— Думал, вообще-то. Но только когда?…
— Я думаю, когда вы созреете, — тут Тарзан чихнул. — Я просто одно время увлекался историями групп — были случаи, когда мужики и в тридцать лет собиралис ансамбли. И все получалось. Так что хвост пистолетом, понял?
— Да понял я, понял.

— 8 —

***
Здорово, народ. А это снова я, Макс. Буду вам про новости наши рассказывать — должен же кто-то это делать. Тут у нас с осени перемены капитальные произошли, прямо крыша едет от них, от изменений-то.

Начнем с того, что теперь без нас никакая вечеринка, ни один нормальный праздник не обходится. Да, забыл сказать: «без нас» — это значит без меня, Вовки с Гнусом и Артемика. Пашка тоже, само собой. Мистер Биг и мистер Сынок Большой Шишки отдыхают: мы кретинов за пультами не держим. Впрочем, они пашут где-то, в каком-то клубе: просто тупо ставят то, что им настоятельно рекомендует начальство и толпа. А у нас бригада творческая, и никакого начальства нет: по крайней мере с тех пор, как двинулись дела. Наверное, так всегда бывает — когда ни хрена не можешь, над тобой всегда кто-то начальствует. А когда все делаешь круто — ты сам себе голова.

Вот и у нас каждый сам себе голова, только мы вместе. Если вы понимаете, о чем я, ребятки. Работаем гладко, без сбоев — как диджеи, так и «Идея Fix». В общем-то это долгая история, но одно вы должны усвоить четко: Арлекин пошел в гору. Столько народу собирается в ДК его послушать — страсть как много. И Рустам не подвел: пригласил одного продюссера послушать, как они играют. Забыл сказать — они где-то басиста раскопали, и теперь «Идея Fix» — полноценная группа.

В общем, музыка этому дяденьке понравилась, хоть они играли не свое. Его зовут Вячеслав Владимирович Печерников. Может быть, вам это ни о чем не говорит (как, впрочем, и мне пару недель назад). Но на самом деле это очень крутой мэн. Да. Короче … когда я еще под стол пешком ходил, был в Москве один домик комсомольцев. Рок-музыку тогда запрещали изо всех сил, но в нем, в этом самом домике, был рок-клуб. А заправлял там Вячеслав Владимирович. Через него прошли такие группы как «Лево руля», «Банка-банка», «Динамит». Янка Гарбузарова туда тоже частенько наведывалась (сильно наглая была, и он ее оттудова попер). Понятно, да?

О шоу-бизнесе этот человек знает очень многое. Практически — все. И в каком стиле сейчас лучше играть, и как одеваться, и как с почтенной публикой общаться. Нету такой песни, которую он не знал бы — ориентируется во всем так, как будто бы он был фанатом всех групп одновременно. И такой дядька прикольный, сил моих нет. Всегда находит общий язык с молодежью, так сказать. Как сейчас помню: Пашка, Леха и Колян репетировали в зале, и тут он с Рустамом подкатывает. Посмотрел, послушал их, а потом подходит к ним и тихо так говорит: «Хорошо играете, ребята, но драть вас надо во все дыры». Прям так и сказал, честное слово. С тех пор репетирует вместе с ними раз в неделю — вроде наставника, что ли. Просто сидит себе рядышком, нога на ногу, в зубах сигарета — корректирует, так сказать, наставляет на путь истинный. Иногда им помогает по части клавиш.

Это ближе к зиме случилось, а через недельку уже и новый год, между прочим. Задумали ребята что-то сыграть, пока отмалчиваются … ну ничего. Я-то знаю, что будет клево, а теперь еще и с этим дяденькой … Кстати, когда дядя Слава услышал Пашкину кликуху, он только головой покачал — типа, детский сад. Да что ж тут поделаешь …

Кстати, по нему не скажешь, что он такой уж продвинутый продюссер. Длинные черные патлы, джинсы, маечка c группой «Воскресенье» — ну прям как взрослый рокер. Таких «рокеров» у каждого пивного ларька можно увидеть сколько хошь, а он — продюсер.

Чё, не верите? А ну вас на фиг. Вот посмотрим, что на новый год Арлекино устроит — тогда поверите. Обязательно поверите. Или я — не диджей …

***

[Четверг, последние числа декабря, 17:00. ДК «Юность»]

— Рудька, ну какого черта ты опять басишь не в долю? — недовольно произнес дядя Слава. — Ребята уже шестой раз из-за тебя начинают …

Басист только насупился. Обидно. Бас — не ритм: нужно умение. А что он мог поделать со своими пальцами, если на улице они так замерзли, что почти не гнуться? А басист он нормальный: на Соколе в рок-клубе Рудольф нарасхват. И неважно, что ему всего четырнадцать — многие двадцатилетние дурни советовались с ним. А он, Рудольф Агаларович, их учит. Учил, вернее — сейчас он в «Идее Fix», и вряд ли уйдет.

— Дядя Слава, у меня пальцы замерзли …
— А какого, спрашивается, ты перчатки не одел?! — он рассердился. — Твои руки, парень, почти самые главные в группе …

Рудя молчал. Кричит зря, а говорит правильно.

— Ладно, — смягчился Печерников, — пока посиди и погрей ручки, а я тебя заменю.

Парнишка посмотрел на него с какой-то недоверчивой благодарностью.

— Но только недолго, старик. И на полчасика попозже все уйдут: в следующий раз будешь брать перчатки. А будь ты в нормальном коллективе, тебе бы музыканты по башке настучали: из-за базы.

Рудя понимал. Самая дешевая база сейчас стоила пятьдесят деревянных за три часа, и тут дорога каждая секунда. Он пришел к «фиксам» совсем недавно, и то — после обстоятельной проверки. Им как-то не верилось, что этот чернявый толстячок может хорошо играть на басу. Они чуть не подняли его на смех, когда он подошел к ним после концерта и спросил, нужен ли им басист.

Тогда он в упор посмотрел на Арлекино и попросил его подключить бас. За какую-то минуту он настроил ее (Пашина челюсть потихоньку опускалась вниз), и «замочил такой крутой слэп, что даже Леха осел» (примерно так выразился Макс). А слэпом, между прочим, дано играть не каждому начинающему басисту. При всем при том, что ему всего-навсего четырнадцать. И бас — безладовый. Даже Вячеслав Владимирович играл на басу с ладами. Впрочем, не только на нем — Печерников был замечательным клавишником, мог в случае чего и на ритме посидеть, и солячок подыграть. Одним словом — продюссер.

— Братцы, поднажмите! Через четыре дня — Новый год.

Понятное дело. Легко сказать — «поднажмите». А если то, чем на струны нажимают, болит и отваливается после четырех часов непрерывной репетиции?

— Ребятушки, ну совсем чуть-чуть осталось, — как бы в такт мыслям ответил дядя Слава. — Зато как народ порадуется, и денег будет чуть больше, да?

Подборку песен он составил весьма оригинальную. И быстрые, и медленные, и душевно-ностальгические. Складывалось впечатление, что контингент менялся — их иногда навещали ребята, которых и на дискотеках-то не бывает. То есть, их репертуар не ограничивался блатняком и сопливыми любовными хитами. Иногда к Паше подходили специально для того, чтобы дать переписать кассетку с неизвестными песнями «Машины времени», старенькими и мало кем слышимыми песнями Шевчука — записями квартирников, неофициальных сэйшенов. Впрочем, у Печерникова этого добра тоже хватало, и в воспитательном порядке он прокручивал свои собственные записи тридцатилетней давности: «фиксы» играли и это тоже. Нравилось многим.

Этот человек установил свои правила — наиболее подходящие для молоденькой группы. «Правила цирка» — так ребята называли промеж себя то, что творилось в ДК три раза в неделю. Как известно, цирковой артист только тогда будет считать свой номер готовым, когда сто раз повторит его без ошибки. На репетициях творилось то же самое. Конечно, по сто раз они одну и ту же песню не «мурыжили», но раз шесть репертуар прогоняли. Почти без ошибок. Когда сбивались, повторяли песню раз пять — чтоб неповадно было. Вячеслав Владимирович говорил, что только так и можно стать хорошей группой, достойной своего имени. У Арлекино саднило в горле, у ребят отваливались руки, но все они настойчиво шли вперед, успевая еще и учиться. Каждый на своем месте …

Печерников сейчас напоминал какую-то странную ушастую птицу, сидя за микшером в своих студийных наушниках. На его горбоносом лице отражался каждый аккорд, каждый удар, каждая басовая партия. Тонкие руки с невероятно желтыми пальцами бегали по ручкам настройки каналов — во время игры он постоянно менял параметры звуковых каналов, благодаря чему запись действительно напоминала студийную. В уголке рта обычно торчала сигарета, но Рудольф не курил — и все дружно решили не портить ему здоровье. Но дядя Слава время от времени периодически передергивал губами, как бы перемещая несуществующую сигарету из одного уголка рта в другой.

— Ладно, ребята, еще десять минут — и мы свободны.

Он говорил — «мы». Арлекино понимал, что под этим словом что-то крылось, какой-то необычный поворот событий … но какой — он не знал. Понятно было лишь одно: этот человек работает с ними не просто так.

Спустя примерно полчаса все инструменты отправились по чехлам. Провода свернулись в мотки, комбики — отключены и спрятаны, микшеры — спрятаны еще дальше. Дядя Слава чинно восседал на полуразваленном стуле и пыхтел своим извечным «Аполлоном». По счастливому совпадению, он жил в двух шагах от дома Арлекино. Рудольф быстренько убежал домой (он жил в Домодедово — достаточно далеко), в каморке остались только Паша, Коля и Вячеслав с Алексеем. Они частенько сидели вот так вот, вместе, и говорили.

— Дядь Слав, вот ты объясни мне: как же безголосые все-таки прорываются на сцены?
— Странный вопрос. Их раскручивают.
— Но ведь ни голоса, ни слуха — а отчего же всех так прет?

Он слегка задумался, затем затушил сигарету в банке из-под кофе.

— Ребята, а вы никогда не слышали об англосаксонской мульке?
— Вообще-то нет, — отозвался Коля. — А что это такое?
— Такое устройство … вернее, легенда о нем. Старожилы говорят, что обычно это используется при записи разного рода никчемушных. Впрочем, этой штукой частенько и профессионалы пользуются.
— А в чем фишка-то? — не понял Леха. — Чего эта мулька делает?
— Примочка пишет на гармонический ряд мелодии дополнительную частоту, и тем самым действует на подсознательном уровне. Чем музыка проще, тем лучше. Я сам ни разу не видел, но много раз пытался понять, какого черта у меня в голове целую неделю крутились куски песен «Аленушки Inc». После их концерта. Специально ходил, понимаешь?
— Вот те раз … а я думал — все слушатели такие тупые, — высказал наболевшее Паша.
— Тупо — так говорить, дружок. Кто у нас слушает безголосых? Подростки в основном. У них есть комплексы — по поводу одежды, внешности и друг друга. А симпатичные ребята со сцены негласно диктуют им, во что одеваться, как говорить, что слушать. Последние получают свою денежку, первые — иллюзию о прекрасном вечере. Надеюсь, про твои ощущения при взгляде на загаженый танцпол мне рассказывать не нужно. Плюс цветомузыка. Плюс пиротехника. Если англосаксонская мулька существует на самом деле — ее вовсю используют, а на концертах полным-полно статистов.
— То есть? — не понял Коля.
— А то и есть. Много девочек и мальчиков, которые за деньги будут кричать от радости, хлопать в ладоши и визжать от восторга. Таким образом они заводят остальных. Пусть даже на сцене лежит куча дерьма. Используется очень дорогая, очень специализированная аппаратура, благодаря которой фальшивые шептуны превращаются в прекрасных певцов.
— Хм … а почему бы им не подбирать голосистых и талантливых ребят? — удивился Паша.
— Ты как будто бы вчера родился, сынок. По двум причинам: во-первых, блат. Слыхал о Кристине Арбалейте, да? — тут дядя Слава недобро ухмыльнулся.
— У-у-у, такое убожество!!! — воскликнул Леха. — Даром что дочка Эллочки, блин!
— Вот. Это сынки и дочки знаменитостей. Или группа «Лицедей» — тоже слыхали, небось?
— Так вроде они неплохо играют. Я же своими ушами слышал …

Тут дядя Слава расхохотался так, что чуть не упал со стула.

— Ага. Под фанеру. Ты видел когда-нибудь хоть один их концерт?
— Я видал, — отозвался Коля. — А что?
— Ты обратил внимание на их руки? Наверняка нет.
— Да, у них есть кое-что поинтереснее рук, — тут пришел черед смеяться Паше.
— Так вот. Арлекино, елки-палки, ты же прекрасно знаешь: чтобы тянуть соло на электрогитаре, нужно это делать аккуратно. А ты видал, как они вчетвером лупят по струнам гитар? А вот я — я видал. Без дураков.
— Ну и что, может быть, у них навороченные гитары … — высказался барабанщик.
— Хорошо. Тогда, может быть, ты мне объяснишь, каким образом они играют на электрооборудовании без проводов? Без выводов? Без микшера?
— Разве с радиомикрофонами фишка не катит? Такие вроде есть …
— Правильно. Но, черт возьми, только не с гитарами. Не со звукоснимателями. Видишь ли — профессионалы работают с проводами. Проверено временем. А на отпрыска Макаренко пашут так называемые подпольные музыканты.
— А это что еще за явление?
— Эхх … это ребята вроде вас. Только играют они получше — настоящие профессионалы, которые пишут им фанеру. А потом девочки под нее дают концерт. И я склонен также полагать, что и с вокалом у них так же. По-моему, за них кто-то поет. А они, симпатичные грудастые ковбоечки-рокерши, стригут купоны. Точнее, не они, а Макар.
— А какая вторая причина? — поинтересовался Арлекино.
— Ха, настоящий шиз никогда не потеряет нить разговора … а вторая причина заключается в том, что талантливые ребята рано или поздно становятся самостоятельными. А это невыгодно — гораздо лучше иметь при себе команду марионеток, которые ходят по струнке. Так-то, парни, так-то …

Внезапно Коля как-то погрустнел. Он и так всегда был серьезный, а сейчас напоминал грозовую тучу.

— Вячеслав Владимирович, а как же мы?
— Вы? Да, это хороший вопрос. Небось, тоже хотите, чтобы вас раскрутили?
— Ну, в общем-то — да. А что, разве это плохо? — поинтересовался Арлекино.
Забудь. Как только музыкант начинает думать о том, как бы ему заработать денег — повторяю, если бабки цель, а не средство — творческий человек в нем дохнет. Появляется торгаш, который готов петь все, лишь бы заработать. И так везде, музыка — лишь пример.
— Значит, в лучшем случае …
— Дружок, ты не перебирай варианты, а вкалывай. Вкалывай. Здесь не бог весть какая дыра, но вы сделаете из нее хороший клуб, куда будут ходить хорошие люди. Вы еще и этих детишек воспитаете — главное, старайтесь. А я вам помогу.
— Значит, мы все-таки годимся?..
— Вы хорошие ребята. Но, мальчики, надо стараться. Вы хорошие ученики, а я просто старый никчемный горе-музыкант. Играть мне где только не приходилось: и в вонючей пивнушке, и в парках, и на Арбате. Сам группы воспитывал. Во времена застоя меня били резиновыми дубинками менты за рок’н’ролл. Выводили на ковер, костили при всем честном народе … и что я получил взамен? Пробитую печень и расстроенное фоно? Нет. Должен же я что-то делать? Таким, как я, пенсию не платят …

Леша решил подвести итог разговора — во-первых, хотелось домой, во-вторых — было поздно.

— Так мы вместе, я так понял?
— Не сомневайся. Я с удовольствием буду вашим штурманом в этом говенном мире звезд …

— 9 —

***

[Воскреcенье. Тридцать первое декабря. ДК «Юность», полдень]

В этот день все нормальные люди сидели дома, готовясь к празднику. Хозяйки строгали салаты и ставили мясо в духовки, мужья носились по рынкам в поисках апельсинов, мандаринов и прочей новогодней снеди. Но это касается только нормальных людей.

Потому что помимо большинства, существует слегка сумасшедшее меньшинство, без которого не обходится ни один праздник. В то время, когда нормальные люди развлекаются и пьют шампанское, это самое меньшинство работает, не покладая рук.

***
— Тарзан, как там с аппаратурой?
— Порядок. Можешь тестировать …

В тот же момент из колонок послышался нечленораздельный хрип — такой обычно бывает, когда кто-то неправильно выставляет контакты.

— Ну и какой гомодрил это сделал? — рассердился Тарзан. — И это перед самой главной вечеринкой!
— Успокойся, не кричи …
— Тебе хорошо говорить, гитарист. А мне опять лезть в эту бандуру …

Для того, чтобы правильно выставить контакты, Вовке приходилось залезать в очень узкое и пыльное пространство басовой колонки. Процедура неприятная и порой даже опасная — особенно тогда, когда по каналу идет музыка (как всегда, Макс забыл ее отключить). Как только провода коснулись «своих» контактов, басовая колонка стала издавать душераздирающие звуки. Тарзан от неожиданности подскочил и ударился о фанерный верх корпуса.

— Блин, Макс … — простононал он. — Когда-нибудь ты сам туда полезешь!
— Ну, прости, — обиженно отозвался Макс. — Просто там с компа еще шел сигнал.
— Прощаю. Арлекино, как там с елочкой? — тут ему пришлось крикнуть.
— Еще пару гирлянд проверю — и будет полный порядок, — отозвался Паша откуда-то сверху. Новогодняя елка стояла посреди зала, огромная и нарядная. Метров восемь в высоту. Вся группа (и дядя Слава в том числе) украшали ее.
— Неблагодарное это дело — наряжать елки во дворцах культуры, — задумчиво произнес продюсер. — Сколько не наряжал — половину игрушек разбивали.
— Не знаю, по-моему, это просто здорово. Мне всегда нравилось наряжать елки, — отозвался Коля откуда-то снизу.
— Вот и будешь сегодня Дедом Морозом, — парировал Рудольф.
— Да не умею я! Вот на барабанчиках постучать — это самое оно. Клевый дед из Макса получится.
— А че сразу Макс?! — обиженно отозвался диджей. — Музыку-то кто будет крутить?!
— Ладно, хрен с вами. Я буду Дедом Морозом, — отозвался Паша. — У меня и Снегурочка есть — не то, что у вас, доходяги. Только мне нужна полная свобода действий. Импровизация, так сказать … костюм-то дедовский тут есть?
— А то как же. В каждом ДК есть, — отозвался Печерников. — Значит, будешь сочинять на ходу?
— Ага. Я в своей жизни вообще-то на многих елках побывал …
— Да, но не забывай — они ведь не дети.
— Ну и что?
— Ладно, действуй, как хочешь. Тебя ведь любят.

Дядя Слава присел на пол и вытер пот со лба.

— Ребята, по-моему, с наряжанием елки можно завязывать. Нам еще надо заняться сухим льдом и феерверками … Тарзан, как там твои шутихи?

Вовка возился с пиротехникой. Он запускал феерверки только один раз в жизни, и то — в этот единственный раз его чуть не выгнали из школы. За возможный пожар.

— Вячеслав Владимирович, я не умею работать с этими хреновинами. Не пиротехник я!
— Да все просто. Расставишь эти вертушки вокруг сцены, и в нужный момент подпалишь — вот и все.
— А если вдруг что-то загорится не так, как надо?
— Затопчем, не боись. Макс, как там со льдом?

Из-под сцены раздался глухой, нечленораздельный возглас.

— Чего-чего? — переспросил Арлекин.

Из люка на сцене высунулась недовольная голова Макса:

— Мне почему-то кажется, что эти баллоны взорвутся. Кто-то должен за ними следить. Темик, последишь?

Артем скорчил недовольную гримасу, но согласился. Он должен это сделать — нехорошо, если сегодня кое-кто взлетит на воздух.

— Я тебе помогу, — сочувственно отозвался Тарзан. — Потом, когда подожгу эти хлопушки.
— Так ты ж это сделаешь ближе к двенадцати ночи! — удивился Тема. — А сейчас только два …

Сухой лед им нужен был для создания эффекта задымления: «На любой понтовой дискотеке дымят, особенно под Новый год», — примерно так выразился Рустам. Он же им его и привез. В специальном контейнере, который нужно было тут же отдать обратно.

Просто так сухой лед хранить нельзя — им пришлось часть кусков запаковать в полиэтиленовую пленку, а более мелкие куски рассовать по пластиковым баллонам из-под пива. Вот за них и переживал Макс (впрочем, не он один). Поскольку количество этих баллонов колебалось у цифры «пятьдесят», за ними нужен был «глас да глаз». В какой-то момент времени баллоны становились твердыми, как кирпичи, и тогда следящий должен был выпустить образовавшийся газ («это самая дебильная и маразматическая идея, но оно нам надо»).

— Здесь холодно и страшно, — отозвался Артем. — Может, выкинем это куда подальше?
— Не ной, — парировал Тарзан. — Мы должны сделать шоу сегодня. Чтобы они все обалдели …

Вовка подошел к очередной вертушке. Все почему-то называли их «пургенами», хотя по-настоящему это называлось «бенгальской вьюгой». С того самого момента в школе Тарзан не доверял вейерверкам. Поэтому решил дотошно обследовать каждый. В комплекте к ним прилагались специальные стойки, благодаря которым «все это хозяйство» и держалось на сцене.

Дядя Слава вместе с «фиксами» отдыхал, изредка выкрикивая полезные советы. Тем временем Паша примерял костюм деда Мороза, который был ему велик по крайней мере на три размера. Шапка еще кое-как держалась, но крайне нестабильно. Самая животрепещущая проблема заключалась в бороде — она никак не хотела привязываться. Просто болталась, будто белая кудрявая тряпка.

Арлекино сидел перед зеркалом в помещении, где когда-то находилась настоящая гримерная. Видимо, у ДК когда-то было все, в том числе и актерский состав. «Наверное, после перестройки они просто сбежали, — подумал Паша, — и с тех пор это просто комната для выпивания».

Он посмотрел вокруг. Это именно отсюда они притащили пивные баллоны для льда. Горыныч (так они называли сторожа) почему-то открыл ее именно сегодня. Раньше Арлекино с остальными и не догадывался о ее существовании: дверь была задвинута корпусами от колонок. «Не знаю, когда, но я здесь приберусь. Пусть она будет нашей гримеркой … интересно, кто и когда здесь гримировался? Какая-нибудь Баба Яга или Снегурочка? А, неважно».

***
Макс серьезно решил завести публику. Этот парень всегда четко представлял, чего именно хочет от него эта толпа. И сейчас она хотела «Ноги врозь». Однако тот, кто ставит музыку, необязательно должен ее любить. Про себя он называл ее «попсой новых русских», «автомобильным отстоем». Потому что бритоголовые отморозки, коих везде хватало (особенно в последнее время) очень любили эту «группу». Они шныряли на своих «меринах» и девятках, напичканных автомагнитолами, и оглашали округу своим извечным «утс-утс-утс», что крайне доставало. И, как назло, процентов семьдесят народа «со слюной на губах» ловили эти ритмы, дергаясь в киловаттном экстазе.

Итак, он решил их основательно «подогреть». Это значило до предела нагрузить толпу тем, что она любит, дабы у нее «сорвало башню». Сначала — попса, попса и еще раз попса. А как же без нее? Потом — что-то типа группы «Blur», которую также очень и очень любили все дискотечные ветераны. Хотя Максу бритпоп совсем не нравился — у «Beatles» это получалось гораздо лучше. Ему даже не нравился сам штамп — «бритпоп», в силу двусмысленности толкования. После — когда они основательно приустанут и убьют примерно половину запасов пива ( еще один секрет успеха, кстати), он планировал врубить пару «медлячков» — пусть расслабятся. Конечно, медленную музыку будет делать Арлекино. Он сделает ее как надо. Потом перед сценой постелят кусок аргалита, он врубит брэйкбит, и почтенную публику будут заводить брэйкеры.

Затем Макс вместе с Гнусом поставит что-нибудь из отечественного «русского рока». Пусть всех прошибет слеза. Хит «Ох, блин» от группы «Чай Off» как раз подойдет. «Мумия тролля» на закуску. А дальше пойдет «Идея Fix». Они-то и прибьют всех до конца. Новый год, все дела …

***
— Здрасьте нафиг! — какой-то парень стоял на сцене в своем шутовском наряде деда Мороза (он был ему явно велик). — Вы готовы?
— Готовы!!! — раздалось в ответ.
— Ну и нормуль! С новым годом вас, ребята! А сейчас наш барабанщик покажет вам, что такое НАСТОЯЩАЯ АЛЬТЕРНАТИВА!!!!! — последнюю фразу он буквально проревел. Лена подумала, что уже где-то слышала этот голос. Приблизительно через секунду до нее дошло: это был Паша. Только какой-то другой …

В ту же секунду человек, сидящий за огромной ударной установкой, начал (на первый взгляд) без разбору бить по всем бочкам, выжимая из инструмента невероятно заводной ритм. Это длилось совсем недолго, и очень скоро к нему подключился маленький толстенький басист и белобрысый гитарист. Если бы ей поставили запись этой же песни, она бы слушала ее полминуты — не больше. Сейчас ей хотелось танцевать вместе со всеми.

Паша сорвал с себя дедморозовскую шапку и кинул ее куда-то в сторону, то же самое он проделал с красным полушубком. При обычных обстоятельствах она посмеялась бы над этим несуразным нарядом, но сейчас его белое обтягивающее трико и черная борцовка показались ей привлекательными.

И в тот же момент он что-то запел. Язык очень походил на английский, но в то же время его фразы были лишены смысла. На самом деле Паша выпевал текст: он был лишен содержания, но слова очень четко ложились в ритм. Как и ожидалось, всем не особенно хотелось вслушиваться в текст, всем нужно было просто «оторваться». Что они с успехом и делали. Складывалось впечатление, что выступали ребята здесь уже не первый раз — вокалист вел себя достаточно уверенно, приветствуя всех.

После песни в зале на минуту воцарилась тишина, несколько необычная для подобных мест. Ни выкриков, ни свиста — просто люди стояли и чего-то ждали.

— Народ, а я тут типа Дед Мороз. Только вот Снегурочки не вижу. Будем звать Снегурочку-то, а?
-Будем …
— Раз, два, три! А елочку бум поджигать?
-Бу-у-у-у-м!!!!..
— СНЕГУРОЧКА! СНЕГУ-У-У-РОЧКА!

В этот момент гигантская ель, стоявшая посреди зала, ослепительно вспыхнула. Как ни странно, ее никто не свалил, никто не разбил ни одной игрушки.

— В ЛЕСУ РОДИЛАСЬ ЕЛОЧКА, В ЛЕСУ ОНА …
— … РОСЛА …
— И МНОГО-МНОГО РАДОСТИ ДЕТИШКАМ ПРИНЕСЛА! — Паша подал знак ребятам, и те стали потихоньку вступать в игру.
— ТРУСИШКА ЗАЙКА СЕРЕНЬКИЙ … С НОВЫМ ГОДОМ, ПИПЛ!!!

***

Арлекино с трудом переводил дыхание (впрочем, как и остальные музыканты, не говоря уже об операторах). Пять достаточно сложных песен — это не шутка. К тому же сцену решили взять измором многочисленные почитатели. Вася Стоп-Мозги с Черепом изо всех сил сдерживали поток, в основном состоящий из девушек. Им было бы легче, если бы ломились парни: девчонку ведь не ударишь …

Вся команда сидела в гримерке и готовилась к следующему выходу, который должен был быть через полчаса.

***
Тема выглядел не очень хорошо. «Не надо было его сажать в этот холодильник», — примерно такие мысли мелькали у каждого. Или: «И для чего нам нужна была эта дымовуха?» Говорить из-за шума было невозможно, поэтому все только сочуственно смотрели на Артемика. А тот сидел, нахохлившись, возле огромного микшерского пульта и время от времени чихал. Впрочем, этого тоже никто не слышал.

Без пяти двенадцать. Как раз пора выходить. Вячеслав Владимирович уже сидел за клавишами, одев громадные студийные наушники. То же проделали и все остальные.

Макс и Тарзан о чем-то перешептывались. Ведь Вовка должен был зажечь бенгальскую вьюгу и все огни, причем строго последовательно, по мере развития мелодии. Он недобро поглядывал на стойки по краям сцены, но выхода не было — шоу есть шоу. Тема опять должен был идти вниз — «выпускать джиннов с тониками». На основной пульт с компьютером оставался только Макс.

— Слушай, я не хочу поджигать эти чертовы хреновины, — Вовка с трудом перекрикивал музыку.
— Что?
— Макс, я не хочу поджигать!
— Но оно надо!
— А если одна из них рванет?! Видишь, как близко к микрофону находится?!
— Да ладно … все будет в порядке, ты только не напрягайся.

Тарзан немного поколебался.

— Ладно, черт с тобой. Но если Арлекина подпалим, ты знаешь, на чьей это совести будет лежать.

В это время «Идея FIX» была готова к новому выступлению. Неподалеку на столе стояла бутылка с шампанским и десятью бокалами (на всякий случай).

… Макс уже делал предупредительную «сводку» на микшере, постепенно уменьшая звук, а Тарзан в срочном порядке что-то химичил наверху с прожекторами.Как ему удавалось быть одновременно тут и там? Техник, одним словом …

… Неожиданно откуда-то из-под сцены раздался глухой хлопок. Не такой громкий, чтобы услышал весь зал, но и не настолько тихий, чтобы люди на сцене его не услышали. Почти сразу же повалил «дым» искусственного льда. Очень густой. Артем и Гнус переглянулись. В их глазах читалось одно: «Баллоны!»…

… и в ту же секунду в самую гущу ледяного пара ударили прожектора разных цветов (это все Вовка старался). Вовремя сообразил. Доподлинно неизвестно, рисовал когда-нибудь Тарзан или нет, но получилось очень красиво …

… Паша чувствовал: что-то не так. Что именно, он так и не понял — хлопок был очень глухим, кроме того, громадные наушники подавляли звук. Он слышал только свое дыхание, случайные щелчки пальцев по струнам и фон, который наводился за счет аппаратуры …

… они очень долго готовили эту песню. Ее никто не знал, кроме четырех человек на сцене. Потому что эту красоту придумал человек за клавишами — придумал давно, «когда был молод и глуп «. Все как-то сразу ее подхватили: бас, ритм и соло поймали моментально. Кольке пришлось слегка попотеть с ритм-секцией, но все получилось. «Ребятки, запомните одну простую вещь: ИМ абсолютно по фигу, что слушать. Но если вы будете играть плохо, вы потеряете ваше лицо. Не перед НИМИ — ОНИ все равно ничего не заметят. Вы потеряете лицо сами перед собой. Будете никем. Как Кристина Арбалейте. Как Морис Трубадур. Как беззубая Мура — да эту братию вы все знаете. И я знаю. И лучше, чем вы думаете, ребятки».

… А Тарзан уже успел зажечь все фитили. Впрочем, не только он один: ему помогали Гнус и Артем. Сквозь ледяной пар и освещение это смотрелось просто замечательно. Огненные колеса набирали обороты, раскручиваясь в сумасшедшем фонтане бенгальской вьюги. «Как это все-таки странно: они красиво горят, но потом от них ничего не остается», — мысли Арлекино шли как-то отдельно от текста.

Он думал обо всем, кроме песни. Она как-то «автопилотно» получалась. Нет, он ни разу не сфальшивил, не сбился: дядя Слава прорабатывал ее вместе с ними много часов подряд. Печерников давно обещал сводить их к себе на студию, просто сейчас шла подготовка, которая включала в себя и выступления тоже. Звук устремлялся из глотки в микрофон, растекаясь по залу, подобно расплавленному металлу. С пришедшими творилось именно то, что должно было твориться: ИМ нравилось. Вообще-то «нравилось» — немного не то слово. Они тащились. Практически все.

Арлекино вспомнились все праздники, которые у него были. Тогда, когда у него были ощущения праздника: предвкушение чего-то необычного, чего-то, что нельзя предсказать заранее. Он думал, что утратил это чувство много лет назад, но … оказалось, что нет.

Когда-то, давным-давно, он очень любил смотреть выступления экстрасенсов по телеку. Не потому, что Паше нравились их глубокомысленные рожи: он просто хотел понять, чего ради они так кривляются и размахивают руками. Считают до тридцати. Просят закрыть глаза и глубоко дышать. Он пробовал, совершенно честно стараясь делать так, как они говорят, но ничего не получалось — ящик оставался ящиком, рожи — рожами. Казалось бы, очередная «наколка» для дурачков. Пока однажды он не посмотрел одну занимательную передачу о йоге. Там какой-то очередной таинственный дядька в громадных шароварах и льняной рубашке колдовал над телом якобы больного человека (молоденькой девочки лет двадцати). И он произнес эту фразу, что-то вроде: «Приготовьтесь, сейчас к вам потечет МОЯ энергия». Помнится, Паша тогда сочуственно ухмыльнулся, но переключать не стал. Дядька делал пассы руками, и примерно тогда он почувствовал это. Как будто в него что-то вливали, причем большими дозами, накат за накатом. Кружилась голова, совсем как на «американских горках», Арлекино тогда готов был взлететь под потолок квартиры …

Точно так же, как и тогда — в него что-то вливалось. Только гораздо сильнее, чем хотелось бы. С чем это можно было сравнить? Со струей ледяной воды, окатывающей голое тело. С потерянными праздниками, с запахом свечей, которые великолепной семеркой торчали в бабушкином пироге — и Арлекино знал, откуда это все.

Эти люди. Те самые, которых он недолюбливал. «Они тебя любят, парень. Давай, покажи им класс». Да, и чем больше они его любили, тем больше в него вливалось. Их эмоции. Их чувства или что-то вроде этого — то, что глубокомысленные дядьки называли непонятным словом «энергия». Он отдал им свое, теперь настал их черед … после многочасовых репетиций и просиживания на кухне в обнимку с гитарой.

А огненные колеса все набирали обороты, раскручиваясь в бешеном ритме бенгальской вьюги. Били фонтаны искр, голос раскаленным металлом растекался по всему залу, возвращаясь мощным потоком обратно к Арлекино …

… последний пассаж. Последняя басовая нота и удар по хэту. Паша подумал, что сейчас оглохнет, поскольку все помещение ДК огласилось мощным ревом и бурей оваций — не жиденьких хлопков, как это было раньше, а именно оваций.

***
— Мужики, по бокалам! Это надо отметить! — обрадованно завопил Макс. — Ты видел, да? Че с ними творится — это ж просто праздник какой-то!!!

С Коляна градом катил пот. Дядя Слава посмотрел на Пашу в упор и чуть кивнул головой: «Ты сделал это, старик. Поздравляю». Рудя вытер мордашку чехлом ударной установки, от чего он стал похож на кочегара. Все потхонечку подтягивались к комбику с шампанским, и пока Макс ловил по радио что-нибудь новогоднее, они переговаривались между собой.

— Леха, Колян, Рудька — вы ничего странного не почувствовали?
— Что-то было … не знаю, как это объяснить.
— Зато я знаю, ребята. Это успех, — откликнулся Печерников. — Пока что очень маленький, но настоящий. Я уже давно не видел такого.
— Лично я никогда ничего подобного не испытывал,- всхлипнул чумазый басист.
— Тебе повезло … это дано не каждой команде.
— Так это называется успех? — поитересовался Леша.
— В точку, дружок. Это так и называется. Неужели ты не чувствуешь?
— Ну, есть такое. Круто …

***
А потом каждый из них подошел к микрофону и поздравил всех с новым годом. Конечно же, самым первым был Макс.

— Не расходимся! Show must go on!!! Music non stop!!! Всех с новым годом — парни, девушки, дяди и тети! Шоб весь год был таким, как сегодня, народ!!

Потом к нему присоединился Артем:

— Люди, вам здесь в кайф?!
— Да-а-а-а-а-а!!!!…
— Мне тоже. И дискотека клевая, правда?!
— Прав-да-а-а-а!!..
— Тогда приходите еще! Приходите — не пожалеете!

Затем к микрофону подошел Гнус:

— Я вас всех тоже поздравляю, но мне пора сводить …

А потом — «Идея FIX»:

— Еще раз вас всех с праздником, ребяты! Я тут вам уже много всего нагнал во время песен, но с удовольствием присоединяюсь к нашим диджеям! Никто не расходится — я еще буду петь …

Коле никогда не приходилось говорить перед публикой — он обычно отбивал ритм:

— Это … как его … я не очень хорошо умею говорить, — он говорил, запинаясь и страшно волнуясь, — но это не последнее, что вас ожидает. Еще раз всех с этим … новым годом, во!!!

А Рудольф очень стеснялся, поэтому просто пробежался пальцами по бас-гитаре, наиграв какую-то мелодию.

Вячеслав Васильевич был краток:

— Ребятки, вам ПРАВДА понравилось?

Рев одобрения.

— Ну и все … чего тут еще сказать? Спасибо вам и с новым годом, что ли … да!

«Грудь четвёртого». Статья.

                                                          ("Молодёжная газета", 6 августа 2000 года)
Маленький пухленький человечек в военной форме ходит и выкрикивает команды, а рота слушает его.

—Рота, равняйсь!

Сто двадцать пять человек поворачивают головы направо, но как-то не так, как надо.

—Отставить! Равняйсь — это значит каждый должен видеть грудь четвертого человека! — сквозь зубы чеканит подполковник.

После третьей попытки все наконец-то выполняют команду.

—Смирр-на! Равнение на середину!

Затем следует команда «кругом». Но тут опять возникают некоторые трудности, поскольку поворачиваться нужно по часовой стрелке, а не против нее. А у тех, кто все-таки повернулся как надо, после старательного разворота наступает некоторая дискоординация, что приводит к небольшому замешательству в рядах. Тогда операция повторяется. Это длится и длится, пока вся рота не выполнит все команды правильно, но до этого еще надо и дожить. Мимо проходят вездесущие студентки и смеются. Зря они это делают — это вам не хухры-мухры, а военная кафедра. Как говорится, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

—Здравствуйте, товарищи студенты!
—ЗДРАВИЯ ЖЕЛАЕМ, ТОВАРИЩ ПОДПОЛКОВНИК!!! — разрывает коридор многоголосое существо, услышав которое, студентки поспешно удаляются.
—Студент Сидоров! — выплевывает подполковник.

Молчание. Студент Сидоров не знает, что ответить — может быть, в наши ряды затесался однофамилец.

—Два тебе по строевой подготовке, Сидоров. «Я» надо говорить, когда к тебе начальник обращается. — Студент Буттылаев!
—Я — радостно отзывается Буттылаев. Он у нас один.
—Молодец. Пять тебе по строевой подготовке. Назначаю тебя дежурным по роте.

Грустное и выразительное молчание.

—А вот за это — три. «Есть» надо отвечать.
—Есть!
—Ладно, четыре. Все, надеюсь, купили воинские уставы?

В ответ не доносится ни звука, но в этот момент звенящей тишины становится ясно — не все. Хотя «война» (так промеж себя мы называем эти занятия) началась в сентябре, мало кто приобрел эту книгу — а на дворе декабрь.

—По местам занятий разойдись.

И мы расходимся по местам занятий, где преподаватели в военной форме читают нам курс лекций — в основном по видам, типам и способам связи. Вообще-то связь — штука интересная, но , как это водится, в каждом предмете есть свои достоинства и недостатки. Сегодня роте предстоит решить не самую легкую задачу — пройти контрольный рубеж.

Ох уж этот рубеж! Такого с нами не случалось еще со времен первого класса, когда учили таблицу умножения, когда учитель вдруг ни с того ни с сего уставится в упор и гаркнет: «Семьювосемь?!». Тут происходит почти то же самое, только с небольшой разницей — роль таблицы умножения играет достаточно большой кусок материала, который подполковник успел начитать. А поскольку большинство из нас устроено таким образом, что читать этот самый материал нам совершенно недосуг (ну, можно просмотреть перед сном ради приличия ), то рубеж вызывает опять-таки некоторое замешательство в наших рядах. О нет, не подумайте, пожалуйста, что мы такие лентяи и лоботрясы (хотя отчасти и так), просто у всех нас есть свои проблемы. У кого-то — с учебой, у кого-то с работой. Ведь согласитесь, обучаться одновременно на двух кафедрах и подрабатывать — довольно сложное занятие, особенно когда от этого подрабатывания зависит заполненность холодильника, горение света и газа.

—Взвод, встать! — командует дежурный по взводу.

Мы встаем, и каждый, наверное, задумывается над смыслом этой команды. Понятно, конечно, что дисциплина превыше всего, но не до такой же степени. Говоря по существу, это надоедает.

—Смирно! — снова звучит приказ. И вот так — каждый перерыв.

Затем, пытаясь следовать по всем правилам воинского устава, дежурный по взводу докладывает командиру:

—Товарищ подполковник, взвод Э-432 в составе …
—… восемнадцати, — раздается спасительный шепоток.
—… в составе восемнадцати человек к занятию готовы. Все присутствуют. Докладывал студент Буттылаев.

—Только не забывай разворачиваться лицом к взводу. Садитесь, — отвечает командир.
—Можно, садись, — командует дежурный. По уставу команды должны дублироваться, но хоть убей — непонятно, зачем. Наверное, тоже для порядку.

На подготовку к зачету дается два часа, и именно в это время каждый выкручивается, как может. Большинство листает свои тетради с лекциями, а кто-то, хитренько так улыбаясь, бросает многозначительные взгляды на пакеты с чем-то продолговатым. В общем-то, сдавать это несложно, просто кто-то хочет уйти пораньше, ведь работа не ждет.

За эти два часа в голову приходят самые разнообразные мысли. Неизменно перед глазами всплывает лицо человека, с участием которого подписывали контракт с военной кафедрой. Дело даже не в лице, а в том, что оно сказало: вероятность попадания в вооруженные силы российской федерации равна половине процента (из ста). То есть, мы просто «проходим» нашу военную специальность, и уходим в запас, поскольку армией наша специальность не востребована. С одной стороны это хорошо, а с другой — ни в какие ворота не лезет. Значит, мы, будущие лейтенанты, не нужны этому государству, а кто-то ведь набрал штат преподавателей, выделил им денег на существование. За полпроцента. Тоже, наверное, порядка ради. Можно сказать и так — чтоб было.

Два часа — это не так уж и много, особенно если есть над чем подумать. Когда же наконец отпущенное время истекает и начинается опрос, то в ход идут вышеупомянутые пакеты с предметами продолговатой формы, которые при ближайшем рассмотрении оказываются ни чем иным, как водкой. Студент подходит к преподавателю с совершенно красным (больше от волнения, чем от стыда) лицом, и у всех на глазах раскрывает его , показывая его содержимое. У преподавателя лицо приобретает какое-то придурковато-удивленное выражение, после чего бутылки из пакета перекочевывают в маленький шкафчик возле доски. На этом контрольный рубеж для давателя заканчивается, и он с ехидным достоинством удаляется на работу. Впрочем, не только он один — свою лепту вносит и другой студент, который также удаляется вместе с давателем по каким-то своим делам.

А после этих событий снова остаются мысли, которые как назло лезут в голову, хотя их никто и не просил лезть туда. Дешево что-то нынче у нас подполковники стоят — видать, совсем отощали на государственных-то харчах. Ладно, можно сделать скидку на то, что это не такая важная птица, что практически весь смысл этой кафедры заключается в одном-единственном — чтоб было, но, пардон, из мелочей складывается общее целое. То есть если перенести эту самую водку (обычно мы ее называем «экстерном») на масштаб страны, то можно сделать и определенные выводы. А они, прямо скажем, неутешительные. Представим на секунду, что все подполковники всех подобных учреждений — не дураки выпить, и с удовольствием принимают любую жидкость вместо положенных знаний; все офицеры, «прошедшие» подобную подготовку и которым отдавать команды солдатам — такие вот раздолбаи вроде наших «экстернистов». Ко всему прочему, они ж еще и связистами являются: по крайней мере, так будет написано на бумаге. Отталкиваясь от этого предположения, нетрудно себе представить, какими идиотами будут их подчиненные и к чему все это приведет …

Прошу заметить: наша военная кафедра является ячейкой армии, и по тому, что творится в этой ячейке, можно судить и о состоянии всего организма. А оно явно нестабильное.

Тут кто-то может сказать, что описанная выше ситуация довольно распространена, и ничего тут особенного нет, что банально это все по большому счету. Но, простите, если не стоит внимания это происшествие, то что же тогда вообще стоит внимания? Ведь задета святая святых — российская армия, напомню вам, система, которая отвечает за безопасность своих граждан. А если эту систему можно купить буквально за поллитру, следовательно, она уже ни за что не отвечает и ничего не гарантирует.

Так что если в одно прекрасное утро мы проснемся от ощущения того, что взлетаем на воздух, попрошу не удивляться, а воспринимать это как само собой разумеющееся. Как взятки, например.

P.S. Эта статья была написана мной задолго до приказа о всеобщей воинской обязанности, в сентябре 1999 года.

«РУби». Рассказ.

Рассказ написан в 2001 году. Опубликован в 2003 в альманахе студенческих работ Института Журналистики и Литературного Творчества.

Человеку, который делает невозможное

— 1 —

***


Девушка, что сидит рядом, удивленно вздрагивает, когда мне удается незаметно подсунуть ей листок бумаги. Я торопился, поэтому получилась откровенная халтура.

— И часто вы рисуете в ресторанах?
— Иногда у меня нет карандаша. Иногда под рукой нет подходящей бумаги. Но сегодня мне повезло, — я облокачиваюсь на стойку бара и старательно улыбаюсь.

Улыбка получается вполне настоящая, потому что она мне тоже улыбается в ответ. Это хорошо. Полные губы – признак доброты. Карие глаза – признак мягкости характера. Копна кудрявых каштановых волос, обрамляющих это чудное создание … признак того, что мне она понравилась, иначе стал бы я рисовать, в конце-то концов?

— Кстати, с меня сколько?
— Сколько за что?
— За портрет. Или теперь художники работают бесплатно?
— Ну … во-первых, это трудно назвать портретом. Так, набросок. Во-вторых, у настоящих мастеров принято платить тем, с кого пишут – по крайней мере, если последние сами того не хотят. Так что … вам, кстати, понравилось?

Девушка задумчиво смотрит в потолок. Возможно, ей стало вдруг понятно, для чего я подпортил меню, и размышляла, что я выдам на следующей реплике. Может быть, она сама неплохо рисует (а вдруг пишет маслом?), и этот дурацкий набросок просто ее задел … впрочем, здесь пятьдесят на пятьдесят. Либо хорошо, либо плохо.

— Оксана. Меня зовут Оксана. У вас весьма странный способ знакомиться, молодой человек по имени …
— Руби.

Оксана только что назвала меня молодым человеком. Там, у себя, я невесело улыбаюсь, отчего голову ведет куда-то в сторону. Потребовалось несколько минут, чтобы унять бунтующие мышцы шеи. Я, который сидит в ресторане, стараюсь не двигаться – могут передаться вторичные команды мозга. Тогда все пропало. Никому в этом мире не нужна конвульсирующая стокилограммовая болванка.

— Какое странное имя …
— Не я его выбирал, мэм.
— ?!
— Ну, я молодой человек, стало быть, вы – мэм. Правильно?
— Нет, неправильно. Ты – молодой человек.
— А вы … ты … то есть мэм, правильно?

Оксана молча согласилась. Кажется, все в порядке. Только бы ей не пришло в голову выпить за знакомство. Тогда придется пустить в ход свой старый трюк, а мне этого совсем не хочется. Вдруг все обернется так, как в пятый раз?

— Так значит, за знакомство? – милое существо напротив словно читало мои мысли.
— Да, конечно, — я придал лицу согласие и готовность. Затем правой рукой поднял бокал пива, к которому не прикасался часа полтора, пока сидел здесь. Впрочем, и к еде тоже.

Позиция номер один. Ее бокал приближается к моему.
Позиция номер два. Бокалы сталкиваются и глухо звенят.
Позиция номер три. Она отпивает глоток.
Позиция номер четыре. Я отвожу бокал в сторону, подальше от костюма.
Коэффициент сжатия тридцать …

— Официант! – надеюсь, никто ни о чем не догадается. Хотя бы в этот раз.

Черно-белый человек с готовностью подбегает ко мне.

— У вас пивные стаканы хрупкие. Разваливаются прямо в руках, — черно-белый человек не верит мне, и в то же время видит разбитое стекло в моей руке. Осколки того, что совсем недавно являлось полноценной тарой.
— Принести вам новый? – недовольно спрашивает он.
— Да нет, спасибо … — чуть заметно киваю Оксане и спешу в уборную. Якобы вымыть руки.

Надеюсь, что никто ничего не заметил. Кусок стекла, торчащий из моей ладони. Из моей ладони, которая должна кровоточить, но не делает этого. В пятый раз мне закоротило кисть.
Оксана растерянно улыбается. Ее бокал пуст.

***
— Ты куда-то торопишься?
— Нет, — соврал я и замедлил шаг.

Замедлил шаг. Оксана не знает, какое это счастье – ходить по земле. А я знаю. У меня в запасе еще целых полтора часа, из них как минимум двадцать минут я должен потратить на дорогу домой.

— А ты, кстати? Может быть, у тебя какие-нибудь неотложные дела возникли? – спросил я с надеждой в голосе.
— Нет, вообще-то. Терпеть не могу рестораны, — она доверительно помахала картонкой перед моим носом.
— Тогда где тебе в кайф?
— Какой хитрый, — Оксана спрятала картонку в сумочку. – Все тебе расскажи да покажи. Угадай с трех раз.
— Если я угадаю, то …
— То мы обменяемся телефонами и будем общаться. Ну а если нет, то извини, — она мило улыбнулась. – Как тебе такой расклад, Руби?

Я придаю лицу как можно более доброжелательное выражение и говорю:

— А почему бы и нет?

Очень трудно следить за двумя процессами сразу, но я пока справляюсь. В запасе есть совсем немного времени, я постараюсь использовать его как следует. Снимки уже есть – крупным планом лицо и фигура – планом помельче. Замечательная фигура, не швабра и не пончик. Диалог записан. Письмо я худо-бедно набираю, чтобы спросить совета у того, кто действительно разбирается. Главное не срываться на речевое воспроизведение – тогда я буду еще более странным, чем кажусь ей сейчас. Мы идем по Старому Арбату, там хорошо и весело. Оксана, ты ведь тоже не подарочек. Честно тебе не скажу.

— Вот и отлично. Так и знала, что ты так скажешь, — выдала в такт мыслям. Там, у себя, я засмеялся, отчего чуть не упал. Непослушная рука ушла за спину, но я справился.
— Провокационные вопросы можно задавать?
— Смотря какие.
— Ну, что-то вроде “тепло-холодно”.
— Вполне. Пока холодно.

Я окинул взглядом знаменитую улицу. Ну ни фига себе запросы, мэм!

эй большой наглый толстый Еж ты в онлайе?

forever online. это ты злобный танкист по кличке Руби? :-)))))

дас ист я май либн фройльн. нужна помощь. фотки и лог базара уже в пути.

пять минут на осознание. огогог!!! 8-))). пока гуляй и старайся не тормозить ;-). p.s. не называй меня фройлином. задушу.

— А здесь вообще есть что-то, что греет?
— Скорее да, чем нет. Кстати … тебе нравится зеленое мороженое?
— Не очень. Вкус у него такой противный, как и у всех разноцветных. Разве что желтое годится. Но я предпочитаю белое, и желательно – сливочное, потому как натуральное, — выдал я. – А что? Может быть, ты хочешь зеленого мороженого?

Вообще, все эти эксперименты с едой – опасная штука. Особенно с той, что содержит жидкость. Я же прекрасно помню, как пытался дома жевать. Обычно
дело кончалось замыканием челюстей, да таким, что приходилось вызывать Палыча. Он добрый, но терпение его не безгранично. Он постоянно предупреждает
меня: не стоит забывать о том, кто я такой. Пытаюсь. Иногда получается.

але танкист меня видно?..

yes, my little friend. какие мои дела большой наглый толстый Еж?

тут понимаешь делов пятьдесят на пятьдесят. т.е. она либо очередная динама которой и рыбку съесть и кости сдать. либо … либо тебе повезло сегодня. о. м. б. что она хочет чтобы ты догадался что ей надо именно сегодня именно сейчас и именно от тебя баклан.


а чего ей надо что ей нравится как бы действовал ты?


вкратце по порядку баклан. она склонна к азарту – черты лица манера вести базар. м.б. ей нравятся небанальные парни с соотв. поведением. и финансами котр. у тебя есть. так дай ей азарт. посмотри вокруг наверное чего заметишь.
..


пасиба Еж я тебя понял век не забуду подробности после


пара сек. каким макаром тебе удается трепаться в нете фоткать на цифру всяких оксан вести логи базаров? у тебя четыре руки да? 8-|


когда-нибудь я тебе все объясню. до связи, Еж.

Еж никогда не видел меня, точно так же, как и я не видел его. В реальной жизни. Одно знаю наверняка: он толстый, наглый и знакомства с девушками – его хобби. Некоторые очевидцы утверждали, что он просто маньяк, в хорошем смысле этого слова. Его можно любить, можно ненавидеть, можно зевать в его сторону, но Еж мне здорово помог, и до сих пор помогает. Вот как сейчас. И почти каждый удивляется: как это мне удается все совмещать? Правда, в последнее время я обращаюсь к нему все реже.

— Тут пусто, здесь пусто, а вот и капуста, — хмурый детина в засаленной майке двигает колпачки. Естественно, комок жвачки всегда оказывается в другом месте. Это его хлеб. Толпа зевак с интересом наблюдает за кидалами. Кажется, уже грудные дети знают, что здесь выиграть невозможно, потому что здесь выиграть невозможно в принципе – но игроки находятся.
— Сыграем? – хитро улыбаюсь.
— Тебе не жалко денег? – жмет плечами Оксана.
— Кто сказал, что я проиграю?

Один час минус двадцать минут. Это при условии, если я не буду понапрасну двигаться. Нет, я не жалуюсь, наоборот, великое счастье – шагать как большинство людей, свободно говорить, знакомиться в ресторанах. Да где угодно. Хотя бы три часа в день. Правда, время от времени Палычу приходят сообщения о моем состоянии, но так даже лучше. Помню, был у меня забавный случай, когда я гулял в Тимирязевском. Это была третья вылазка на улицу. Тогда я еще не умел так хорошо контролировать себя во времени, как сейчас: прогулки пешком казались мне непривычным раем. Тимирязевский парк. Осенью там особенно красиво. Я присел на скамейку, когда на индикаторе осталось полторы минуты. И вдруг все остановилось. Хорошо, что на мне тогда были темные очки … изображение стало постепенно гаснуть, но я успел заметить парня, который пытался спросить у меня время. Все равно что разговаривать с восковой куклой. У него был мобильник, он тут же вызвал скорую – в принципе, я бы тоже так поступил. Хорошо, что вовремя успела подъехать бригада и увезти меня, иначе … нет, лучше об этом не думать. Наши всегда маскируются под скорую: так убедительнее. Палыч поворчал для порядку. Он же все понимает.

— Да, я буду играть.
— Правила знаем, правила соблюдаем, — начинает скороговорку тип в засаленной майке. – Вот капуста, вот стаканы.

Я впутываюсь в это из-за двух вещей: телефон Оксаны и совет Ежа.

— Угадаешь, где капуста – деньги твои. Проворонишь – не обессудь.
— Да знаю …
— Ну тогда поехали, дорогой.

Всего три непрозрачных колпачка. Синее и черное. Пластик. Они совершенно одинаковы, но если смотреть внимательно – особенно так, как смотрю на них я – отличия ясны, как божий день.

Позиция номер один – перекидываю все динамические расчеты на визуальные.
Позиция номер два – я запускаю сетку, и передо мной совершенно разные колпачки.
Позиция номер три – расчет светотени, так проще следить за комком жвачки.
Позиция номер четыре – поднимаю качество обработки звука, чтобы лучше слышать шарик.
Позиция номер пять – пытаюсь отсечь посторонние шумы.

Десять секунд хмурый тип в засаленной майке гоняет шарик из стакана в стакан. Меня очень сложно одурачить. Я вижу, как подрагивает одежда колпачника.

— Ну, дорогой, угадывай. Или, может, девушка хочет?

Пятьдесят процентов ресурса на динамику, еще пятьдесят – на обработку изображения.

— Оксан, ты как? Угадываешь?

Кивает, показывает на средний колпачок. И ведь угадывает, черт возьми.
Колпачник с готовностью поднимает средний:

— Тут пусто.

Я вижу, как учащается его пульс – так всегда бывает с людьми, которые врут. Он незаметно для всех подхватывает жвачку, и перекладывает его в крайний левый.

— И тут пусто. А вот тут и капуста. Пятьдесят кассе нашей, будем играть дальше?

Придаю лицу крайнее удивление, чтобы он думал о том, какой я лох. Теперь кидала спокоен.

— Будем. Только, чур, угадываю я. Ставлю сто.
— Да хоть двести, дорогой, угадаешь – все твое.
— Ну тогда двести, — Оксана слегка пихает меня в бок. Я расплываюсь в улыбке. Конечно, она еще ничего не понимает. Она думает, что я такой же, как и все.

Пульс колпачника заметно учащается, я снова пробегаю пять позиций, готовый провернуть одну штуку. К такому повороту событий он явно не готов, ведь я же лох, меня можно доить без зазрения совести. Вернее, ни о чем не беспокоясь.

— Ну, дорогой, угадывай. Угадаешь – все твое.
— Крайний левый.

Он подносит к нему руку, слегка приподнимает сине-черный колпачок, и в момент, когда шарик подхватывается его мизинцем и большим пальцем правой руки, я эту самую руку перехватываю и сжимаю. Коэффициент сжатия – полтора, этого хватит, чтобы показать всем злосчастную жвачку.

— Дорогой, дорогой, дорогой, ты чего, давай разберемся да? …

А толпа напоминает пчелиный улей. Когда в него суется чужак. Наверное, многие из них сейчас думают о том, что их кто-то кинул.

— Деньги. Быстро, — я увеличиваю коэффициент сжатия до трех с половиной. Это уже больно. Но по-настоящему больно при десяти. При пятнадцати кисть руки можно раздробить.
— Да я дам, дам, все отдам, все твое.

От толпы отделяется еще один хмурый детина, в черной борцовке и спортивных штанах. Бритоголовый. Классификация “бык”. С вероятностью девяносто девять и девять десятых он всегда появляется здесь, когда возникает нештатная ситуация. Уверенно расталкивает всех, кто попадается на пути. Я хватаю деньги, бык берет меня за грудки, пытаясь приподнять.
Сто килограмм. Со всего размаху он врезается головой в мое лицо. Изображение дергается, на полсекунды прерывается связь. Когда она восстанавливается, вижу его разбитый лоб и удивленную рожу. Диагностика показывает, что немного сместилась челюсть. Помехи. Секундная заминка – и я легонько шлепаю парня по уху, от чего его отбрасывает на два метра двадцать три сантиметра. Возможно, его челюсть тоже сместилась, надеюсь, не очень сильно. Народ волнуется, кидалы убегают, злобно поглядывая в мою сторону. Мы тебя запомнили, парень. Как-нибудь в другой раз ты нам попадешься. Их там достаточно, но по какой-то непонятной причине они решили убежать. Даже стаканчики забыли.

Один час и две минуты. Я смотрю на Оксану, и стараюсь не использовать мимику – мало ли, что. Может, еще что-то повредилось. Никому в этом мире не нужна перекошенная морда.

— Тепло?
— Жарковато.
— Тогда с тебя телефон, — отвечаю без особой надежды.
— А у меня нет телефона, — смеется Оксана. – Правда.
— Что ж, тогда вот тебе мои координаты, — из недр пиджака появляется визитка. – Если будет такое желание – звони, пиши, шли телеграммы. Извини, что так получилось с этими … с шариками.
— Пойдем отсюда, — она нервно перекладывает визитку в сумочку.

Неплохая идея. Второго удара я не выдержу, придется вызывать мою “скорую”.

Стоим возле входа на Арбатскую. Одно из двух: либо ей понравилось, и я произвел на нее хоть какое-то впечатление, либо мое рисование слишком банальное, и, что хуже всего, явное.

— Да, кстати, с меня причитается.
— Оставь свои деньги при себе, мистер Руби, гроза колпачников.
— Ладно, уговорила. Я вижу, что сейчас самое время разойтись по домам, да? Или, может быть, продолжим?
— Думаю, что на сегодня хватит приключений.
— Если я причинил неудобство – извини, пожалуйста. Может, тебя до дому проводить?..
— Да нет, спасибо, я как-нибудь сама. В другой раз, может быть.

Слава богу. Значит, я все-таки не остановлюсь и вползу на порог своей квартиры самостоятельно. Слава богу, что может быть другой раз.

— Ну тогда поехали. Мне, например, до Октябрьской.
— А мне совсем в другую сторону, — вздыхает Оксана. То ли от счастья, то ли от облегчения, то ли просто так.
— Жаль …

-2-

***

О Палыче стоит рассказать подробнее. То есть, для меня он Палыч, а для сотрудников и немногих других он – Александр Павлович. Ведь это он все придумал. Сейчас он хмуро смотрит на меня, который пришел. Я, который пришел, иду за ним в комнату, где находится другой я. Который никуда не уходил. Как вы уже понимаете, меня много.

— Плохо. Очень плохо, — он зачем-то поглаживает лысину. – Во время этой вылазки у тебя два повреждения. Может, ты перестанешь уродовать Систему?
— Но есть и положительный эффект. Кажется, никто ни о чем не догадался. Арматура смотрится как живая, честное слово.
— Надо проанализировать выражения лиц и реакции. Но это уже дело психологов, сам понимаешь. Придется заменить эпителий правой ладони, и в челюсти придется поковыряться. Ты в курсе, что сейчас воспроизводишь речь, не открывая рта?

Внутри меня все похолодело. Неужели там, на Арбате, полчаса назад, я чревовещал?

— Ну-ка, займи устойчивое положение … раз, два, три. Я тебя отключаю.

Красивая кукла Руби застывает на месте. До следующего раза. Палыч неторопливо раздевает ее, еще раз все осматривает. Создатель дышит детищу в пупок, но без него оно всего лишь груда металла и декоративного пластика.
А мне нужно набраться сил для того, чтобы говорить. Нужно вспомнить, что речь мне дается с большим трудом, и зачастую не все ее понимают. Что я очень плохо слышу. Иногда руки могут застрять за спиной. Передо мной стоит компьютер – совсем недалеко от кровати, испещренная тысячами царапин старенькая клавиатура и пожелтевший, с пятнышками подсохшей слюны монитор.

— Да, кстати, с кем ты там все время переговариваешься по сети?
— Александр Павлович … — я всегда его так называю, когда немножко сержусь. – Александр Павлович, мне кажется, что это сугубо мое, личное … — я растягиваю слова и заикаюсь. Как всегда.
— Прекрасно тебя понимаю. Но эта Система – сугубо мой, вернее, сугубо мной построенный механизм, которым ты управляешь.

Меня передергивает, чуть прихватывает дыхание. Из глотки вырывается хрип, и мое непослушное тело заваливается набок.

— Это … это один мой сетевой друг. Он дает мне очень полезные советы время от времени.
— Этот твой сетевой друг не знает, кто ты на самом деле?
— Я полагаю, что нет. Его только удивляет одно: как я успеваю сразу и общаться с людьми, и с ним, и делать …
— Я понял, — кожаная перчатка правой ладони падает на пол. – Пока ты в Системе, твой разговор для меня прозрачен. Черт. Ты чуть не перерезал гидравлику. Стеклом, по всей видимости. Надо будет поставить другие шланги … мда … с металлической оплеткой. Представляешь, если б тогда, в ресторане, из тебя полилось бы масло?
— Вы сердитесь?
— Есть только один человек, на которого периодически сержусь. Это я сам. В общем-то, это моя вина, что машина все время повреждается. Значит, ее надо дорабатывать. И питания только на три часа хватает … обидно ведь, когда все обрывается на самом интересном месте? – Палыч грустно машет перчаткой правого манипулятора.

Я молчу. Когда-то у меня не было даже этого. Меня возили в инвалидной коляске. Помню, был у меня один забавный случай. Мне как раз стукнуло шестнадцать. Весна. Апрель. Солнце светило вовсю, и я увидел компанию парней и девушек. Им, наверное, тоже было лет по шестнадцать: вообще-то я не силен в определении возраста по внешности. Наслаждаться жизнью – вот что они умели. И там была одна такая … такая … и я на нее посмотрел. Мне очень сильно захотелось улыбнуться ей, но то ли от беспокойства, то ли просто так получилось – мое лицо перекосила жуткая гримаса. Когда я нервничаю или стесняюсь, тело работает хуже. Она испугалась. И я знаю, что в тот момент был ей страшен. Остальные тоже. Они отвернулись. И девушка тоже. Мне кажется, тогда я читал их мысли. “Слава богу, что не мы”.
Самое удивительное воспоминание – тогда, двадцать лет три месяца и шесть дней назад – она чертовски походила на сегодняшнюю Оксану. Да, нужно не забыть сделать одну вещь. Весь материал за этот день скопировать в папку “Может Быть”. По знакомствам у меня таких папок три штуки: “Конечно Да”, “Определенно Нет” и “Может Быть”. Больше всего записей в папке “Может Быть”. Когда-нибудь я их сотру. Все сразу. Весь вопрос только в том, сколько лет должно пройти, прежде чем …

— Итак, над чем работать в первую очередь? – Палыч всегда советуется со мной. Правильно делает. Когда-нибудь он доведет эту машину до ума, и неплохо заработает на этом. И примется за какой-нибудь другой проект. Честно? Мне бы хотелось бродить по улицам самому, а не смотреть на этот мир через окна сканеров.
— Блоки питания. Три часа – это слишком мало.
— Еще.
— Помните, у Азимова один из героев мог имитировать поедание пищи? Такая система не повредит. Люди должны верить в то, что серв живой.
— Думаю, этому стоит уделить внимание, но сейчас это не так важно.
— Укрепить “голову”. От удара прервалась связь. По-моему, это серьезно.
— Не знаю, насколько это серьезно, Руби. Может быть, имеет смысл не подставлять свою голову под удары?
— Может, и имеет, но ситуации бывают разные. Понятно, что сегодня все зависело от меня. А если в следующий раз все произойдет помимо моей воли?
— Что ж, и над этим придется поработать, но после того, как будут устранены основные недостатки. По питанию в первую очередь … а там видно будет.

Я с трудом поворачиваю голову и смотрю на куклу Руби. Маска очень похожа на мое лицо, даже слишком похожа. Метр восемьдесят, у него широченные плечи. Не то что у меня. С самого начала Александр Павлович хотел создать мне новое тело, постепенно отсекая старые части, заменяя на новые, более здоровые и работоспособные. Родители на это не пошли: испугались. Я, в общем-то, тоже. К тому же, смысл моей болезни в другом. Скрученные, будто пружины, руки и ноги можно тренировать, постепенно приводя их в порядок. Как у всех нормальных людей. Но у меня поражена центральная нервная система, точнее, та ее часть, которая отвечает за передачу команд мозга телу. Например, я хочу что-нибудь взять рукой, мозг отдает команду – а она не слушается. Почти все мышцы находятся в страшном напряжении, и только привычка помогает не замечать этого, не обращать внимания на боль. Попробуйте хотя бы в течении сорока минут держать в постоянном напряжении руку, и вы поймете, как я живу.

Но нет худа без добра. Да, я не в состоянии самостоятельно передвигаться. Но у моего мозга нет необходимости все время производить расчеты, связанные с движением – значит, этот ресурс свободен, и с ним можно делать все что угодно. Например, вы можете дать мне календарь за семьдесят пятый год, наугад назвать любую дату, и я почти сразу же скажу вам, какой это день недели. Карточные игры. Шахматы. Интегрирование в уме. Моей памяти могут позавидовать очень многие, природа решила компенсировать мне все неудобства. Почти все. Если об этом не думать, то можно сказать, что я счастлив.

— Ну что, до следующего раза? – Палыч сидит рядом со мной, наблюдая, как тяжелого серва подхватывают “санитары”. Чтобы погрузить в белый микроавтобус и увезти в лабораторию.
— А когда он будет, этот следующий раз?
— Может быть, через недельку. Или дней через пять. Ну-ка, погоди секунду …

Он аккуратно снимает с меня шлем, усеянный высокочувствительными датчиками. Александр Павлович, мой добрый доктор, который однажды починит меня. Раз и навсегда. Ему определенно не повредила бы Нобелевская премия.

— Обещай мне две вещи, Руби.
— Да …
— Старайся избегать тех мест, где “тебя” могут повредить. Не суйся в рестораны и толкучки.
— Хорошо …
— Никто не должен знать о Системе. До поры, до времени. Я понимаю, это очень тяжело, и девушка замечательная – но найди силы терпеть.
— Понять и осознать – не одно и то же, Александр Павлович …

Волокна. Тысячи мышечных волокон сокращаются, чтобы двинуть с места любую вашу часть. Почти никто не знает, сколько тысяч команд отдает мозг телу для того, чтобы просто подняться по лестнице. Когда вы идете по улице, глядите по сторонам, смеетесь или плачете – для вас это так естественно, что вы не задумываетесь над этим. Узник своего тела, я думаю об этом постоянно. Настоящий я похож на марионетку, которой кто-то нарочно перепутал тросики. Палыч, конечно, гений своего дела, но даже он не взялся за мой мозжечок: это слишком сложно и опасно. Поэтому идею моего “апгрейда” приходится на время отложить. На время.
У серва было множество модификаций, прежде чем он стал походить на человека. Сначала — угловатая консервная банка, отдаленно напоминающая человеческое тело, она двигалась слишком медленно – но все же двигалась. Чуть позже – безжизненный манекен, который ломался при каждом удобном случае. Его дерганые попытки ходить напоминали танец в стиле “брейк”. Я так и называел его: брейкер. Он падал и ломался, мне оставалось лишь терпеть.
На людях, конечно же, в таком облачении показываться нельзя, поэтому Систему испытывали на одном из полигонов Зеленограда. Вдали от ненужных глаз. Каждое движение просчитывалось на компьютере, пока я не убедил Палыча, что я в состоянии делать это своей головой.

— Александр Павлович, а дальше?..

Лысый человечек в белом халате чешет седую бороду.

— Не понял вопроса.
— После того, как Система пройдет все испытания, и устранят недостатки?
— Все равно твои на это не пойдут, и ты это прекрасно знаешь …
— Мне уже под сорок, я волен сам решать свои проблемы. Если я настаиваю?..

Палыч морщится. Покашливает. Да, он гений своего дела. Но Палыч не машина. Я это вижу, здесь и сейчас.

— Понимаешь … придется вживлять датчики тебе в голову. Если придется.
— Переживу …
— А если не переживешь? А если они окисляться начнут? А блоки питания куда девать? Не в задницу же их засовывать?
— Со временем их можно будет сократить до минимальных размеров, располагая прямо в манипуляторах.
— Все у тебя просто. Если хочешь – можешь работать над этим вместе со мной. С нами.
— Хочу.
— Я согласен.

Меня снова передергивает, на этот раз от радости. Моей настоящей оболочке вредны эмоции – как положительные, так и отрицательные. А я плевать на это хотел. Я ведь все-таки человек.

— Конечно, если нам удастся доработать блоки питания. Если подберем материал для датчиков. И так далее, и так далее, и так далее … если.
— Мне все равно. Хоть через сто лет.

Мне всю жизнь приходилось кому-то что-то доказывать. Право на среднее образование. Право на высшее образование. Право работать наравне со всеми, и право таких же как я на достойную жизнь. Да, я не один. Меня много. Нас много.
И пытаться остановить меня, который здесь и там – все равно что пытаться остановить поезд, когда он мчится на вас.

Я почти задыхаюсь, мне больно. Палыч что-то читает в моих глазах, что-то, от чего он соглашается со мной, принимает мои условия. Он чувствует.

— Все будет хорошо, Руби. Все будет …
— Главное, чтобы это “хорошо” не осталось локальным.

— 3 —

***

Здравствуй, о Наглый Толстый Еж.

Это я. Наверное, ты уже догадался, по какому поводу я пишу, поэтому не забрасывай это дело в долгий ящик. Итак, есть плохие и хорошие новости. Лог я прикрепляю к письму, только текст. Вкратце – ты правильно угадал, что ей нравится что-то связанное с азартом. Стало быть, мы ей это обеспечили. Плохая новость: кидалы повели себя неправильно, это спровоцировало негативные эмоции. Телефон не дала, говорит, что нет. Наверное, гонит. Впрочем, мои координаты у нее есть, так что если понадоблюсь – позвонит. Мой прогноз: определенно нет.

А ты что думаешь? Что не так?

***

Здорово, баклан.
Тебе не дадут. Зря ты ее к наперсточникам повел. Так что забей.
P.S. Странный ты какой-то. То дергаешь с места события, то по почте мессаги шлешь.
До встречи в онлайне.

***
Звонок. За последние восемь дней я стал очень осторожным: нехорошо, если мне вдруг позвонит Оксана, а я буду тянуть слова и запинаться. Со мной непросто разговаривать, нужна привычка и умение слушать. Иначе мою речь не разобрать. Я очень сильно попросил Палыча оставить мне шлем – для того чтобы я мог синтезировать внятную речь. Да и запускать разный полезный софт, не касаясь ногами клавиатуры – довольно удобная штука, надо заметить. Ах, да, насчет ног. Вы же не в курсе … представьте, что ваши руки находятся в таком напряжении, что любая попытка двинуть ими приводит к застреванию в складках покрывала дивана, на котором вы сидите. А вам кровь из носу нужно что-нибудь напечатать. Представьте, что ваши ноги работают гораздо лучше, чем руки. Но у ног есть один-единственный недостаток, друзья мои: они предназначены для хождения, а не для работы на компьютере. Так уж распорядилась природа, мать наша. Тогда вам ничего не остается, как попросить кого-нибудь привязать к ногам две толстые шариковые авторучки, и при помощи этого нехитрого приспособления жать на кнопки.

Но ведь гораздо проще их не трогать, а просто хотеть запустить что-то, и что-то набрать. Конечно, если знаете коды запуска. Их много, они довольно длинные, но ведь для чего-то нам нужна память?
Звонок. Незнакомый номер на красном табло определителя номера. Трубка моего телефона всегда снята. Так удобнее.

— Алло. Здравствуйте.
— День добрый, — синтезирую я.
— А можно Руби к телефону?
— Руби у телефона, — немного модуляций, и Оксана слышит мой смех, неотличимый от настоящего – если недолго смеяться. – Здравствуй, Оксана. Рад тебя слышать.
— Как поживают твои наброски?
— Им явно не хватает натуры. Для, так сказать, реализма.
— Моей?
— А чьей же еще, Оксана? Конечно, твоей. Я уже пятый день жду звонка, грущу, рисую мрачные образы. Мысленно, — на этот раз я сказал правду. – Такие вот дела.
— По-моему, на свете много натур, с которых можно делать наброски, разве нет?
— Разумеется. Но если бы все было так просто, как ты говоришь …
— Встретимся, порисуем? – смеется Оксана.

Я с отвращением смотрю на бездушный механизм, стоящий у окна. Палыч успел совладать с челюстью и гидравликой.

— Встретимся. Порисуем, — и генерирую смех. Недолго.

***

— Маэстро, а где же ваш мольберт?
— Я подумал – на этот раз обойдусь карандашом.

Мы стоим, облокотившись на перила, за бортом плещется вода. Через пожелтевший монитор и кусок постылого окна я вижу, что это прекрасный вечер. Наверное, задумываться о прелестях природы – удел недобитых романтиков, но есть в сутках одно время, которое особенно люблю. И особенно в мае. Когда еще не ночь, но закат уже прошел. Тогда небо становится фиолетовым, на него высыпают первые звезды. И запахи. Все оживает. Даже я.

— К тому же, маэстро – это не с мольбертом. Это с чем-то, на чем играют.
— Кстати, я чуть забыл тебе задать СГВ.
— Задать ЧТО?
— Самый Главный Вопрос, — улыбаюсь я. – Ты какую музыку предпочитаешь?
— По настроению. А что, это так важно?
— Да нет, не очень. Просто интересно.
— А ты попробуй угадать. Первая минута пошла, молодой человек …

Жду ровно сорок одну секунду.

— Нечто между попсой и классикой, да?

На речном трамвае вместе с нами едет шумная компания: видимо, у ребят сегодня последний звонок или выпускной. Давным-давно я тоже хотел прокатиться, именно в этот день. К сожалению, не довелось. А сейчас на их фоне мы смотримся какими-то тихими анахронизмами.

— Скучный ты сегодня какой-то. Давай веселиться, а?
— Давай. А как?
— Ты не умеешь? – Оксана подозрительно смотрит на меня. Как будто если я скажу “нет”, она выпрыгнет за борт.
— В области развлечений я профессионал, — опять бессовестно вру. Но Система не краснеет, это плюс.

Радио выдает хит за хитом, на палубе есть импровизированная сцена, я невольно поворачиваю туда голову. Мне немного страшно, потому что никогда в жизни я не танцевал. Ни под медленную музыку, ни под быструю. Не отработана методика движений … я нервно анализирую движения каждого танцующего. Не успеваю просчитать, сколько остается времени после того, как …

— Вперед, профи, — смеется она.

Еще одна проблема. Слишком много людей, которых я нечаянно могу задеть. Манипуляторы довольно тяжелые, при всем моем нежелании изувечить. В правом нижнем углу монитора моргает “болталка”. Движением мысли открываю программу …

Руби, это Александр Павлович тебя беспокоит. Пожалуйста, отзовись.

Читаю внимательно.

Просто хочу предупредить. Конструкция не рассчитана на работу в режиме танца. По крайней мере – быстрого. Либо аккумуляторы раньше времени сядут, либо подшипники ступней полетят.

Понял. Сделаю все как надо.

Я говорю – завязывай с танцами поживей.

Сворачиваю программу. Он, в общем-то, прав. Но Оксана хочет танцевать, и мне нужно срочно научиться это делать. Анализ движения одного особенно бойкого паренька завершен, по терминалу ползут столбики цифр. Сервомеханизм послушно копирует танец, получается сносно.

Но датчики ступней фиксируют перегрев. Изображение прыгает и дергается – как в плохом репортаже.
Оксане весело.
Ей же невдомек.
Нужно срочно что-то делать.
Двигаться слишком долго в таком режиме я не могу.

Позиция номер один. Подстраиваюсь под частоту приемника на речном трамвае. Слава богу, что это радио.
Позиция номер два. Воспроизведение одной старой доброй песенки под названием “Wind Of Change” Scorpions. На набережной Москвы, что возле парка Горького, иногда дует ветер перемен.
Никто не удивился, что быстрый ритм неожиданно сменился медленным. Наоборот, все только обрадовались, разбившись на пары. Для них все только начинается.

— Кстати, а в каком институте ты учишься? – интересуется Оксана.
— Я его уже давно окончил.
— Щукинское?..
— Да нет, что ты. Это так, хобби. Моя специализация – языки. Иностранные.
— Переводчик?
— Если подворачивается – то да. А так – свободен, как сопля в полете. А ты?

Два часа, две минуты, десять секунд, девять, восемь … черный таймер неумолим, как всегда.

— А я просто хороший человек, — смеется Оксана.

Я верю. Только хороший человек способен подарить такой вечер. Наслаждаться каждой секундой, втягивая в себя малейшую деталь, и ждать, ждать следующего. Главное – когда я останусь один в очередной раз, можно будет просматривать эту запись. Танцевать не так сложно, главное – не отдавать команды слишком поспешно, и не усердствовать с коэффициентами сжатия. Жалко, что в Системе пока не предусмотрены стимуляторы прикосновений. Чтобы их чувствовал я, а не кукла Руби. И все-таки чувствую, как прикасаюсь к ней: наверное, привычка. Я не могу ходить, но представить, как я это делаю – запросто.
Настраиваю таймер на звуковое оповещение, когда до разрядки аккумуляторов останется час. Терпеть не могу эту тикающую заразу перед глазами. Мне кажется, что я по-настоящему не люблю часы.

— Ну спасибо тебе, хороший человек.
— За что?
— За вечер. За танец.
— Ты так говоришь, как будто танцуешь первый раз, и я первая девушка, с которой ты один вечером, — у Оксаны учащается пульс. Похоже, что она чем-то обеспокоена.
— Если я скажу тебе, что танцую в первый раз, ты ведь не поверишь, — отдаю команду улыбаться. Как можно естественнее.
— Первый раз вижу человека, который врет и не краснеет, — Оксана натянуто смеется. – По-моему, при твоей внешности и некоторых других данных у тебя должен быть персональный мини-гарем.
— Я похож на мусульманина?
— Нет. Но разве это помеха?
— Мне кажется, что меня кто-то в чем-то незаметно обвиняет. Что не так?

Оксана молчит. Не очень долго.

— Я не понимаю, в чем дело, но ты … ты какой-то подозрительно идеальный. Тебе бьют лбом по переносице, а ты только пылинки с пиджака сдуваешь.
— Тренировка … — снова вру я.

Две вещи. Будь она внимательнее. Люди постоянно двигаются. Даже когда пытаются вести себя спокойно. Если я где-то сижу и не двигаюсь, то меня можно запросто перепутать с манекеном. И сердце. У серва его нет. И единственное, что меня спасает – правильная мимика и качественный макияж.

***
Хорошо, что я захватил с собой зонт: шел сильный дождь, а для Системы вода — самый первый враг. Конечно, все узлы очень плотно прикрыты, но береженого бог бережет. Случись короткое замыкание, Оксана в обморок упадет. Или, что еще хуже – серв выйдет из-под контроля. Удар одного манипулятора способен раздробить гранит, не то что Оксану. И Палыч ругаться будет, может даже свернуть проект на неопределенное время. Да, мы шли под дождем, точнее, под моим огромным зонтом, и разговаривали о поэзии. Честное слово – я ни черта в ней не смыслю, но цитировал с точностью до многоточия. И биографии. Кто с кем стрелялся, кто кого бросил, чья жизнь тяжелее, а чья легче … и одно меня спасало: три заветные буквы. И поисковики. Это было потрясающе нечестно, но расскажи ей о своей настоящей жизни, что тогда?

— И все-таки, как у тебя это получилось? – недоверчиво смотрит в объективы сканеров.
— Получилось что? – притворяюсь я.
— Колесо фортуны. Как ты его просчитал?..

Мы стоим на лестничной клетке, на ее лестничной клетке. Мне нельзя переступать порог ее квартиры. Будь я тем, кем хотел бы быть …

— В общем, тут никакой Америки нет. Есть колесо из определенного материала, определенной толщины и диаметра. Есть подшипники, на которых оно вращается, которые тоже из чего-то сделаны, у которых также есть параметры. Я толкаю его с определенной силой, и все.
— Можно подумать, что у тебя в голове подпольная лаборатория по разорению казино.

Не совсем, ненаглядный ты мой человек. В этой голове только устройства ввода, передачи на спутник и вывода. Не считая опорно-двигательной базы. Твое изображение слегка искажено, а часы отстучали свое еще сорок минут назад, но это ничего.

— Не совсем … тут больше везения.
— Как-то подозрительно подфартило гуманитариям тогда и сейчас, а?
— Ладно, ладно, ты меня поймала. Я – Джеймс Бонд. Агент ноль ноль семь.
— Агенты пьют чай сегодня?

Застывшая груда металлолома с чашкой в руке – не самая хорошая идея.

— Агенты чай сегодня не пьют. У них совершенно нет времени, им завтра рано вставать …
— Вдруг я обижусь, и нечаянно появится другой Бонд?..
— Я где-то от кого-то слышал, что именно на тех, кто обижается, чего-то возят.

Датчики поясницы фиксируют прикосновение. Наверное, попал. Зря вызвался ее провожать, но не вызовись – больше никогда не встретились бы. Уж мне-то известно, слишком много литературы перелопатить пришлось.

— Ты можешь хоть на секунду расслабиться?
— Я не напрягался, по-моему.
— Это по-твоему. Ты на ощупь как железо …
— Наверное, это после тренировки, — вру я. – Мышцы забиты молочной кислотой, завтра должно пройти.
— Когда совсем все пройдет, позвонишь мне на мобильник?
— Так у тебя ж нет телефона, ты сама говорила …
— Неделю назад не было, а теперь есть. Так запомнишь, или записать?
— Для меня это одно и то же.

Телефон прочно оседает в памяти – как моей, так и Системы.

— Тогда до встречи, — Оксана обнимает меня и целует. Чуть мимо губ, ближе к щеке. Когда Палыч собирал серва, то не рассчитывал на близкий контакт. Легкое, нежное прикосновение – маленький столбик цифр в моей голове.

Дверь захлопывается. Будь у серва легкие, он бы тяжело вздохнул. Агенты чай сегодня не пьют. Они вообще не пьют чая. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Плюнуть бы на все, и снова закрыться в своей ракушке с квадратным окном о четырнадцати дюймах! Но три года назад я отдал бы полжизни.

— 4 —

***

А Ежик оказался не таким уж наглым и толстым. По крайней мере, я его себе представлял не таким. Так бывает всегда, когда встречаешься с кем-то из сети в реальной жизни. Его можно запросто перепутать с девушкой, чуть полной очкастой девушкой. Волосы до плеч, какое-то ну совершенно не мужское лицо … и ростом с Палыча. Бедолага, он еще ни о чем не догадывается.

Ежик внимательно смотрит на меня.

— Непохоже, что у тебя проблемы с этим делом.
— С чего ты взял?
— Ну подойди к зеркалу да посмотри на себя, если непонятно … я вообще не вкуриваю, нафиг тебе моя помощь. Знаешь, кто обычно со мной советуется? Ребята лет по пятнадцать. Редко у меня на страничке появляются взрослые. Это если совсем уже старые вирджиллы …
— Ну а тебе-то сколько лет, на самом деле?
— Девятнадцать недавно стукнуло. Слушай, ты, часом, не того? – Ежик выразительно смотрит на меня.
— Не, Дим, я не того.
— Тогда где таракан?

Конечно, это риск. Но кто-то ведь должен об этом знать. Я подумал – Палыч все равно не свернет свой проект, уже слишком много сделано. И потом, он же сам говорил: рано или поздно все тайное становится явным.

— Проблема в том, что я – не то, что ты видишь.

Мы сидим у меня на кухне, в моей “официальной квартире”. Для нечаянных гостей, с которыми положено не поддерживать отношений. Настоящий я – этажом ниже.

— А кто же ты на самом деле?
— Обещай мне одну вещь, ладно?
— Смотря какую …
— Не падать в обморок. И не выпрыгивать в окно.
— С чего бы это …

Я расстегиваю пиджак. Глаза Ежика постепенно увеличиваются, я чувствую, что сейчас он убежит. Наверное, он думает, что я – сумасшедший. Или извращенец.

— Спокойно, Еж. Никто тебя насиловать не собирается. Просто поверь, ладно?

Все правильно: нормальный человек устраивать стриптиз не станет. А если еще учесть геркулесовы размеры Системы … но по-другому тоже нельзя. “Понимаешь, Ежик, все дело в том, что я – это не я, а сервомеханизм”.
Он видит почти все. Тело выглядит таким красивым только тогда, когда на нем сидит костюмчик. Без него это просто несуразно обтянутый каркас. Те места, на которые люди в первую очередь обращают внимание, Палыч обработал. Загнал под “кожу” нечто, по составу похожее на силикон. Каждый сектор можно отстегнуть и показать, что же там на самом деле. “По-человечески” выглядят только кисти рук – по локоть – и лицо. Вплоть до грудной клетки. Остальное …

— Я понял. У тебя был пожар или тебя долго били?

Вместо ответа я расстегиваю едва заметную молнию там, где у людей находится левый трицепс. Чехол кожаной тряпочкой падает на пол. Для пущей важности сгибаю левую руку, чтобы Ежик видел: сервомоторы работают вполне сносно.

— И самое главное, Димыч. Конструкция не предусматривает наличие фаллоса. И болевых ощущений. И ощущений вообще.

Ежик молчит.

— Вот он, мой самый главный таракан. Представляешь, что будет, если ЭТО увидит Оксана?…
— Погоди … так ты что, робот, да?
— Я сейчас все тебе объясню. То есть, покажу, дай только одежду накину. А то соседи в обморок попадают.

Через полторы минуты я чувствую, как открывается дверь квартиры. На желтом мониторе – прихожая и немного Ежика. Еще через полторы оба в моей комнате. Серв послушно садится рядом с диваном и застывает. Теперь я говорю с ним из динамиков своего компьютера. В углу экрана мигает болталка. Наверное, Палыч. Сворачиваю программу усилием воли.

— Здравствуй, о большой наглый толстый Еж, — пусть думает, что я спокоен.

Парнишка присаживается рядом и некоторое время смотрит в пол.

— Здорово, танкист … так вот оно как. А я все удивлялся …
— Да, это я. А это, — с трудом поднимаю руку и показываю в сторону серва, — это моя оболочка. Сканеры, микрофоны и манипуляторы – отдельно, я – отдельно.
— И как же ты живешь?..
— Так и живу. Надеждами в основном. Ты лучше скажи, как мне …
— Лучше молчи. Не надо ей этого знать.
— Когда-нибудь всплывет. Системы хватает на три часа. Ее не хватит на ночь. И на день.
— Тогда забей …
— Я тоже человек.

Еж замечает на экране движение. Открывается папка “Может быть”. Запись.

И часто вы рисуете в ресторанах?
Иногда у меня нет карандаша. Иногда под рукой нет подходящей бумаги. Но сегодня мне повезло …

— Извини. Кажется, это максимализмом называется. Значит, будем искать оптимал, — хмурится Дима. – Ведь она тебе очень нравится?..
— Очень. Оксана вообще моя первая удача. Знаешь, трудно вести себя естественно. Мне все движения просчитывать приходится.

Сколько за что?
За портрет. Или теперь художники работают бесплатно?

— Как бы поступил я … — Ежик внимательно смотрит на экран. – Стал бы для нее самым интересным. Самым сильным. Самым умным. Таким, чтоб остальные вообще в осадок выпали.
— А как же три часа?..
— Это не беда. Соорудишь где-нибудь в сортире подзарядку.
— А как же все остальное?!

Ежик чешет в затылке.

Какое странное имя …
Не я его выбирал, мэм.

— А ты … а возьми да скажи, что гомосексуалист.
— Да ты спятил …
— Ну тогда возьми скальпель, срежь кожу на руке, пошевели манипулятором и скажи ей, чтобы слушала очень внимательно. Я сам чуть не умер от удивления. А даже если она и не умрет от удивления, то будет относится к тебе как … к экспонату в музее. А так – очень даже нормально. У нас же сейчас модно это самое “а так”.
— Думаешь, сработает?..
— Может да, а может и нет. У тебя в распоряжении вся сеть, понимаешь? Ты можешь говорить на любую тему, а чего не знаешь – то вытягиваешь не отходя от кассы. А потом, если тебе сильно повезет … сделают тебе новое тело. Раз можешь управлять на расстоянии, значит, сможешь управлять вообще.

Ну тогда поехали. Мне, например, до Октябрьской.
А мне совсем в другую сторону.
Жаль …

— Это случится совсем не скоро. Может быть, лет через десять. Или двадцать.
— Ты куда-то торопишься?
— Хочется жить как все. До того, как появился Палыч, я смирился с тем, что имею. Потом понял, что есть шанс. Больше смиряться не желаю.

Слова. Ежику их не хватает.

— Обещай мне одну вещь, ладно?
— Это из разряда ничему не удивляться?
— Нет. Это из разряда никому не говорить, что видел и знаешь.
— Это будет трудно. Очень трудно.
— А ты попробуй. Дольше проживешь. Шутка.

***

— Алло, Оксана?
— Руби?
— Да. Ты где?
— Работаю пока. Ты хотел мне сказать что-то важное?
— Что после работы делаешь?..
— Еще не придумала … погоди, дай-ка я тебе сама перезвоню с нормального.

Меня всегда удивляла одна вещь. Наверное, я не первый и не последний. Люди покупают мобильники для того, чтобы экономить свои минуты. Ты говоришь им “алло”, а они тебе – “перезвони попозже” … тогда для чего вообще они нужны? Для красоты?

— Да, Руби, я здесь. Можешь говорить целых пятнадцать минут.
— Ух ты … да этого, пожалуй, многовато будет. Еще не придумала, куда пойдешь?
— Меня преследует непонятное ощущение, будто я куда-то пойду с тобой.
— Какое оно правильное! – смеюсь я. – А тебе не все равно, куда?
— Если не буду скучать – то все равно. Что-то конкретное?
— Ага. Хочу тебя с другом познакомить.
— Он тоже художник? – смеется Оксана.
— Не совсем. Но человек сам по себе необычный.
— И чем?
— Увидишь. Только ничему не удивляйся – хотя бы первые пять минут.
— А что, все так запущено?
— Так ты согласна?
— Ладно … так где и во сколько?
— Октябрьская, центр зала, полседьмого. Нормально?
— Вполне.

Я двигаю стопы по широкому проспекту. В поле сканеров попадают парень с девушкой. Они идут, обнявшись, куда-то – может быть, в кино или кафешку неподалеку.

— Прости, не подскажешь, сколько времени? – спрашивает парень.

Все-таки прав был Грибоедов. Счастливые часов не наблюдают.

— Без пяти шесть.
— Точно? – видимо, его смутило отсутствие часов на руке.
— Точнее некуда.

Они смеются над чем-то своим, и постепенно удаляются. Что ж, удачи вам, ребята.

Ловлю себя на мысли. Я никак не могу придумать себе имя.

«Нелётная погода». Рассказ. 2002 год.

Информация по публикации рассказа — в разделе «Графомания»

Самолет не бывает живым.
Самолет не может знать, что такое “любовь”.
Самолет суть холодный металл.
Самолет – всего лишь машина.

Ричард Бах

Каким бы он ни был, старым или новым
из ткани или жести, самолёт – не просто машина.

Ричард Бах.

Редакционное предисловие


Мы не сомневаемся, что в среднем девять из десяти наших читателей (и те, которые ещё «надежды питают», и уже миновавшие этот этап бытия) скажут вполне уверенно: «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери – одна из любимейших ими книг. Так вот: «Маленький принц» был написан в 1942 году – то есть ровно 60 лет назад. Дата, конечно, не круглая, но для всех нас, любящих Экзюпери, всё-таки значимая.
А за несколько лет до того, конкретно в 1938-м, им была создана «Планета людей» …
Военный лётчик Антуан де Сент-Экзюпери погиб в небе над Корсикой 31 июля 1944 года. Ровно 58 лет тому назад. Тоже дата (ибо вы сейчас держите в руках июльский номер «Химии и жизни»), хотя и не круглая опять же …
Так кем он был по сути – профессиональным писателем или профессиональным лётчиком? Ответ на этот вопрос в годы Второй мировой войны попытался дать ещё один француз, и тоже несомненно великий, — Шарль де Голль. «Либо пусть он пишет, либо летает» — вот смысл высказывания лидера Сопротивления … Да, не слишком любезно, мягко говоря. Ну, недолюбливал де Голль Экзюпери, это известно. Может быть, потому, что последний мог и писАть, и летать, а генерал, пусть и великий, не мог этого понять?
Это понимаем мы. Поэтому сегодня и решили напомнить о тех самых датах. О великом писателе, для которого летать означало жить. И не только во снах, а наяву.
Рассказ нашего молодого автора, сегодня дебютирующего на «Литературных страницах» «Химии и жизни», именно об этом. О человеке, который, если он одухотворён, может, казалось бы, невозможное. И тогда мир ему в помощь.
Где тут фантастика, где реальность?

— 1 —
Двигатель жалобно всхлипнул и окончательно заглох.

Контакт, детка. Я сказал – контакт!

Что может быть страшнее лопасти, которую ты видишь? Когда под тобой десять тысяч футов ветра, а руки не знают, что дёргать – бесполезное зажигание, штурвал или свой собственный член?

Заводись. Ради всего святого, заводись и не вздумай срываться с потока!

Странно. Перед вылетом Тони ещё раз всё проверил. И даже не потому, что не доверял бортмеханику … Наверное, этот парнишка сидит сейчас в кафе, потягивает лёгкое вино и закручивает очередной роман с какой-нибудь впечатлительной мадам … А ты – здесь, в этой самой кабине, откуда видно полнеба и ещё чуть-чуть.

Не вздумай паниковать, идиот. К чёрту бортмеханика. Одно из двух: либо ты заводишься, либо пытаешься сесть.

Тони потеребил лапку бензонасоса. Иногда помогает. Мысленно отсчитал пятнадцать секунд, повернул ключ. Что-то щёлкнуло, застонало, одна лопасть благополучно ушла вниз, на её место пришла другая, но так и не соизволила убраться. Зараза. Их всего три, они дробят окружность на равные части и толкают воздух. Благодаря этому мы летим, а не падаем.

Заткнись. Всё, что угодно, только не парашют! В пустыне это – смерть.

Стрелка на шкале неумолимо ползла к отметке четырёх с половиной. Внезапно Тони стало абсолютно всё равно, заведётся строптивая машина или нет. Скорее всего, не заведётся. В ушах – тишина, перед глазами пляшут искры, а сам он – как рыба в аквариуме. Который летит вниз. На сотни миль вокруг раскинулись пески, в кабине теплело.

Только не в дюны. Куда угодно – только не туда!

Тони чувствовал себя так, будто под кожу загнали лёд. Жидкий лёд. Одеревеневшие руки вцепились в штурвал, глаза судорожно искали подходящую площадку. Восемьдесят миль в час.

Пятьсот футов.

Там, где не ступала нога француза.

Четыреста футов.

Там, где ленивые вараны показывают друг другу язык.

Триста футов.

Там, где солнце и песок рождают воду, которой нет.

Двести футов.

Где днём чувствуешь себя яичницей, а ночью – Дедом Морозом.

Сто футов.

Штурвал на себя. Не закрывать глаза. С солью проблем не будет.

Последние дюймы. Oh, mon Dieu!

— 2 —

Тони очнулся от невыносимой духоты в кабине. Казалось, всё вокруг плавится: одежда, стёкла приборов. Между ног расплылось вонючее пятно – мокрый спутник смерти. А как же иначе, чёрт побери? Когда вот-вот уйдёшь, твой организм желает оставаться чистым, как в день рождения.

Ну вот ты и сел, чудик!.. Шлем отправился под кресло, а руки рванули затвор фонаря кабины. Да здравствует жизнь! Да здравствует моча!

В мутном стекле кабины мелькнула голова с кляксоподобной стрижкой. Конечно, это никак не вязалось с образом прилизанно-благообразного Тони, скажем, где-нибудь в кафе, поскольку сейчас он был «Тони После Того Как У Него Заглох Чёртов Двигатель Прямо В Небе» …

Ему неслыханно повезло: машина умудрилась сесть не крошечном пятачке между дюнами. Под ногами хрустел песок вперемешку с солью. Обилие колючек радовало: возможно, здесь есть вода. В общем, неплохое местечко для ремонта птички Мари. Да, именно так – птички Мари: перед тем как испытывать машину, он дал ей это имя. Теперь птичка Мари испытывала его … Рука потянулась в нагрудный карман и выудила оттуда маленькую записную книжку с огрызком карандаша.

29 декабря 1944 года, утро. Ну вот, я жив. Чего же боле? Ах, да. Заглох мотор.

Тони забрался под крыло, хотя в этом пекле смысл тени испарялся. Ощущение рождественского гуся, которого сунули в духовку … Потом из кабины извлёк термос, из другого нагрудного кармана – стальную фляжку коньяка. «От лучшего друга Леона на вечную память».

— Термос и пустыня, — рассмеялся Тони. – За тебя, Леон.

Да, смешно: брать с собой горячий чай, чтобы не замёрзнуть ТАМ, и пить его ЗДЕСЬ, где можно вскипятить воду прямо на песке. Чёрт, а ведь всего полчаса назад у него был совсем другой расклад. Либо удачная посадка, либо смерть. Всё определяет Шанс. Сейчас он почти такой же, как и был, лишь слегка поменялись условия задачи: либо птичка Мари взлетает, либо Тони остаётся в пустыне навсегда. Когда слишком часто встречаешься с костлявой, постепенно начинаешь привыкать к её присутствию. Иногда она приходит в образе «фоккера», который садится тебе на хвост и вышивает имя фюрера на стабилизаторе. Иногда – в виде мальчишки-бортмеханика, который что-то забывает. Взорваться в воздухе или даже разбиться – страшно, но быстро. Однако сейчас, в первый раз, костлявая явилась в виде пустыни, неисправного самолёта и термоса с чаем (единственным запасом воды на ближайшие три дня). Интересно, как это: умирать в пустыне? Это очень долго?

— Пошёл к чёрту, нытик! – ухмыльнулся Тони. – За тебя, птичка Мари! – он сделал ещё глоток и слил остатки чая в термос. Мало ли что.

Коньяк и полсигареты сделали своё дело. Захотелось спать – просто лечь, привалившись к покрышке колеса, и отключиться … Давным-давно, когда Тони ещё и мечтать не смел, чтобы хоть разок посидеть за штурвалом, был у него друг. Точнее, старый Ренар был не просто другом – он был всем: воздушным змеем, который всегда взлетал; игрушечной яхтой, которая шла против ветра; добрым советом, после которого всё сложное в три минуты становилось простым. Ренар говорил: «Если ты что-то не можешь сделать сейчас – значит, ты обязательно осилишь это потом. Сначала ты должен научиться думать, а потом делать».

А думать сейчас есть над чем. Первое – определить, на каких же параллелях и меридианах он, Тони, застрял. Второе …

***


— Дядя Ренар, а он правда будет летать?
— Все змеи до этого летали, а наш вдруг сделает штопор? – старик качает головой. – Обижаешь, друг.

Они сидят под каштанами, те зажигают свечи. Просветы между листьями заливает небо, по-весеннему фиолетовое, — его постепенно заполняют светляки звёзд. Тони всё время ловил себя на одной и той же мысли: он ни разу не видел, как они туда прилетают. Вроде бы смотришь на кусочек полотна, там ничего нет – ну, иногда проплывает облако, совсем как борода Ренара, — и всё. Но стоит на секунду оторвать взгляд, а светлячок уже там. И ничего с этим не поделаешь.

— Делал я змея, только он не хотел летать, — вздыхает Тони.
— Это потому, что ты неправильно подобрал рейки, понимаешь? Они должны быть ровные, а ты вон каких коряг настругал. Кривые, как моя жизнь.

Тони смеётся – он нередко смеётся, когда остаётся вместе со стариком. Мамы часто нет дома, а одному там делать нечего. Серебристую бороду Ренара всегда видно: он живёт в своём домике рядом, и Тони ему как родной, и мама – как блудная дочь. Он смотрит на неё сурово: никто не смеет так смотреть на маму. А старик может. И смотрит – она опускает глаза.

— А если одна половинка будет тяжелей другой, он никогда не взлетит, — поясняет Ренар.
— Почему?
— А почему одноногие не могут ходить без костылей?
— А …

Очень скоро становится так темно, что старик зажигает керосинку. Естественно, доделывание змея откладывается на завтра, и сейчас старик и мальчик ждут. Тони ждёт свою маму. О стекло лампы неистово бьются мотыльки, слышен треск, на траву падают живые головешки.

— Почему они летят прямо в огонь?
— Потому, что мы их обманываем. На самом деле они летят на лунный свет, летят как можно выше, а там … — тут Ренар улыбается.
— Что – там?
— Не важно. Вместо своей луны они получают керосин.
— Жалко, — вздыхает Тони.
— Что ж, в твоих силах потушить эту лампу.

Тони до слёз жаль мотыльков, он предпочитает сидеть в темноте. Звёзды светят очень ярко.

— Дядя Ренар, а какие они – звёзды?
— Гм … Знаешь, я сам над этим думал. Долго.
— И?
— И ничего путного не придумал. А ты как считаешь?
— Ну … наверное, наверное, это такие светлячки. Только они на небе.
— А почему же они тогда не двигаются? – смеётся Ренар.
— Потому, что они далеко.
— А почему же мы их видим?
— Потому, что … потому, что они очень большие. Вот почему.

Ренар удивлённо смотрит на Тони. И уже не смеётся

— Тони, я тебе совсем немножко соврал. Я знаю, что такое звёзды. Они такие же большие, как та земля, на которой ты сидишь. А от нас до них – миллионы миль.
— И там кто-то живёт?
— Наверное. Я там не был … Кстати, вон твоя мама. Нам пора …

***

Он развёл огонь невдалеке от машины. Сухие колючки великолепно горели. Тысячу раз он слышал, что ночью в пустыне очень холодно, но по-настоящему поверил в это только сейчас. И ему даже понравилось, что он здесь застрял: где ещё можно увидеть такое огромное количество чистое небо? В городе его заслоняют дома, и разные неотложные дела, и женщины – и только здесь, абсолютно не опасаясь, что люди будут думать, можно лечь и смотреть. Наедине.

30 декабря 1944 года. Ещё не утро, но уже не ночь. Я жив, только и всего.

И всё-таки, почему она заглохла? Машина новая, можно сказать, с иголочки. Крутить бочки, вязать мёртвые петли Тони не стал: он и птичка Мари ещё как следует не подружились. Может быть, всё дело в системе зажигания? Вряд ли: утром повисшие лопасти ещё пытались двигаться. А сдохшая система зажигания не способна сдвинуть их с места даже на дюйм. Значит, что-то с двигателем. О, это может быть всё, что угодно: карбюратор, который полон масла, потому что залили не то топливо; свечи, которые вышли из строя; треснувший картер; цепь, разорванная пополам и застрявшая между шестернями, и на полном ходу они могут просто расколоться …

Перестань, сказал он себе. Наступит утро, ты раскидаешь железку и всё увидишь. Ты попытаешься связаться с кем-нибудь по радио, которое специально ради этого случая выйдет из строя. Но сначала ты возьмёшь в руки секстант и с точностью до минуты узнаешь, в какой именно точке Сахары тебя угораздило сесть …

Интересно, кто это придумал – собрать так много людей на одной планете? Если такой придумщик и был, то здесь он явно ошибся: каждому человеку нужна отдельная планета. Звёзд полным-полно, и все они бесконечно далеки друг от друга, почти так же, как люди.

Интересно, а что может испытать человек, который оказался один-одинёшенек на планете? Или так: пусть на несколько мгновений каждый человек, живущий на планете Земля, окажется один на любой из этих, что над головой.

Тлеющих карликов в расчёт не брать, светила вроде Солнца – тоже … Конечно, эти люди испытают всю сладость и безысходную горечь одиночества. И сильно обрадуются, когда вдруг обнаружат себя дома. Возможно, некоторые из них научатся ценить всё, что угодно. Вплоть до земли, по которой ходят.

***


— Посмотри, кто у нас теперь есть! – улыбается Ренар.

Рыжий комочек подозрительно принюхивается к Тони. То ли руки старика такие огромные, то ли зверёк слишком маленький, но он в них помещается.

— Откуда?!
— Глупые люди разорили лисью нору. Он один остался, — Ренар нахмурился. – Будет у меня, пока не окрепнет настолько, чтобы жить в лесу.
— Чтобы потом пришлю другие глупые люди?
— Не знаю, — старик пожимает плечами. – По крайней мере, его место в лесу, и ничего ты с этим не поделаешь.

Тони удивлённо смотрит на то, как Ренар кормит лисёнка молоком из пипетки, и никак не может понять одного.

— Скажи, а для чего их убивать?
— Кто-то говорит, что они шастают по курятникам, другие – что влезают в амбары. В этом есть смысл, но понимаешь, их шкурки стоят очень дорого. Эти шкурки очень любят надевать на шею и показывать остальным – на зависть.
— И это всё? – ещё больше удивляется Тони.
— И это всё, — грустно улыбается старик. – Посмотри, он же просто чудо! Почти уснул, а у меня дело есть, пусть пока вздремнёт у тебя на коленях.

Маленький лис сладко посапывает, и Тони кажется, что тот мурлыкает, но это только кажется. Странно, лис его ничуть не боится. Мальчик задумался: а каким образом Ренару всё-таки удалось выручить этого маленького рыжего?

— 3 —

Один, два, три, четыре, пять … Всего сто шагов от холма до холма. Даже если положить, что шаг Тони равен пяти футам, — птичке Мари для разбега нужна тысяча, и это при хорошем ветре. А здесь в два раза меньше … Он представил, как это будет выглядеть. Всё очень просто: машина врежется в одну из этих песчаных горок, в лучшем случае – зацепит верхушку одной из этих песчаных горок. Выбирайте, господа вараны: Тони жареный, Тони под бензиновым соусом, Тони сушёный с песком …

Тебе не кажется, что плоских шуток в голове помещается немного больше, чем смешных?

Как раз подходило время обеда. Вернее, время поедания первой половинки первого бутерброда. В тени крыла, которая здесь всё равно не имела смысла, на брезенте лежало несколько деталей. Тони долго разбирал и собирал их в надежде найти хоть какой-нибудь изъян. Ничего подобного. Бензонасос отвратительно идеален, все контакты и ёмкости – до умопомрачения чистенькие. Даже карбюратор выглядит вполне исправным: там нет той отвратительно чёрно-маслянистой жижи, которая мешает газовать. Двигатель птички Мари, конечно же, предстояло перебрать тоже: уж если ты думаешь, что всё исправно, значит, ты должен найти ещё что-нибудь, что наверняка отказывает. Таковым было это сердцеподобное создание.

Господи боже, ну почему это случилось именно здесь и именно со мной? Как я буду снимать эту стальную болванку, а даже если я её сниму, то каким образом я поставлю её обратно?

С тех пор как он познакомился с Мари (нет, не с той, которая птичка, а с той, в чью честь), Тони стал питаться исключительно в ресторанах. Разумеется, за свой счёт. В последнее время все друзья, знакомые, а также знакомые друзей стали считать его гурманом. Гурманом! – и он рассмеялся: если бы хоть один из них видел, с какой жадностью он вгрызается в эту половинку! Разрази их гром – он даже забыл помыть руки!.. Крошки падали на брезент – он подбирал эти крошки. Серебристый цилиндр термоса жёг глаза, но открывать его Тони не стал. Потому что за первой кружкой незамедлительно последует другая, а ведь машина до сих пор в коме …

— Внимание. Говорит борт двадцать два. Меня кто-нибудь слышит? Приём.

Тихий шелест помех в эфире. Неплохо для начала, можно попробовать и другие частоты.

— Внимание. Говорит борт двадцать два. Меня кто-нибудь слышит? Приём.

Неожиданно кабину разорвал военный марш. Мрачный импотент писклявым голосом выкрикивал непонятные лозунги, а толпа вторила ему. Тони опять разобрало.

— Вот так всегда, мой милый Дольфи. Ты должен умереть, но тебя слышат все. Я хочу жить – и меня никто не слышит!

Тони ударил по приборной панели. Разбилось стекло тахометра.

Радио тут же смолкло, и любая попытка вернуть его к жизни терпела неудачу. Тони резал пальцы осколками стекла, бил ни в чём не повинный фонарь кабины, орал во всю глотку – и это тот самый невозмутимый пилот по имени Тони, которому смотрят вслед все женщины, потому что ему подвластно небо. Потому что он глядит прямо в глаза – честно, открыто и без тени стеснения. Потому что его пулемёты вспороли брюхо не одному «фоккеру». А сейчас он один на один с собой. Нет друзей, которые всегда хлопают тебя по плечу: мол, старик, не переживай, всё будет а-ля Версаль – подумаешь, сегодня не заводится, завтра будет всё по-другому! Нет врагов, которые ненавидят и завидуют, пытаясь раздробить тебя на щепы и дюраль. Есть только Сахара – пустая и бездушная, ледяная и раскалённая, есть звёзды – те самые, которые когда-то ты видел в каштанах, такие же бесконечно далёкие. Она, пустыня, тебе не друг, и ты ей не враг, просто так получилось, вот и всё.

Тони вытер слёзы. Когда один – можно всё. Время перевязывать раны. Время просить прощения у птички Мари, чай тахометр ты только что раздолбал.

Внезапно включилось радио. Сквозь треск помех отчётливо прослушивался голос, который никак не мог принадлежать мрачному импотенту. Голос был спокоен и тих. Но разобрать, о чём речь, никак не удавалось.

— Всё будет хорошо, — вдруг услышал Тони напоследок, и тут же помехи вновь перекрыли эфир.

31 декабря 1944 года, день. Я тебе верю.

Внезапно вокруг потемнело, и всё наполнилось ветром и пылью. При малейшей попытке высунуться из кабины, рот и глаза забивал песок. Тони понимал, что внизу, прямо под крылом, на брезенте, лежат очень важные детали его любимой птички. И что любой достаточно сильный порыв ветра может перевернуть моноплан как игрушку. И вообще, было бы неплохо воспользоваться колышками и верёвкой. Однако он захлопнул фонарь и сидел в кабине, тупо уставившись на приборы. На коленях лежала записная книжка. Отчаянно хотелось спать: то ли из-за резкой перемены погоды, то ли из-за порезов на пальцах, то есть потери крови и жажды, жажды …

***


Летний день, огромное, залитое зеленью поле. Тони, раскрыв рот, наблюдает, как огромная птица под названием «триплан» заходит на посадку. Конечно, он видел её фотографии в газетах, видел и бравого усатого пилота, но чтобы вот так запросто – первый раз в жизни и тем более в такую рань?

Нет, конечно, городок изредка навещали авиаторы, но обычно это сопровождалось оркестрами, шумом-гамом, жандармами, и люди на поле стояли друг у друга буквально на головах, лишь бы одним глазком глянуть на чудо-машину.

Тони точно знает: появление самолёта всегда сопровождается шумом работающего двигателя. Однако сейчас на удивление тихо – пропеллер мрачно висит в ожидании посадки.

Минута – и триплан уже на земле. Ноги сами несут Тони вслед машине. Она великолепная: серо-серебристая в утренних лучах. Выходит, в этот проклятый городок, где матери возвращаются под утро, а лучшие друзья умирают, всё-таки иногда заглядывает чудо. Тони всегда мечтал увидеть того, кто держит штурвал, и просто пожать ему руку. Такие люди должны быть.

Полукруглая дверца распахивается, и человек срывает с головы лётный шлем. Всклокоченная шевелюра, широко распахнутые глаза: о да, разумеется, он боялся, пока заходил на посадку. Но уже через пару секунд лицо пилота расплывается в спокойной улыбке. Будто это вовсе не он сейчас рухнул вниз.

— Ещё немного, и туда влетит муха!
— Хорошо, что здесь нет военного оркестра, — парирует Тони.
— Что верно, то верно. Знаешь, не люблю я эти оркестры. Постоянно фальшивят, да и сесть почти негде: того и гляди, воткнёшься в какой-нибудь тамтам. Кстати, в вашем городке есть кто-нибудь, кто продаёт бензин?
— Есть.
— Э … кстати, как тебя зовут?
— Тони.

Сильная, шершавая ладонь крепко сжимает руку подростка.

— Бенсон. Бо Бенсон – для друзей просто Бо. Ты не мог бы проводить меня?
— Конечно. А как же самолёт?
— А куда он денется? – смеётся Бо.
— Верно … Скажите, мсье Бенсон, вы … очень сильно испугались, когда у вас заглох мотор?
— Честно? Только никому не говори, ладно, Тони? Я думал, что это утро будет для меня последним.

***

Страшно хотелось пить. Непонятно, сколько времени он просидел в кабине и как потом оказался на песке. Птичка Мари стояла рядом, будто песчаная буря её не коснулась. По крайней мере, так кажется в темноте. Но в горле медленно нарастал ком: брезента с теми самыми важными штуками на месте не оказалось. На зубах хрустит пустыня. И похоже, где-то придётся искать воду, а заодно и что-нибудь, во что эту воду наливать.

— Ты правда веришь, что твоё желаемое и есть действительное?
— Скорее нет, чем да.
— Как ты думаешь: у тебя есть шанс оторваться без карбюратора и свечей?
— Вообще-то на моей практике …
— Обойдёмся без теорий. Ты как предпочитаешь умереть: медленно или?..
— Предпочитаю жить. А что?
— Да нет, ничего. Это я так, просто так.

Перочинный ножик от «Кюблер». В палец длиной, в два толщиной. Миниатюрный штопор – это, само собой, для вина (ах, да, мы забыли коньяк!). Пилочка для ногтей – одна из самых нужных вещей в пустыне, наверное. Щипчики – естественно, отполированные ногти должны быть ровными, а как же без этого? Консервный нож, он же для открывания бутылок пива. Лезвия – маленькое и чуть побольше: одним можно резать хлеб, другим намазывать на него паштет. Печёночный.

— Восхитительный клинок, не правда ли? Смотри, какой острый!
— Нет, погоди, не торопи события, ладно? У меня осталась целая сигарета. И ещё немного спичек. Могу я хоть …
— Безусловно, можешь. Только быстрее, хорошо?
— Успокойся. Куда я денусь? Правда, у коробочки слегка потёрлись бока во время последнего наводнения. И сера …
— У тебя какое-то невнятное чувство юмора. Впрочем, о плоских шутках мы, кажется, уже говорили?
— Слушай, оставь меня в покое до тех пор, пока я не добью свой «Житан» без фильтра, договорились? Я твой, твой, но только после того, как …

Спички ломались одна за другой. Конечно, Тони мог бы воспользоваться углями (которые, кстати, тоже были неожиданностью). Но ему нравилось именно чиркать. Звук получался каким-то приглушённым. И когда он совсем уж решил бросить эту затею, то услышал этот звук снова. Как будто кто-то сидел рядом и чиркал.

— Кто здесь?

Спичка вспыхнула, и неровный свет выхватил треугольную мордочку. А её обладатель сидел как ни в чём не бывало и молотил задней лапкой за ухом.

— Разве лисы живут в пустыне?

В ответ – фырк. Очень недовольный фырк! Как будто люди живут в пустыне. То есть, конечно, живут, но тогда чему удивляться?

— А ты тот самый?

Вместо ответа лис забрался Тони на колени и свернулся клубком, как когда-то.

Ты успел повзрослеть, но не настолько. Да, когда ты вдруг оказываешься один, когда вокруг нет ни души и неожиданно к тебе приходит твой старый друг, то уже безразлично, что с твоим самолётом.

— А знаешь, с тех пор много воды утекло. Я научился летать. Этого не передать словами – нужно просто быть в кабине. Впрочем, иногда слова находятся, и я их записываю. А иногда рисую. Хотя и не умею. Слушай, я так рад, что ты здесь, маленький лис!

Может, он слушал, а может, и нет – кто знает?

— Я помню, я всё помню. Жаль только, что Ренара уже нет … Вот понять бы, как ты здесь очутился? Ладно, не хочешь говорить – не надо, я сам попробую угадать. Или и этого не надо, а то вдруг окажется, что ты мне снишься?

С самого начала он был уверен, что всё это бред. Нет никакого лиса. Нет никакого радио. Есть только страх, жара, жажда и самолёт. И больная голова. Но рыжая кисточка маячила перед глазами, пока он передвигал своё бренное тело по песку. Одно время казалось, что лис хочет удрать, но, когда Тони останавливался, чтобы передохнуть, зверёк терпеливо ждал.

Он шёл много часов подряд, и нельзя сказать, что это была самая приятная прогулка в его жизни. Потрескавшиеся губы, волдыри на ногах, мутная пелена перед глазами. Что ж, рано или поздно это должно было случиться, но лучше быть жертвой, которая сопротивляется, чем просто жертвой … Лис двигался на удивление прямо, как будто точно знал, куда идёт и зачем. Жаль, что он не мог разговаривать.

В общем, Тони не удивился, когда увидел своё отражение в колодце. Он уже ничему не удивлялся. Источник сильно напоминал ему тот, что когда-то был на окраине его городка: чёрный камень, серебристое ведро, алмазная вода … Так вот, оказывается, для чего рыжий привёл его сюда. Впрочем, это естественно: будь у Тони друг, который угодил в подобный переплёт, не сомневайтесь, он, Тони, поступил бы точно так же.

— Кстати, а как насчёт того, чтобы … Эй, а ты где?

Молчаливая игра воды под солнцем. Пустота от горизонта до горизонта. И следы на песке: одни побольше, другие поменьше.

— Я только хотел предложить тебе попить вместе со мной. Зря ты так. – Тони наклонился к ведру и сделал первый глоток.

– За тебя, маленький друг! Ради такой встречи можно заглохнуть даже на Южном полюсе … хотя нет, не надо. Главное, что ты меня понял …

Он бывал во многих ресторанах. Разные знакомые из числа процветающих приглашали его в элитарные винные погреба. Но по сравнению с этой водой самые дорогие вина теперь казались сущей кислятиной.

Идти обратно не было сил …

— 4 —


— Отлично! – Бо Бенсон лёгким движением закручивает крышку бака. – Теперь осталась самая малость.
— Это какая же?
— Х-м … предположим, у тебя есть твой собственный самолёт и у него полон бак. Погода отличная, а на земле скучновато. Что будешь делать, Тони?
— Летать?
— Точно. Но один ты не справишься. Так что полезай за штурвал.

Ветер, дыхание и трава на мгновение замирают. За штурвал?

За штурвал?

— Пока я не передумал.

Перед глазами три непонятные штуки, похожие на часы. Но это точно не часы.

— Ол’райт, мистер Тони. Видишь эту ручку? Она называется контактом. Потяни её на себя. Смелее, она тебя не съест. Так. Теперь чуть левее. Это дроссель. Потянешь его на себя, когда я крикну «газ». Не раньше. Всё понял?
— Надеюсь, мсье.
— Это немного не то слово.
— Потянуть дроссель на себя, когда вы крикнете «газ». В момент, когда вы начнёте раскачивать пропеллер, так ведь, мсье Бенсон?
— А ты сообразительный. Ну всё. Готов?
— Да.

И Тони остаётся один на один с машиной.

— Контакт. Тони, я сказал – контакт!

На себя. Что-то вздраг …

— Газ!

Рычаг. Тони слышит, как двигатель несколько раз всхлипывает, но … это всё.

— Ничего, всё в порядке. Теперь контакт от себя. Дроссель от себя. Придётся подождать …

Даже воздушные змеи поднимаются не сразу, а здесь – целый триплан. Две минуты, сто двадцать секунд, целая вечность и одно мгновение, чтобы сделать …

— Контакт!

И снова на себя. Уж в этот раз …

— Газ!

Магнето. Ничего особенного – просто катушка с медной проволочкой и кусок стали. Там рождается электричество, оно бежит по проводам и даёт искру свече. Взрывается бензин, и железное сердце начинает свой бег. Машину трясёт, в лицо бьёт ветер, немного масла на козырьке кабины, а рука держит дроссель в одном положении, потому что немного сильнее – и человек у пропеллера рискует попасть в мясорубку. Но всё хорошо, Бо Бенсон улыбается, поздравляет.

— По-моему, ты будешь лучшим из лучших! – кричит он сквозь рёв. – У меня это получилось с двадцатой попытки! Полетели?
— Да, мсье.
— Чёрт возьми – Бо, зови меня просто Бо!

Земля уходит из-под шасси, и ферма становится похожей на спичечный коробок, а виноградники – на лоскутные одеяла. Очень холодно, но разве это имеет значение?

***

Десять тысяч футов ветра под килем, давление в норме, температура отличная. Жёлтое море под ногами, голубой океан над головой. И не важно – как. Может, это было, а может, и не было, потому что не может машина летать без карбюратора. Никак. Кому-нибудь рассказать – не поверят, разве что бортмеханик. Длина разбега – пятьсот футов, а должна быть в два раза больше. Во имя лиса – для чего забивать голову лишними вопросами? Всё было как было, и ничего тут не поделаешь.

Ни-че-го.