«Идея FIX» [1/3].

Дата написания: 1999 год.
Дата публикации: 2002 год, сборник конкурсных работ ИЖЛТ.
Статус произведения: призовое место в категории «Большая проза».

[Суббота, октябрь, 19:00. Обычное, ничем не примечательное ПТУ]

— Арлекино, через пять минут у тебя выход.

Погоняло, конечно же, ему не просто так придумали. Он и вправду чем-то похож на клоуна — рыжий, наглый и в круглых очках (совсем как у Джона Леннона).

-А подождать никак не может? У меня гитара расстроилась, и пить хочется.

Да, его гитара — это нечто. В хорошем смысле этого слова, разумеется. Вот вы смотрели когда-нибудь буржуйский фильм «Назад в будущее»? Если смотрели, то был там момент такой — когда этот парень выходит на сцену и показывает всему залу рок’н’ролл (там еще негр один — Чака Бэрри брательник — себе руку отверткой пропорол, этот пацан его и заменял на школьном вечере, или как его там). Вот такая у Арлекина гитара, со всеми делами — даже рычаг есть (вибратором, кажется, называют … впрочем, я могу ошибаться).

— Ну, блин, Пашка — не видишь — зал сидит?
— Да вижу, вижу. Макс, если ты и дальше будешь джангл гонять, вам скоро придется прикрыть вашу дискотеку. Они же все попсу любят — Муру там всякого, «Ноги врозь», «Аленок» с тополиным пухом. А ты что делаешь?

Кстати, чуть не забыл: ведь Макс — это я. Ага. Угадали. Я диджей здешний, а вообще-то нас здесь шестеро раздолбаев ошивается. Не считая Арлекина, конечно. Этот чувак — совершенно другая история. Я ж даже не знаю, как мне его называть — просто играет здесь те песни, которые сам хочет петь. Елы-палы, если б вы только знали, как он всю эту шушеру заводит! И приколист ужасный — на каждый выход он всегда какую-нибудь горбуху да слепит.

— Ладно, Пахан, ты пока бери инструмент и настраивайся, а я тут с проводами твоими поковыряюсь — уж больно они хлипкие …
— Ха. Дружок, провода денег стоят. Я имею в виду — хорошие провода, а не какой-нибудь Китай.
— Так купил бы себе — долго, что ли?
— Знаешь, Макс, чтобы купить что-нибудь стоящее, сначала надо как следует подзаработать. А кто заплатит бедному музыканту? Ты, что ли? Или Биг?

Мда-мс. Биг — это отдельная статья, нехорошая. Это он тут все организовал — и с администрацией путяги договорился, и микшер огромный за двадцать баксов раздобыл, и технику. Даже макеты флаеров, чтоб его, разработал. А мы на него пашем. Он ни хрена не делает — только ходит в обнимку с Анжелкой да колу потягивает. Дельные советы дает. Не то что Арлекин. Да, ребятушки, видели б вы его перед выступлением — нервничает, потеет как я не знаю кто и курит, курит … Это сейчас он такой наглый. Впрочем, нервничает он по-прежнему. Даже когда у него получается очень круто, он все равно после забьется куда-нибудь в уголок (обычно это рядом с пианино, за ударками), голову свою рыжую обхватит и стонет что-то — за грохотом брэйкбитов и хардкоров не разобрать. Видно только, что недоволен собой — облажался, типа.

Но это все фуфло — уж я-то знаю точно, что он держит всю тусню. Ага. Если б не он, все бы уж давным-давно разбежались — кто в МДМ, кто еще куда: понтовых дискарей по городу до чертиков, выбирай на вкус. Полно диджеев типа меня, типа Бига. Но нигде нет такого вот одиночки, чтоб выходил, да с одной гитарой без фанеры погоду делал. Это я вам стопудовую гарантию даю. Точно.

***

«Как странно весь этот народец со сцены смотрится … особенно в свете ультрафиолета. Будто бы бледные тени по площадке мечутся. Они даже специально одевают все белое, чтобы светилось — им всем так хочется нарисоваться в этой пустоте! В пустоте … как жалко, что ты меня не видишь …

Они вертятся под эти мертвые ритмы и называют это музыкой. Так и хочется крикнуть в микрофон: «А не пошли бы вы все на …», да только толпа не виновата. Когда они вместе, то становятся безликими. Хотя, я думаю, от такой «музыки» Бетховен бы в гробу три раза перевернулся. Да какого черта я вообще имею право расуждать! Тоже мне, герой нашелся. Стоит тут, понимаешь, с гитарой полурасстроенной, поет чужие хиты. Легенда русского рока.

Пальцы. Ох, чего ж они дрожат-то так? Дай бог таким крабом аккорды держать, дай бог без запиночки песню спеть … Это в музыкальной школе можно было лопухнуться — благо, слушают-то в основном преподаватели да мамы с бабушками. А эти — эти в случае чего и люлей вставить могут. Запросто. Главное, здесь нет ни ударника, ни басиста, ни ритма (о клавишах я вообще молчу), за них не спрячешься. Самому приходится быть и ритмом, и соло, и басом, и вокалом. Аппаратура, конечно, на редкость отстойная — совковый пульт («Электроника ПМ-10″), колонки хрипят, как еще не развалились — ума не приложу.

Еще чуть-чуть, и у меня крыша поедет. От всех этих децибеллов она уже и так раскалывается. Если бы ты только была здесь и сейчас …»

— Раз, два, три. Народ, меня слышно?
— Ага, — отзывается кто-то из зала.

Пару блюзовых пассажей. Чтоб знали.

— Гитару, типа, тоже?
-Типа да.

Ох, только бы слова не забыть. Только б пальцы со струны не соскочили. Только б …

***
Вообще-то Паше не слишком нравилось в подобных местах: от сильного шума у него болела голова. Иногда он сам себя спрашивал: «А для чего я здесь?», на что вразумительного ответа так и не находил. Впрочем, причины были: во-первых, не каждый день его слушало сразу столько людей, а во-вторых — Паше нравилось смотреть на то, как ребята готовят аппаратуру на дискотеку, расчехляют всевозможные кассетные деки и усилители. Этот процесс сильно напоминал ему документальные фильмы о старых группах, восполняя недостаток своей собственной. Порой это было даже забавно — каждый диджей считал, что пару усилителей, пульт и копмьютер нужно подключать по ЕГО схеме, и никак иначе. Они отчаянно ругались, но при всем при этом ни разу не поссорились. По крайней мере, не при Паше.

Все началось шесть лет назад, когда Пашка окончил свою родную музыкальную школу, будучи уверенным, что игра на скрипке ему больше не понадобится — наконец-то стало возможным забросить постылую рутину и вздохнуть с облегчением. Не тут-то было. Появилась какая-то непонятная тоска и слишком много свободного времени, которое убивать на банальные гулянки просто не хотелось. Недолго думая, он извлек из хаоса антресоли «ленинградку» и стал пытаться играть на ней. Затем один его знакомый рассказал Паше, что, оказывается, есть аккордовые сетки, с которыми намного проще жить. Всего полтора года — и Арлекино знали все окрестные дворы, по которым он ходил, щеголяя навыками игры (которые, как оказалось, были почти ничем). Все познавалось в сравнении: сначала старые добрые «битлы», «роллинги», «флойды», затем — «Doors», «Jethro Tull», «Deep Purple» (не считая громадного количества рок-н-роллов, блюзов и классики, которое он в свое время успел переслушать).

Как ни странно, для него практически не существовало понятия музыкальной грамоты. Он просто брал в руки гитару и играл, подбирая все, что считал интересным. К тому же Арлекино избрал довольно странный способ обучения, который называл не иначе как «игрой вслепую». Проще и придумать нельзя — человек запирался в темной комнате и играл то, что нравилось, постепенно заставляя непокорные пальцы «вставать» туда, куда надо. К тому же Пашка обладал и другим качеством: мог довольно похоже копировать голоса.

Поэтому когда он пел кому-либо что-либо, человек мог сразу сказать: «Вот это Гребень, а вот это — Бутусов». Впрочем, он не ограничивался этим — в его репертуар (хм, слишком хорошее слово для этой кучки популярных песенок) входило большое количество достаточно интересных вещей. И потом — ему просто нравилось петь.

Кто-то параллельно с ним учился играть и петь, чтобы «выпендриться» где-нибудь на очередной тусовке. Кто-то — просто для себя, «по-тихому», дабы никто не слышал. Но в конце концов эти ребята останавливались на чем-то одном и забрасывая гитару обратно на антресоли … Арлекино бодро шел вперед, оставляя позади километры магнитофонной пленки и пучки дешевых струн. Уже нельзя было представить себе чей-нибудь день рождения без рыжего — его старым друзьям (и просто знакомым) было скучно пить водку. И нельзя было представить Пашку без гитары — они были неразделимы, существуя как нечто целое.

— 2 —

***

[Полгода назад. Один из спальных районов Москвы. Вторник, 18:30]

Какая-то женщина пятидесятилетней толщины тащила ее по направлению к помойке, грубо обхватив толстыми пальцами гриф. Ее — это полуживую электрогитару. Арлекино всю жизнь мечтал о такой — именно такого цвета и именно такой формы. Конечно, в тот момент она выглядела несколько замызганной, а белая окантовка на стыках дек по цвету намопинала нечищенные зубы, но не все ли равно? Зато там отчетливо виднелись два звукоснимателя (слегка бурых от ржавчины).

Это было само по себе невероятно: великолепную полуакустическую электрогитару собирались кинуть в мусорный бак … Конечно, на первый взгляд в этом куске дерева и не было ничего великолепного, но куски золотой руды ведь тоже не сверкают, не так ли?

— Извините ради бога, вы что, собираетесь выкинуть ее НА ПОМОЙКУ?!
— Да, а в чем дело, молодой человек?
— А вы в курсе, сколько она сто … — и тут Паша решил придержать язык.

Видимо, домохозяйка не расслышала его последней фразы. Ему повезло, что за репликой не последовало никаких действий.

Паша попытался высвободиться из Светкиных объятий, да не тут-то было:

— Тебе что, какая-то разбитая гитара важнее, чем я?!

Светка. Он просто с ней «гулял», и она могла уйти от него в любой момент. Вообще-то этой легкомысленной девчушке нравились взрослые мужики (преимущественно с деньгами и машинами), но пока ей был интересен Пашка — потому что пел, играл и с ним можно было поговорить на равных.

Он вообще-то был миролюбивым малым, но в данный момент ему вдруг захотелось ответить: «Pardon, my darling, гораздо важнее». И Паша произнес эту фразу, но немного по-другому:

— Ну, разумеется, нет. А теперь пойдем, я тебя провожу до дома.

Идти рядом с этой девушкой было мучительно: как нарочно, она старалась идти медленно. Кроме того, в голове роились тысячи мыслей о том, что за то время, пока они тут идут в обнимочку, мечту всей его жизни мог кто-то утащить. Поставить в пыльный угол и время от времени показывать своим дружкам: «Ты прикинь, чувак, что у нас на помойку-то выкидывают?»

Она что-то приторно говорила о любви, об учебе и еще какой-то дребедени … первое время Арлекино очень жалел, что не послал ее вдаль после первой же фразы о важности ее по сравнению с гитарой. Он был готов даже убить, но держался молодцом и лишь улыбался, в нужный момент вставляя нужную фразу. В конце пути — длинный поцелуй и слащавый взгляд, от которого он уже устал.

***
Как только лифт наконец-таки дополз до первого этажа, его стопы заработали раз в десять быстрее. По пути из подъезда он чуть не сбил какого-то типа, но разве это имело значение? Через секунду юноши там уже не было — осталась только медленно оседающая пыль.

Сумасшедший Паша сломя голову мчался к помойке. Куски резины с кроссовок, отрываясь, падали на серый асфальт. Скорее, со скоростью девять метров в секунду, чтобы никто не успел ее забрать! По пути он чуть не попал под машину, едва-едва не сбил с ног высокую пышногрудую красавицу, которая, в свою очередь, посмотрела на него как на психа — совсем как тот тип в подъезде.

Знакомая асфальтовая дорожка.

Горбатый «запорожец» у бордюра.

Трансформаторная будка.

Битое стекло.

Мусор.

Помойка.

Гитара.

Она была здесь, и никто ее не унес. Она стояла, аккуратно прислонившись к мусорному баку, как бы приглашая взять ее за гриф. Арлекино так и сделал. Потом подхватил ее за нижнюю деку и спокойным шагом пошел домой.

***

Первый вопрос, который задала мама, был приблизительно таким:

-Где ты ее взял?
— На помойке нашел.
— Серьезно?!
— Серьезно …

Паша положил свою находку на диван, дабы получше ее рассмотреть …

О да, инструмент переживал отнюдь не лучшие времена. «Откуда ты ко мне пришла? Из семидесятых, когда по планете разъезжали Битлы и Роллинги? Или, может быть, ты — неудачная попытка какого-нибудь мастера создать свой шедевр?»

Как бы то ни было, в рабочем плане гитара никуда не годилась. Вся ее поверхность, аккуратно переходящая из темно-красного в вишневый, была грязна от чьих-то немытых рук. На инструментах такой формы играли многие группы из прошлого — как родных, так и иноземных. Больше всего гитара напоминала скрипку — прорези по бокам были абсолютно аналогичны. На этом, конечно же, сходство кончалось. Фактически по всем стыкам плоскостей ее шла некогда белая окантовка, успевшая пожелтеть. На месте нижнего порога располагался обломок какой-то детали с пружиной. Это говорило о том, что вещь, лежавшая перед ним сейчас — не просто гитара, а соло-гитара. Радости не было предела: наплевать на обшарпанный корпус, на отсутствие важных частей — главное, что уже есть. К тому же, два слегка тронутых ржавчиной звукоснимателя остались живы.

— Мам, а как я могу ее отчистить от грязи? Какой-то идиот догадался наклейку прилепить …
— Знаешь, я не уверена, но в туалете должна быть эмульсия для мебели. Попробуй, может, получится.

Естественно, получилось — а разве могло быть иначе? Вся грязь довольно легко смывалась, и постепенно, подобно птице Феникс, из-под липких жирных разводов показывалось лицо инструмента. Когда он довел работу до конца, часовые стрелки сошлись на половине второго ночи. Ну вот, теперь она выглядела почти как новая.

***
Как странно и обидно порой это осознавать, но все-таки вещи обладают властью над нами, хоть мы порой и не замечаем ее.

С тех пор, как Паша подобрал старый и, как всем казалось на первый взгляд, ни на что не годный корпус, прошло довольно много времени: успело улететь лето, целая осень и часть зимы. Все это время он пытался найти место, где можно было бы отремонтировать гитару, и желательно подешевле. Поскольку он был абсолютным профаном по части того, что где и почем, то первые места, куда Паша решил направить стопы, были магазинами музыкальных инструментов. Преимущественно в центре.

Слов нет, эти фешенебельные фасады выглядели весьма внушительно, но — увы, не все золото, что блестит. Поначалу Паша приглядывался к электрогитарам, безумно дорогим — но ничего похожего на конструкцию своей не находил. Обычно так продолжалось довольно долго, пока какой-нибудь консультант, недобро посматривая на его чересчур вытертые джинсы, не спрашивал, в чем проблема. Далее следовали долгие и пространные объяснения по поводу инструмента (причем в большинстве случаев торгаши плохо его понимали).

Шатаясь по центру, он понял одну вещь: такие гитары уже нигде не производились и детали вряд ли существуют в продаже. А если и есть, то стоят, как и любой антиквариат — безумно дорого. «Надо, чтобы ОНА работала, — думал он, — не смотря ни на что». Очень много раз он смотрел на нее и представлял, как это — когда ее починят. Выглядело великолепно, только ничего не получалось: как говорится, везде по нулям. Может быть, все его мечты так и остались бы мечтами, если бы не один случай …

Произошло это в один из многочисленных обходов в поиске деталей. Около самой двери какого-то маленького магазинчика он чуть не столкнулся с одним старичком, который торговал пособиями для занятий на различных музыкальных инструментах.

— Парень, этот самоучитель — то, что надо. Не хочешь приобрести?
— Да мне бы гитару починить …
— А что за инструмент?
— Таких уже не делают. Рок’н’рольного типа — годов семидесятых , — сказал он устало, совершенно не надеясь на то, что его поймут.
— А-а, два звукоснимателя, скрипичные прорези по бокам и белая окантовка?
— Ну да!!
— Знаю я одно место. Недорого и дело свое знают.
— Где!?

***

Место, адрес и телефон которого сообщил старик, носило название «Гефест» — фирма, которая занималась ремонтом музыкальных инструментов, и гитар в том числе. Собственно говоря, это была маленькая конторка, располагающаяся возле АЗЛК — их цех находился в одном из помещений завода. Я сказал — «конторка» ? Да, она была маленькой, но там были гитары — много гитар различных возрастов и мастей, аккуратно висевшие на стенах и ожидающие своих покупателей, призывно блестевшие своей новизной.

Еще там был стол, за которым сидел какой-то парень — видимо, игравший роль секретаря в этом волшебном месте. И конечно же, он задал Паше вопрос, который, видимо, задают все секретари на свете:

— Я могу вам чем-то помочь?
— Да, можете. Мне нужен большой пакет, — робко ответил Паша.
— ???
— Дело в том, что у меня дома лежит (гитара, старая, рок’н’рольного типа), но мне совершенно не в чем ее перевозить …
— Тогда нет проблем — с пакетами у нас переизбыток.

Не вдаваясь в подробности довольно скучной поездки в метро, могу сказать, что доставил он инструмент в целости и сохранности. Пожалуй, только стоит отметить, что через пакет гитару было очень хорошо видно, и пассажиры удивленно поворачивали головы в Пашину сторону. Все-таки не каждый день увидишь такое …

В конторе его уже ждал мастер Саша, который и рассказал ему о том, что нужно было сделать, дабы вернуть инструмент к жизни. А сделать надо было многое, и стоило это дорого — но все-таки дешевле, чем у других. Во-первых, лады. Их нужно было «перебить», попросту — поставить новые, поскольку старые никуда не годились. Во-вторых, колки. Их нужно было заменить, и стоило это пятнадцать баксов. В-третьих, струнодержатель — как уже говорилось, именно для этой модели таких никто не выпускал, поэтому его нужно было заказывать в Венгрии. Почему-то. Семьдесят пять баксов. И последний штрих — полировка, настройка и струны. Чехол, бесспорно, тоже был нужен, но это потом — главное, вернуть ее к жизни …

Все упиралось в деньги. Сто долларов — это все-таки сто долларов, и как ни верти, все упиралось в них. А где их достать молодому человеку, который еще пока нигде не работал?

Но Паша стоял в маленькой конторке и смотрел на стены, увешанные гитарами, и уже ничего не понимал ; ему хотелось одного — починить свой инструмент. Наверное, точно так же хотят своей дозы наркоманы, нимало не задумываясь о последствиях.

— Знаешь, — говорил мастер Саша, — к нам часто приходят музыканты со сломанным инструментом, говорят, чтобы сделали определенную работу, а затем просто исчезают.
— Будь спок — ко мне это не относится. Сегодня я оставлю ее в мастерской, а завтра принесу деньги.

Словно кто-то другой говорил за него — уверенно, твердо и без апелляций. Хотя по- настоящему он ни в чем не был уверен. Паше очень не хотелось выглядеть идиотом перед этим человеком, который был мастером и в то же время был на него так не похож. Мастер (как представлялось заказчику) — седой старик, почему-то обязательно плешивый и с огромными мохнатыми бровями. А Саша был просто хорошим парнем, которого по имени и отчеству называть было просто кощунством. И уж никак по его виду нельзя было сказать, что он — мастер. А все выходило именно так.

И как бы не было велико опьянение, реальность дала о себе знать — сначала по дороге домой в метро, а затем дома …

***

— Паша, ты хоть отдаешь себе отчет в том, что сделал?

Мама грустно смотрела на сына. В его семье никто никогда не бил детей — все было гораздо хуже. Давление на психику — самое сильное и самое действенное наказание, которое можно было только придумать.

— Почему ты никогда не говоришь мне о том, что делаешь? Почему ты всегда ставишь меня перед фактом?

Почему? Ха, хороший вопрос. Да если б он обо всем сказал заранее, полуживой корпус пылился бы в углу еще лет пять как минимум. Момент сам по себе отвратительный: Паша прекрасно осознавал, что сделал «нечто из ряда вон», понимая, что деньги на деревьях не растут. Но по- другому он поступить тоже не мог — во-первых, желание, а во-вторых — уговор дороже денег. К тому же она давно хотела дать ему денег на ремонт гитары — по крайней мере, ему так было сказано. Ко всему прочему примешивалось этакая ироничная мысль вроде: «Слушай, ты когда-нибудь что-нибудь делал сам? Почему всю дорогу тебе должен кто-то помогать?»

«Но у меня нет денег и нет возможности их заработать, — оправдывался Паша, — неужели ты не видишь?» Но в ответ он слышал только свой собственный смех. «Эгоист ты хренов», — сказала совесть и ушла отдыхать.

Как последний сынок, самым унизительным и подлым способом выбив у мамы денег, на следующий же день Паша поехал в «Гефест». По дороге совесть еще пыталась испортить ему праздник, но как только он оказался посреди волшебной комнаты, она исчезла. Не насовсем, конечно — видимо, совести здесь совсем не нравилось.

— А, привет … — Саша уже сидел в конторке. — Деньги принес?
— Ну да, как договаривались.
— Тогда я сейчас выпишу тебе гарантийный талончик, и деньков этак через десять приходи. Посмотришь, как она будет меняться в процессе восстановления.
— Слушай, а что это за гитара? Я имею в виду, какая фирма выпустила ее?
— Судя по всему, Musima Record. Я могу тебе задать один не очень приятный вопрос?
— Валяй, — удивленно отозвался Паша.
— Для чего она тебе? В смысле — ты собираешься где-то выступать или так, для дома?
— Да я еще толком не знаю и сам. Кое-какой материал у меня есть — в смысле, мелодии и стихи. Есть ребята, с которыми можно работать вместе. С аппаратурой, правда, кое-какие напряги, но кто ж начинает без напрягов?
— Мажоры …
— Они самые. Богатые и наглые.

Мастер Саша улыбнулся и внимательно посмотрел на него. О чем он думал — трудно сказать. Может быть, иронизировал и изо всех сил пытался это скрыть. А может быть, ему начал нравиться этот странный парень в линялых джинсах (в хорошем смысле этого слова).

— У тебя есть время? — спросил Саша.
— В принципе — есть, а что?
— Да так, я мог бы показать тебе кое-что. Как гитары делают, видал?
— Не-а!
— Пошли в цех, посмотришь, — тут он усмехнулся. — Не пожалеешь.

Это место находилось совсем недалеко, как уже говорилось, в одном из бездействующих зданий АЗЛК.

То, что он увидел там, не поддавалось никакому описанию. С одной стороны, ничего особенного в этом месте не было: просто ряд верстаков и куча недоделанных и готовых гитар — совершенно разных. На его глазах вытачивались корпуса для басов, тут же инкрустировались грифы. Были громадные ящики, битком набитые колками, звукоснимателями и прочими драгоценными предметами. Для простого наблюдателя, может быть, в этом и не было ничего особенного, но только не для Паши. Наверное, так чувствовал себя Али баба, когда Сезам открылся. Саша что-то говорил (вернее, пытался говорить), но из-за шума станков было почти ничего не слышно. Слова тут были немного некстати: работа шла хорошо и объяснять, что делал каждый из мастеров, не имело смысла. Одно было ясно с самого начала: будет жутко интересно.

Обратный путь Паша проделал в глубокой задумчивости …

***
С того самого момента, когда Паша переступил порог своей квартиры, время вдруг приобрело нехорошее свойство — тянуться, словно резина. Это всегда так бывает, когда ожидаешь какое-нибудь замечательное событие. Вот и он ждал, да никак дождаться не мог — чем больше думал о времени и его длине, тем оно становилось длинней. Соответственно, еще тягучей.

Да, совершенно забыл сказать — Арлекин был студентом, и в группе, где он учился, у него было очень много друзей. Каждый был на чем-то помешан: кто-то любил паять, кто-то — программировать. Большинство, конечно же, были «сдвинуты» на компьютерах ( игры — особенно). Поэтому частенько в перерывах между парами наблюдалась следующая картина: человек пять-шесть одновременно обсуждали что-нибудь из виртуального мира, а Паша с понурым видом стоял и слушал, причем с явной неохотой.

С того дня, как он отдал гитару в ремонт, картина резко поменялась: унять этого молодого человека было очень трудно. Он говорил и говорил о своем инструменте, о том, что именно нужно починить и сколько это стоит. Все стояли и слушали — трудно сказать, с интересом или нет. Раз слушали — значит, какой-то фактор заинтересованности имел место. Его нельзя было остановить. Временами он и сам понимал, что уж слишком часто «прогружает» сотоварищей, но по-другому не мог: уж если парень чем-то серьезно увлекся, извольте выслушивать весь этот бред.

Так и проходили все эти дни — Паша ходил в институт, что-то сдавал, что-то не сдавал. Нет смысла описывать это время: один день был похож на другой, только лишь с небольшими различиями.

Наконец, время ожидания подошло к концу. Он предварительно позвонил в мастерскую, где трубку снял мастер Саша.

— А-а, привет. Она уже готова, осталось только настроить и слегка протереть.
— Я тогда заеду, ага?
— Валяй.

Через некоторое время Паша переступил порог «Гефеста». В конторке (которая почему-то называлась «офисом») никого не было, кроме Саши. На столе лежала его гитара, фактически отреставрированная, и сейчас мастер занимался тем, что протирал ее поверхность восстановителем цвета.

— Здорово, — откликнулся Саша, не поднимая головы.
— Здорово. Видать, ты неплохо над ней поработал.
— Да, парился долго. Зато теперь антиквариат как новенький.

Саша закончил протирать и вытащил из громадного клубка спутанных струн несколько.

— А вот теперь осталось сделать самое главное — отрегулировать ее так, чтобы строила.
— А это очень долго?
— Это когда как. Знаешь, иногда попадаются покладистые, а иногда — с характером.
— А моя? …
— Твоя с характером по определению.
— Это почему?
— Все очень просто — на ней стоит тремоло (вообще-то я противник всяких рычагов), а из-за этого она будет постоянно расстраиваться.
— И всего-то?
— Это еще цветочки. А ягодка здесь такая: вот эта кобылка стоит под определенным углом, и только в таком положении гитара будет строить. Миллиметр вправо или влево — весь строй испортится.
— Капризная, значит?
— Стерва еще та … но ты только посмотри на нее — неужели она не стоит того?
— Еще как стоит!

Во время разговора Саша умудрялся ставить струны. Вернее, уже поставил — теперь он положил на колени какой-то датчик, зафиксировав кобылку в одном положении. Маленькое электронное устройство показывало, какая именно нота звучит при взятии какой-нибудь струны: когда инструмент издавал звук, на табло вспыхивала одна из шестнадцати лампочек.

— Слушай, а сколько может стоить эта гитара?
— Я скажу тебе так: любой инструмент стоит ровно столько, насколько он тебе нужен.
— То есть?
— Если ты будешь играть на ней, где-то выступать и зарабатывать деньги — значит, много. Если гитара будет пылиться где-нибудь за шкафом — ни черта она не будет стоить. Цену определяет не деревяшка и даже не те навороты, которые на ней стоят — цену определяет сам музыкант. Например, за первую акустику Леннона народ готов отвалить что-то около двадцати миллионов доллариев. А так — полено поленом. Деревяшка за двадцать баксов.

— Понятно …

Паша в очередной раз оглядел «офис». Что-то изменилось, на стене висело гораздо больше гитар. Словно прочитав его мысли, мастер сказал:

— Это я тут немного поработал — привинтил стойки к стене. Красота, правда?
— Да, здорово.
— Видишь вот эту гитару?
— Вижу.
— На заказ сделали. Семьсот пятьдесят баксов — гитарка что надо.
— Понятное дело … а ты, наверное, где-то играешь?
— Раньше играл, сейчас не до этого. Семья у меня, кормить надо. А так бы я с удовольствием поиграл бы с вами.

Он грустно посмотрел на Пашу.

— Знаешь, еще чуть-чуть — и мы стали бы великой группой. Не сложилось …
— Может быть, у меня что-нибудь получится, если только успею.
— Главное — желание и полная самоотдача. Группа — это не работа, это такой стиль жизни.

— 4 —
Про Бига я вам уже рассказывал — чего с него взять? Биг есть Биг, и ничего тут не поделаешь. Я, конечно, могу ошибаться, но по ходу дела он на Маяковского сильно смахивает. Только тот чел причесочку платформой не делал. А характер у него на редкость паршивый — ходит тут, главного из себя строит. Не, я, наверное, свалю отсюда в ближайшем будущем. На фиг мне не нужно такое начальство.

Гнус. Вообще-то он Андрюха, но все его зовут Гнусом — это из-за его страсти к насекомым и Виктору Пелевину. Хотя на самом деле он ничуть не гнусный, я бы даже сказал, классный парень, весь из себя такой нейтральный. Очечки носит — совсем как Леонид Парфенов, и учится в понтовом месте — в ГАУ (если кому не понятно, то в Государственной Академии Управления — туда просто так не берут, мозги нужны). Умеет он народ заводить, ему бы только до пульта дорваться. Чует, четырехглазый, чего толпа хочет, и в самую точку попадает. Его малолетки совсем заколебали, проходу не дают.

Артемик. Вообще-то он просто Тема, но уж такая кличка диджейская у него. Тоже нормальный пацан. Ага. Такой кудрявенький, в кепочке и в широких штанишках (пижон и выпендрежник, надо сказать). Но вы на его росточек мелкий не смотрите — он профессионально каратэ занимается. Точно говорю. Без него ни одно махалово, ни одна разборка не обходится — люлей он вставляет — дай боже. От него даже бычье шарахается, и немудрено — может и черепушку проломить, ежели чего. Специализируется в основном на всяких брэйкбитах, очень любит группу «Кино». С Арлекином он, наверное, дружит — один из немногих. Помимо меня, конечно.

Микки Мак Скрэтчер (или просто Ромка). Этот тип мне, откровенно говоря, не катит никак. Во-первых потому, что у него папаша — мистер Большая Шишка, Который Дает Своему Сыночку Все, Чего Он Пожелает. Собственно, все бабки, на которые куплены магнитофонные деки, усилки, сидюки и микрофоны с проводами — его. Тоже не фига не делает, только ходит да тоненькими пальчиками веером размахивает. Ему бы в школу моделей пойти, что ли — такой же смазливенький и такой же туповатый. Мажор. Как он меня бесит, мама! Так ручки и чешутся фигурку ему поправить. Но есть два золотых правила: у кого золото, тот правила и устанавливает (это первое), а еще — не руби сук, на котором сидишь (это второе). Вот и приходится молчать в тряпочку. Но вам все понятно, да?

А это Вовка. Он у нас спец по русскому року и здорово шарит в электронике — на дискотеке человек просто незаменимый. Проводок отпаялся? Вовка сделает. Цветомузыка пахать не хочет? Вовка починит. Скромный малый, молчаливый. Но за словом в карман не лезет. Кстати, о карманах. Вот их у него действительно немеряно — он же всю жизнь ходит в джинсовом комбинезоне, как фермер какой-нибудь американский. На пузе карман (обычно у него там ма-а-ленький паяльник с причиндалами паяльными), сбоку — карманы, на ногах — карманы, и вечно там что-нибудь такое очень нужное лежит. Резюки, транзюки, мотки проводов — как ходячий чемодан с инструментами. А как он танцует, вы бы только видели! Как песню поет. Трудяга и умница — если б не он, давно бы уже вся эта техника без него накрылась.

В общем, команда у нас неплохая, даже очень сильная. Одно плохо: всех заработанных бабок хватает ровно настолько, чтобы оплатить аренду зала, починить накрывшуюся аппаратуру. А остальное Биг тратит на пиво да на колу свою, будь она неладна! Мы, конечно же, получаем по своему стольнику за вечер, да разве ж это бабки? Так, курам на смех. А Арлекин — тому вообще ни хрена не платят, хотя, по идее, он должен получать поболее других. Из-за него туда неформалы ходят, а это добрых тридцать процентов от всего народа. Тридцать, слышите? А нас семеро, между прочим.

***

[Суббота, сентябрь, 21:00. Обычное, ничем не примечательное ПТУ. Актовый зал, сцена]

«Как странно — думать во время того, когда поешь. По идее, я не должен этого делать, а полностью отдаваться этой песне. Может быть, это какой-то зачаток профессионализма? Нет, этим тут и не пахнет. Как хорошо: они танцуют. Вон та парочка вообще целуется, видимо, им пофиг мое пение. А и правильно!

А вон эти девчонки зажигалками размахивают. Интересно, сколько я пою по времени? Минуты три? Надо бы сделать длинный техничный проигрыш, чтоб подольше. Голос.

Как странно — я почти себя не слышу. Все в зал уходит. Оглох я, что ли, от шума? Да нет, возможно, это глюк на почве беспокойства.

Я практически лечу. Кажется, я все могу. Ха, у самой сцены передо мной толпятся парни. Те самые. Они очень «Наутилус» любят, все хотят, чтобы я им про апостола Андрея спел. Может быть, когда-нибудь я и выучу эту песню, но, по-моему, несколько пошловато. Слишком много ключевых слов. Но я им об этом не скажу: не поймут, наверное. Для них я свой в доску, и я не должен портить отношения. Да. Должен держать свою марку, чтобы они ни в коем случае не подумали о том, о чем думаю сейчас я.

Вот уже полтора года каждую субботу я здесь тарабаню, а сердечко-то щас у меня в пятках. В пятках и в горле. Почему? Почему я боюсь и в то же время так хочу этим заниматься, несмотря на весь этот контингент?

Мне кажется, я знаю. Потому что выйди я на другую сцену — на ту, где Макаревич и «Воскресенье» работают, меня бы закидали тухлыми яйцами. Послали бы куда подальше. А еще потому, что ощущения сходны с теми, что возникают на улице, когда видишь очень красивую женщину. Ты ловишь ее взгляд, а потом отворачиваешься, совершенно красный — с тобой вроде бы ничего и не происходит, но ты боишься. Как будто секйчас тебя будут бить.

Ладно, пора заязывать. Сейчас пару раз спою припев на максимальной ноте, и перестану. Надо бы попить, что ли …»

***
— Пашка, ну ты дал! — воскликнул Макс. — Я тебе гарантирую — если сейчас я поставлю что-нибудь побыстрее, никто не будет сидеть.

С этими словами он подсел к своему двести тридцать третьему «пню» и врубил «Dуб в Zuб». Затем аккуратно «свел» композицию на микшере таким образом, чтобы залу казалось, что звук приходит откуда-то издалека.

— Отдыхай, — с этими словами Макс сунул ему в руку бокал пива. — Видишь — я прав. Ты у нас прям герой …

Арлекин безразлично смотрел куда-то в пустоту зала. К сцене ломились «гарные хлопцы» (любители «Наутилуса»), общаться с которыми ему сейчас не очень хотелось. Вообще-то это сильно надоедает — по третьему разу играть «Я хочу быть с тобой». А им этого только и надо. Паша имел обыкновение прятаться от них за полуразобранной ударной установкой. Они имели обыкновение его находить …

Музыка гремела на всю катушку. Ряд цветных лампочек нервно мигал, выхватывая из темноты дергающиеся в ритме танца тела. Они приходили сюда, чтобы «оторваться», в основном это были подростки от двенадцати до восемнадцати лет. Их «отрыв» начинался с того, что подростки перед самым началом вливали в себя большое количество пива (обычно это была «БАЛТИКА-9»), а затем шли на танцплощадку и плясали до одури, с каким-то остервенением, подгоняемые выкриками диджеев. Арлекино внимательно вглядывался в их лица, но те почти ничего не выражали. Пустота. Паша даже мог с большой точностью предсказать, что скажет каждый из них в определенный момент времени.

Они сходили с ума, и Арлекин прекрасно знал, отчего. Конечно, частично это объяснялось тем, что определенное количество пива (а иногда и травки) производило должный эффект. Но когда именно он брал гитару в руки и пел, вся толпа вдруг преображалась. Со сцены было все видно, и Пашка понимал — это не иллюзия и не самообман. Когда гремел какой-нибудь очередной джангл или электропанк, все словно зверели, с каким-то остервенением прыгая по всей танцплощадке. Когда на ребят лились живые звуки его гитары, остервенение пропадало, никто не хотел драться — все словно успокаивались, а кто-то даже плакал. Посетители оживали.

— Пахан, очнись! — Макс слегка похлопал его по плечу. — Тебя там какая-то девчонка спрашивает.
— Небось, малолетка какая-нибудь? — последовал нарочито небрежный ответ.
— Да нет. На твоем месте я бы подошел — кажись, у нее малость того … — тут Макс покрутил пальцем у виска, тихонько присвистнув. Насколько это можно было сделать у басовой колонки.
— Это как понимать?
— Вся в соплях и губной помаде. Она что-то хочет тебе сказать.

На дискотеке Биг установил одно жесткое правило: никто из отдыхающих не имел право подниматься на сцену к диджеям — просто там было рабочее место. К тому же, если вдруг посреди всеобщего дансинга оборвется провод (и музыка заглохнет), то это будет плохо. Музыка не должна останавливаться ни на секунду. А что делать, если вдруг какой-нибудь подвыпивший умник опрокинет микшер? Если аппарат сломается, что тогда?

Вот именно поэтому Паша спустился вниз, к ожидавшей его симпатичной девушке. Ее лицо и правда было мокрым от слез. Первым заговорил Арлекин:

— Ты чего такая зареваная? — при этом он втиснул свою руку в ее (это означало приветствие). — Меня Паша зовут.
— А меня Таня, — ответила Таня, чуть всхлипнув.
— Может, поговорим в более тихом местечке? У меня, например, уже башка раскалывается.
— Пойдем на крылечко.

Тут подбежал Микки.

— Арлекин, ты круто ставишь. Все в зале хотят, чтобы ты спел им апостола Андрея.
— Скажи залу, чтобы катился в задницу, — отчеканил Паша. — Пою то, что хочу, а понравится в любом случае.
— У тебя, короче, через пятнадцать минут выход. Будь готов.
— Блин, я всегда готов.

Ромка откинул назад свои длинноватые волосы и пошел своей дорогой. Арлекин посылал его уже не первый раз.

Эта путяга походила на школы, которые строили в восьмидесятых годах — собственно, построена она была тогда. Этакое строение в форме буквы «П». Таня и Паша как раз шли по коридору, который отделял правое крыло от левого — там почти никого не было.

— Зря ты с ним так резко.
— Пусть фигню всякую не несет. Я ж не официант, в конце концов.

Они стояли на крыльце и бесцельно смотрели в окружавшую их темноту. Мимо пролетали сухие листья.

— Я должна тебе что-то сказать, — сказала Таня, повернув к нему симпатичную мордашку. — Ты очень хорошо поешь …
— Да брось ерунду болтать! Вот Лучано Паваротти — вот он хорошо поет. А я — так.
— Просто ты опять заставил меня вспомнить ЕГО, — сказала она. Понимаешь?
— Не совсем. От тебя ушел парень? Ушел к другой?

Таня обняла его и буквально затряслась от плача.

— Хуже, Пашка. ЕГО больше нет, а твоя песня … она как я. А ты — как ОН.

Арлекин опешил. Это, конечно, было плохо — у Тани умер парень, ей скверно. Но, черт возьми, при чем здесь он? «Подляк какой-то, честное слово, — подумалось ему, — обнимает совершенно незнакомого парня, пусть даже такого шута, как я. И думает о другом. Послать — нельзя. Поцеловать, что ли? Не, не то. Децил постою — и за пульт. Не дай бог еще какой-нибудь «друг» отломает микрофон … »

— Хэй, Танюша, ты как — в порядке? — Арлекин погладил ее по длинным русым волосам. — Я, конечно, все понял, но через десять минут мне пора к стойке. Песенку буду петь … хорошую.
— Прости меня … я не должна была …
— Да все хорошо, Тань. Только не плачь. Не люблю, когда плачут — самому плакать хочется.

Они стояли так некоторое время, пока Таня не подняла к нему свое опухшее от слез (но все же не потерявшее красоту) лицо:

— А почему они называют тебя Арлекином?
— А что, не похож?
— Ну … что-то есть. А почему ты так странно одет?

Паша улыбнулся. Странно — не то слово. Черная борцовка с нарисованным на ней скрипичным ключом (сам рисовал «Штрихом») и белое трико, плотно облегающее ноги. В общем-то ничего оригинального, но красиво и необычно для этого места.

— А это у меня стиль такой. Меня, кстати, заколебали уже об этом спрашивать.
— Понятно. Но знаешь, что?
— Что?
— Ты имеешь право быть странным.
— Пойдем в зал? Мне уже пора. Скоро мой сэт.
— Скоро твой что?
— Ну, как в теннисе — участок игры. Моя серия песен.

Таня улыбнулась. Арлекин попытался вытереть поплывшую тушь на ее щеке.

— А что будешь петь?
— А вот это секрет. Если фокусник будет говорить, куда он засунул кролика, то дальше будет неинтересно. Но ты просто будь рядом, ладно?
— С удовольствием, — тут Таня слегка приложила свои губы к его.
— Ну совсем клево. После дискотеки останешься? Мне надо ребятам помочь собрать технику …
— Останусь.

***
Руки привычно охватили узкий гриф. Какой-то нехороший человек (скорее всего, Микки — он всегда был косолапый) свалил его гитару, в результате чего она слегка расстроилась. Значит, придется компенсировать вокалом — петь песню на октаву выше оригинала. А вытянет ли он это, Арлекин точно не знал. Что ж, придется рискнуть.

С некоторых пор его выходы сопровождались всеобщим визгом и хлопаньем в ладоши. Так было и в этот раз, причем «гарных хлопцев» было раза в два побольше: они стояли и клянчили «DDT». Это Паша подметил как бы между прочим, смотря, как всегда, в пустоту.

Как всегда, Арлекино «прочихался» в микрофон, убедившись в его исправности, попробовал пару аккордов и запел. Паша знал, что могло их всех «зацепить» — это «Кино». Лично он сам считал — группка так себе. Но для них это было как «свет божий» — большинство из них считало немного неуклюжие и монотонные песни Виктора Цоя верхом совершенства. «Что поделаешь — масс-культура», — думал Паша. Ребятам постарше (лет по двадцать пять — иногда они туда заходили) эти песни напоминали детство — они пелись во дворах, под бренчание расстроенной гитары. Ностальгия.

Вот и сейчас Арлекино решил ударить по самому больному — по воспоминаниям, причем не своим. Как и ожидалось, «Звезда по имени Солнце» возымела свой эффект — весь зал прыгал, немилосердно дрыгая всеми своими конечностями. А он пел на октаву выше, нисколько не напрягаясь (ну разве что чуть-чуть).

— 5 —

— Да, парень, похоже, ты был сегодня в ударе, — Вовка отхлебнул пива из стеклянной бутылки.
— Да нет, лажа все это, — отозвался Паша, задумчиво осматривая зал. Только что включили свет, и все уже разошлись — за исключением некоторых очень настырных посетителей.

Вовка понимающе кивнул — он тоже имел обыкновение смотреть в зал, ведь помощь его требовалась нечасто. А танцплощадка удручала — затертый паркетный пол актового зала был сплошь усеян мусором. Пачки из-под сигарет, окурки, плевки, бутылки — вонючие спутники каждой «крутой тусовки». Кое-где виднелись лужи блевотины, которые нужно было убирать. Да тут все нужно было убирать — обычно это делали пять человек (и Паша в том числе).

— Ты ошибаешься. Тебя тут и вправду любят, — тут «техник» сплюнул в сторону. — А если б ты лажался — тебя бы враз послали. Такая публика.
— Ну пусть будет так. Сегодня, кстати, ничего не накрылось?
— Правый усил. Сколько раз им говорил — выкинуть на помойку этот хлам. Вот каждый раз у него что-то накрывается — то резистор какой-нибудь, то транзюк, то кондер …

Арлекино уже успел переодется, и теперь он был просто Пашей.

— Вот только я одного не пойму, Пахан. На фига тебе обтягивать свой зад этими белыми штанишками? На быков нарваться хочешь?
— Это стиль у меня такой. А быки наедут — так им мои знакомые рога-то поотшибают.

Тут подошла Таня. Она уже совсем успокоилась, успела умыться и покраситься заново. Получилось здорово.

— А это, чисто, Вован, — Паша улыбнулся. — Он у нас чинит все, что ломается.

Вовка обомлел. Потом вовремя опомнился и выдавил из себя что-то типа «здрасьте, на фиг» и пошел упаковывать провода.

— Он у вас всегда такой неразговорчивый?
— Да нет, просто он немного устал. Мается тут целый день с паяльником под грохот джангла — тут любому говорить не захочется, — пояснил Паша. — Ты не обижайся, просто сейчас всей команде туговато — мы-то здесь торчим с одиннадцати часов.
— ?!!
— Ага. А ты что думаешь? Чтобы провести нормальную дискотеку, нужно все грамотно делать. А это долго. Подожди пять сек — мне только мусор вынести …

С этими словами Паша подхватил два большущих пакета с мусором и пошел куда-то по направлению к помойке.

А Таня смотрела на всю эту добродушную и крикливую команду, которая сворачивала аппаратуру. В этом действительно было что-то особенное — наблюдать, как сворачивается праздник, как расфасовываются по коробками компакт-диски и кассеты, разбирается специальный компьютер …Тем более, что она никогда не видела этого так близко — самого процесса приготовления. А он, этот процесс, оказался интереснее самой дискотеки.

Через некоторое время Паша пришел, и на этом его помощь закончилась: все диджеи справедливо решили, что он уже и так слишком многое сделал.

***
Наверное, за последние три года это был самый счастливый момент в ее жизни. По крайней мере, с тех пор как погиб ее Леша. Именно погиб — неудачно вписался в поворот на своей «Яве».

Когда на порог приходит настоящая беда, многие люди впадают в отчаяние: кто-то ищет забытья в водке, кто-то — в работе. Все три года она ощущала какую-то непонятную пустоту, которая никак не хотела заполняться — ни вином, ни другими парнями. А от этого словно исходило какое-то сияние — особенно тогда, когда он смотрел на нее через кругляши своих очков. И, естественно, когда пел.

Они ехали в метро, причем к ней домой. Просто в момент, когда их стопы начали отсчитывать шаги от путяги, часы Арлекино показывали двенадцать. Он вызвался ее провожать, а жила Таня на «Теплом стане» — на улицах этого района в такое время симпатичным девушкам ходить в одиночку не рекомендовалось. Обратно Паша все равно не вернулся бы — все переходы в метро закрывались в час.

— А ты точно уверена, что меня не …
— Да нет же. Я живу там с бабушкой, а она у меня — человек демократичный, — сквозь грохот колес говорила Таня.
— Ну спасибо. Позвонить-то от тебя можно?
— Да ради бога.
— А кушать у тебя есть? — Арлекино слегка покраснел. — Просто с одиннадцати часов как следует не жрал — голодный, как зверь.
— Вот ты и прикончишь бабушкины сосиски. Я все равно ем мало — мне худеть надо …
— ТЕБЕ — ХУДЕТЬ?! КУДА?!
— Ну, держать себя в форме. А она не понимает. Думает, что я должна есть, как слон.
— Кто не курит сосиски, тот лох, — отозвался Арлекин. — А вот ты слышала о таком заболевании — дистрофия называется?

Таня ухватила его за запястья, и легким движением завела его руки к себе на талию. В вагоне почти никого не было, но они почему-то стояли у двери.

— Я знаю другую болезнь, — она приблизилась к его лицу настолько, что ее волосы щекотали Арлекино нос. — Когда слишком много болтают. Недержанием называется.

Не дав Паше опомниться, она поцеловала его — так, как его еще никогда и никто не целовал. Редкие пассажиры входили и выходили на станциях, но им было все равно. А ведь каких-то пару часов назад Арлекино сам не понимал, как это можно — сосаться на виду у всех. Сейчас это почему-то не имело значения.

— 6 —

Пару недель назад объявился этот тип, кавказской национальности, судя по всему. Вы еще меня не забыли? Это же я, Макс. Диджей местный. Задолбал он нас, однако: сначала все интересовался, есть ли у нас крыша. Мы сказали, что есть. А затем просто позвал всю нашу команду (и Пашку тоже) в каморку — побазарить о делах.

А дела наши такие. Конечно, вся эта дискотека в путяге — просто фигня полная, в смысле дохода. Расходы одни. Это он верно подметил (кстати, его Рустамом зовут). Короче, спросил нас — хотим ли мы зарабатывать побольше? Ясное дело, хотим. Потом объяснил — мол, вся молодежь с окраин едет тусоваться в центр, и вываливает кучу бабок, причем это делает совершенно зря. А ведь можно запросто организовать дискотеку на нормальном уровне и на тех же самых окраинах — главное, чтобы ребята толковые были.

Толковые ребята — это, типа, мы. Хорошо, говорит, мы дискарь ведем — на хорошем уровне, значит. А кто он такой? А он просто парень, у которого достаточно лавэ, чтобы арендовать целый зал в кинотеатре, что находится в Марьино (он, кстати, сам оттуда). Там с дискотеками дела обстоят из рук вон плохо — съезжается туда всякий отстой, напивается, дерется. А надо, чтоб туда нормальные пацаны ходили, а не эти отморозки.

В общем, подумали мы немножко, пошушукались, и решили — так тому и быть. То есть пятьдесят долларов за ночь — это совсем неплохо. Все расходы на аренду Рустам берет на себя, всю типографию — тоже. Главное, чтобы народ повалил. Мы, конечно же, первое время на измене были — а вдруг не получится? Тогда ведь этот самый Рустам нас на деньги поставит, счетчик включит. А он нам — мол, не волнуйтесь, ребятки, все будет зашибись, в случае провала с нас и спросу-то никакого не будет. Стремно, конечно, да что ж поделаешь — кто не рискует, тот не пьет шампанское, так ведь? А лично я шампанское люблю.

Рустам записал все наши телефоны, оставил свой — и домашний, и мобильник. Уехал, пропал на две недели. Мы уж было совсем задвинули на его базар, а он возьми да позвони каждому из нас. Типа, поехали зал смотреть — благо, был четверг.

Все наши были. И Арлекин тоже был. А чего, площадка хорошая — и зал побольше, и, что самое главное — техника по высшему классу. Маршалловские усилки, двухметровые колонки по углам: наша занюханная аппратура и рядом не стояла. Но это не суть. Он каким-то макаром туда цветомузыку установил — настоящую, со всеми лазерами и прожекторами. Полный угар. Вот это я понимаю — зал.

***
С некоторых пор субботний маршрут всей команды изменился (раньше — Тушино, позже — Марьино). Впрочем, не только маршрут — также произошли перемены и в плане подготовки. Дело в том, что в ДК «Юность» (красноречивое название, не так ли?) вся аппаратная база была готова. Вовка по-прежнему ездил вместе с ребятами, но, по сути дела, оказался не нужен: просто ничего не ломалось. Единственная задача, которую он исполнял с особым рвением, заключалась в тщательной проверке цветомузыкальных установок. Ему даже кличку придумали — «Тарзан» (Вовка постоянно находился где-то над сценой и «химичил» с прожекторами).

Биг и Ромка, как всегда, бездельничали. Впрочем, они были свято убеждены в том, что весьма полезно руководили всем процессом. Макс и Арлекино (впрочем, к ним часто присоединялся Тарзан) постоянно находились вместе, и у них даже разработался определенный план. «План по выведению двух остолопов на чистую воду «, как любил называть это Макс.

Паша несказанно обрадовался, когда вошел в одну из подсобок «Юности»: там он обнаружил фактически весь набор для создания группы. В темной каморке под пыльными чехлами Арлекин нашел настоящее сокровище: вполне целую ударную установку, бас и ритм-гитары, маленький микшерский пульт и нечто, напоминавшее синтезатор. Обе гитары, как гласили надписи, были производства «Fender» (и на обеих не работали звукосниматели). Барабаны явно нуждались в перетяжке (зато это были настоящие T.A.M.A.) , а клавиши были, вероятно, годов семидесятых. По крайней мере, так они выглядели. Но самое главное — Арлекин нашел два мастодонтоподобных комбика, в рабочем состоянии. Подумать только: вся эта красота пылилась здесь за ненадобностью. А ведь ее можно было бы подлатать, подпаять и подправить.

По части электроники помочь вызвался Тарзан. И помог. Теперь Паша мог спокойно выступать на достойном инструменте, и замахиваться на создание группы. Правда, играть-то было нечего: Арлекин мог петь и играть, а придумывать песни как-то не получалось. Но он не терял надежды, с вожделением поглядывая на воскресшую из небытия подсобки технику.

***

[Воскресенье, ноябрь, 12:00. ДК «Юность»]

— Блин, ну совершенно нечего делать, — выразился Макс. — До шести часов глаза вылупить можно. Опять дурью маяться?

Видимо, он обращался к Арлекину, да тот не слушал. Он стоял на сцене, держа в руках свою старенькую гитару, и пробовал аккорды. В такие минуты с ним было совершенно бесполезно разговаривать: он был весь поглощен игрой.

— Тебе-то хорошо — взял аппарат и вперед. А мне?
— А ТЫ ПОКА ПОСИДИ ЗА КОМПОМ, В ДУМЕЦ ПОРУБИСЬ.

Макс подскочил от неожиданности.

— Ты когда микрофон успел подключить, салага?!
— Учимся помаленьку, — со смехом отозвался Вовка. — Это я, не бойся.
— Тарзан, ты уже заколебал подкалывать! У меня ж сердце слабое!
— Ага. Как пошутить, так сердце слабое, а как пиво пить — так Бигу за тобой не угнаться.

Никто не понимал, как это ему удается быть одновременно везде — и наверху, и внизу. На то он и Тарзан. На то он и техник, в конце концов.

— А куда Биг и Ромка пропали?
— Пошли за жратвой, — флегматично отозвался Гнус.

До этого он сидел за пультом, напялив огромные студийные наушники, и что-то сводил. Упражнялся, судя по всему. Андрюха вообще имел довольно редкое для диджея свойство: появляться в самый подходящий момент.

— Где Артем околачивается? Почему его до сих пор нет?
— У него сегодня соревнования. Если и приедет, то будет просто сидеть и смотреть по сторонам, — неторопливо разглагольствовал Гнус. — Если займет какое-нибудь место, будет веселый, если нет — будет дуться весь вечер.
— И когда будет? — оторвался наконец от гитары Арлекин.
— Ну, дай бог часам к одиннадцати подрулит. Да ты не бойся — нам тут еще до утра куковать.

Паша поморщился.

— Да я в курсе. Жалко, Танюшка не может подъехать …
— А почему? — как-то даже обиженно отозвался Макс.
— Да курсач какой-то лепит. Уже третьи сутки с ней по телефону общаюсь …
— Пакостно, — согласился Гнус. — Но самое нехорошее — когда она неожиданно приходит как раз в тот момент, когда малолетки прорываются к пульту.
— Ага, ты еще долго и упорно пытаешься объяснить, что ты не верблюд. А тебя в конце концов обзывают скотиной и бабником …

Пашка задумался. Где-то полтора месяца они выступали в «Юности». Рустам, конечно же, немного преувеличил насчет пятидесяти баксов за рабочие сутки — клуб еще не успел раскрутиться настолько, чтобы приносить хорошие деньги. Но по «полштукаря деревянных» они имели. Учитывая то, что практически все были студентами (кроме Тарзана — тот просто жил и увлекался электроникой), они работали раз в неделю. А пятьсот рублей в неделю для студента — совсем неплохо.

Но дело было не в пятистах рублях. Это так, побочный эффект. Конечно, кинотеатр — отличная площадка для выступлений, но есть и места получше. И музыканты получше — это просто безусловно. Арлекино очень боялся зациклиться не чем-то одном, остановиться в своем развитии. Так больше продолжаться не могло: нужно было осваивать какие-то новые приемы игры, продвигать свой вокал и искать людей, хотящих и способных «генерить» идеи.

Была база. Были инструменты. Не было людей …

***
Пашка тяжело выдохнул, смахнув обильный пот со лба. Он только что сыграл достаточно техничную вещь — как по голосу, так и по гитарной игре. » Is This The World We Are Created» Фредди Меркьюри. Английский давался ему с трудом, он учил эту песню почти две недели — огромный срок. К тому же у него было нехорошее ощущение — как будто бы он «дал петуха». Это означало срыв голоса «в пике», на самой высокой ноте.

— Теперь ты можешь отдохнуть и попить пива, — улыбнулся Макс. — Тебя все любят. Так и велели передать …
— Только не все сразу … вообще-то я есть хочу.
— Вот там у сцены стоят две толпы, и все хотят тебя угостить. На твоем месте я пошел бы к ним с акустикой. Так что давай вперед, будешь играть через полчасика. И не давай себя спаивать.
— Спасибо, мама Макс.

Арлекино сошел со сцены, спустившись в зал. Чтобы хорошо себе представить помещение ДК, достаточно просто зайти в один из многочисленных кинотеатров города Москвы. Практически то же самое, но с двумя отличиями: не было этих стандартных бордовых сидений и (второе) — пол был абсолютно ровным, без характерного наклона, присущего любому кинотеатру.

Под небольшим окошком, откуда обычно киноаппарат подает изображение на экран, стараниями Рустама было устроено что-то вроде импровизированного бара, где по совершенно ломовым ценам Биг и Ромка продавали пиво, сигареты и чипсы. Несмотря на безбожные цены, все с охотой брали, пили и ели.

Как и говорил Макс, его ждали. Парни и девушки — очень большое количество. Может, человек тридцать, может, пятьдесят. Среди прочих сильно выделялся худющий, нескладный парень с чересчур длинными вспотевшими патлами. Явный неформал. Он быстро пошел к нему навстречу, протягивая тонкую жилистую руку.

— Здорово, командир. Коля.
— А меня — Павлом. Но все меня Арлекином кличут.
— Да я в курсе. Потолковать надо, если ты не будешь против.

Иногда на дискотеках происходили нехорошие вещи. Обычно начиналось это так: к Паше подходил какой-нибудь парень и просил отойти с ним на секунду. Затем просто, без предупреждения начинал бить Арлекиново лицо. Это было связано с тем, что какая-нибудь очередная барышня (как раз того, кто бил Арлекина) неожиданно решала познакомиться с гитаристом. Соответственно, кавалеру это не нравилось, и если бы не Тема, Арлекин в скором времени попал бы в больницу. Или в морг.

Но Коля вовсе не хотел его побить. Нет. Он оказался барабанщиком (у которого, кстати, не было своей установки).

— Паша, а ты вообще давно играешь?
— Почти всю свою жизнь. Вот группу хочу собрать, да только людей нет подходящих.
— Я в свое время подстукивал одним ребятам. Правда, после ни черта не получилось, но я не особо переживаю. Жалко, барабанов нет …
— Вообще-то у меня здесь есть база.
— Как?!

Коля поперхнулся дымом.

— А вот так. Ударки, гитары, микшер и синтез. Все с проводами. Даже комбики есть.
— Ну, так это ж КРУТО!
— Да не очень, — Паша поморщился. — Понимаешь, у меня ничего своего нет. Одно чужое только вот …
— Ну и что! Вон у Бутусова тоже почти нет своих песен — дай бог одна на пять альбомов. Да и то — такой отстой, слушать противно. Так что не переживай. У тебя зато вокал — дай бог.

Арлекино пожал плечами.

— Хочешь попробоваться на ударках?
— Еще как! А когда?
— Ну … тебе придется до утра подождать.
— Ну и пофиг. Только дай палочки — и ты все услышишь. А выступаешь ты и вправду знатно — многим попсовикам до тебя далеко. И техника у тебя офигенная …

***

Рустам подъехал ближе к часу ночи. Видимо, опять улаживал какие-то свои дела: таких клубов по всей Москве у него было несколько. Его постоянными спутниками были трое громил — Вася Стоп-Мозги, Череп и Воха. Не считая девушек, конечно, которых он менял как перчатки.

Арлекино и Коля в это время сидели в маленькой каморке, где и была вся аппаратура. Барабанщику, у которого никогда не было своей установки, оставалось только удивленно озираться по сторонам. Коля бегал от системы к системе и охал. И ахал. И еще удивленно восклицал: «Ну ни фига себе!»

— Ну что, тебе нравится?
— А то! Одна установочка чего стоит!

Арлекино удивленно повел плечами:

— А что в ней такого особенного? Я в этом как-то не секу …
— Ты на фирму посмотри! Это же T.А.M.A. Лучше — только на заказ …
— У них кожа спустилась. Придется к мастеру тащить, наверное.

Коля посмотрел на него с изумлением:

— Да это все просто делается и без мастера. В течение полутора часов, максимум — двух.
— Значит, сделаешь?
— Не вопрос … — Коля присел на один из дряхлых стульев, которых в каморке было предостаточно. Естественно, стул не выдержал, и барабанщик рухнул на пол.

Неожиданно оба услышали быстро приближающиеся стуки шагов. Через пару секунд вошел Рустам в своем обычном сопровождении.

— Здаравствуй, Арлэкин, — он пожал ему руку. — И ты тоже — дэржи краба. Как дэла?
— Дела идут, — отозвался Паша. — А у тебя как?
— Ты хатэл сказат — как у нас дэла? По сравнэнию с парошлой нэдэлью тут в полтора раза болше народу. И маногие идут на тэбя посмотрэт. Кстати, меня зовут Рустам, — обратился он к Коле. — А ты кто будэшь?
— А я это … барабанщик …Коля.
— Арлэкин, ты гаруппу задумал сабират?
— Ну, типа да.
— Ну и маладэц. Если так будешь и дальше виступат, будэшь маного палучат.
— Спасибо.
— Но ест одын малэнький параблэма. Поболше попсы тебе надо играт. Рок сэйчас — это нэмодно. Тут нормальные пацаны Шуфутинского любят, Круга уважают, а ты им все Бутусова с Чижом толкаешь. Нехорошо …

Арлекино передернуло. Кажется, Рустам пытался указать ему, что играть. И то, что он предлагал, ему не нравилось.

— А как насчет Шевчука? Он катит всем …
— Ну, одын раз Шифычук, другой раз Шифычук — сколко можно?

Паша прекрасно понимал, что Рустам был боссом. Им, как правило, перечить ни в коем случае нельзя. Но его можно было убедить — насколько это возможно.

— Понимаешь, Рустам, тут дело не в том, что играть. Дело в том, как играть.
— ???
— А вот так. У меня хорошо получается играть только то, что нравится мне. А если буду играть попсу — это и получится попсово.
— Палахой ты исполнитель. Панимашь, ты должен удовлэтворять всех — и стар, и млад, и нэмлад …

Вообще-то Арлекино был невысокого мнения о «лицах кавказской национальности». Проще говоря, о хачиках. Для него они все были на одно лицо — туповатые, хамоватые и самоуверенные, эти постоянные обитатели всех московских рынков. Этот внешне тоже мало чем отличался от своих собратьев. Вроде бы та же самая чернявая рожа, те же самые пачки денег по карманам, девочки и громилы … Но сейчас он видел ясно: в глазах Рустама светился ум. И большое желание поднять этот так называемый клуб на должный уровень. Хотя бы даже в каких-то своих сугубо долларовых интересах. Арлекино помнил, что когда-то в музыкальной школе он играл в оркестре. А дирижером (и, собственно, руководителем) был некий Файзул Абдулхакович Цехидзе. Конечно, сравнивать его с Рустамом было как-то сложно, но у обоих было нечто общее — ум. И желание сделать.

— У мэнэ в казино есть адын исполнитель. Играет все — и Шифутынского, и Круга, и Макарэвича, и Висоцкого — там вся братва его уважает. Золотом, канэшно, ему путь нэ устилают, но живет же музыкант …
— Ну, я попробую что-нибудь сделать …

Рустам подошел к нему вплотную, иронично глядя из-под полей своей шляпы.

— Ты нэ пробуй, малчик. Ты — дэлай. И тогда тэбэ воздастца.

— 7 —

***
А это опять я. То есть — Макс. Наверное, я вам уже успел надоесть, но это, как говорится, не мои проблемы. Не мои. Я тут в курсе всех дел.

Так вот, о чем это я … Короче, дела наши хорошие. Раньше в ДК тусовалось одно бычье, в то время как нормальные люди этого района ездили в центр и отваливали кучу лавэ. Ну, вы знаете, о ком я — эти бритые придурки в кожаных куртках и спортивных штанах. Самое дурацкое сочетание одежды, не правда ли? Блин, опять меня с мысли сбило. Короче, приезжали сюды эти быки, жрали водку и дрались. И чисто девчонок снимали. Малолеток.

А теперь все по-другому. Тут, конечно, мы все постарались — и Тема, и Вовка, и все. Но больше всех Арлекино пахал. Я даже одно время думал, что у него крыша съехала. Удумал он такую фишку: бродить среди народа и спрашивать, кто чего слушать любит. И все это в специальный блокнотик строчил — я сам лично это видел. Список получился, надо сказать, невсебенный. Разное там было: и попса, и рок, и блатняк, и еще черти что. Четыре листа мелкого почерка (а парень он грамотный, и пишет аккуратно).

А потом взял Пахан несколько кассет, и все эти песни переписал себе. Недели три вообще не выступал — он так и сказал Рустаму — мол, у меня творческий поиск, просьба не доставать. Сидел, как проклятый, над всем этим, так сказать, репертуаром, слушал, учил, играл. Рустик у нас мужик понимающий — чего не скажешь, все поймет. А чо? Нам хорошо — его доля капала нам.

Но потом, блин, такая заваруха началась — вышел он на сцену и говорит — мол, чего хотите слушать? Все знаю … И правда — какую песню не спросишь, все знает, рыжий черт. И поет. Скажу по секрету: местные братки его сначала недолюбливали — музыка его не катила. Но после того, когда он им почти всего Круга спел, братва его так зауважала — прям охренеть, как. Да и не только братва. Есть группа такая отстойная — «Аленушки Inc» называется. Лебединый пух, холода, январь, трали-вали и все такое. Так он пел и их. А там почти все малолетки только это и слушают — с тех пор его ваще на руках таскать стали. В натуре, блин.

Он еще с ударником теперь много выступает. И много репетирует. Так вот однажды он как замочил песенку «Блэра» — и все пацаны его зауважали. Главное, так похоже получилось — офигеть просто. Полный YAHOO.

Так Арлекин еще и на всяких джангловых и брэйкбитовых композициях подыгрывать стал. Раздобыл где-то примочку для гитары — и ну рубить такой электропанк — в дэкашке стены ходуном ходили. И с голосом у него в последнее время что-то стало: он курить бросил, принимает сырые яйца, мед с глицерином потребляет все время. Говорит, для голоса полезно. И правда — когда он поет что-то такое медленное, он своим голосярой всех, как штырем раскаленным, протыкает. Нехило? Но ведь это ж еще не все. Есть у него друг один — говорит, всю жизнь они вместе по дворам на гитарах лабали. Соло-гитарист. Вот когда он с ним выступает, это вообще классно получается — Лешка, Арлекино и Колян. Плохо только, что Леха не всегда приходит. Времени у него нет, мол. Но ничего. У них все получится. Уж у Пашки — точно.

***

[Вторник, ноябрь, 11:25 . ДК «Юность», подсобное помещение за сценой]

— Так, Колян, а теперь всю песню сначала.
— Так вроде бы все нормально, никаких сбоев, — удивился Леша.

Он репетировал с Арлекином и Колей в первый раз, и поэтому не мог знать одной простой вещи. Паша всегда работал на износ.

Кстати, о Леше. Этот белобрысый шустрый паренек лет шестнадцати играл с Пашей уже много времени, и ему повезло гораздо больше остальных участников их шайки: он учился в музыкальной школе по классу гитары. Но, как и большинство подростков, он был немного ленив.

— Закрепить, — объяснил Арлекин. — Каждый уважающий себя музыкант знает это.

Коля глубокомысленно молчал, сидя за бастионом барабанов. Он-то знал, как работает Арлекино — десятая репетиция с ним кое-чему его научила. Работать. Пахать, не покладая своих худых рук, до упора, до полного изнеможения. А вот Леша пока что этого не понимал, и упорно халтурил. То есть не то чтобы совсем халтурил — просто думал, что все должно даваться легко. И был неправ.

Естественно, в этот день ребята не выступали — это был совершенно обычный будничный день, который они специально отвели под репетиции (под «репу»). Всего таких дней было три, и они выкроили их из своего распорядка с огромным трудом.

— Поехали, Леха. Будешь лажаться — толпа тебя сожрет.

Они репетировали уже четвертый час. Всего предполагалось восемь часов, не считая перерыва на обед. Четыре — в каморке, еще четыре — на сцене. Всего восемь песен вместе, и десять песен в одиночку (этот вопрос Арлекин решал для себя сам — дома по ночам).

Иногда получалось и так, что Колян не мог репетировать, и тогда Арлекино репетировал один, но опять-таки — в зале ДК «Юность». Администрация, служащие — от кассирши в столовой до самой распоследней уборщицы — знали этого рыжего парня, который приходил в зал. И пел там. И играл. Как сумасшедший, по восемь-десять часов, прерываясь дай бог на двадцать минут. На двадцать минут …

Но сейчас вся команда была в сборе, и все в их маленькой компании проникались боевым духом Пашки, его несгибаемым желанием сыграть хорошо. Нет, не просто хорошо — отлично, лучше всех.

— Колян, вот в этом месте ты слегка опоздал. Еще пару раз сыграем — и уже можно «Вечную молодость» репетировать.
— Паша, у меня руки затекли, палочки из рук вываливаются …

Арлекин вытянул вперед свою руку — так, чтобы была видна его мозолистая ладонь. На кончиках пальцев почти не было живого места — кожа была содрана почти до мяса, а по всей ладони проходил красный след — след от грифа.

Коля только сжал зубы и начал играть с утроенной силой. Определенно Паша всем своим видом (и делом) придавал сил. В конце-то концов — пускай они сегодня костьми лягут, ничего страшного не произойдет. Ну, самое большее — будут болеть руки. Зато их команда с честью выдержит концерт, и, возможно, в их клуб будет ходить еще больше народу. А это значит — больше денег. Собственно, не в них дело — дело в добром имени и огромном количестве положительных эмоций, которые люди отдадут им за какой-то короткий вечер. Разве не стоило ради этого попотеть?

— Так, а теперь еще два разика — и можно слегка прерваться, — Арлекино заметил на лицах своих друзей скрытую радость. — Но только в том случае, если не лажанетесь, пацаны …
— Ну ты просто зверюга, — отозвался Леша. — Кабан.
— А я знаю. Music non stop, дружок.

В этот день они довольно долго репетировали …

***

[Суббота, седьмое ноября, 21:00. ДК «Юность». Сцена]

Арлекино выступал в своем обычном облачении — черная борцовка и белоснежное трико. Оно фосфорецировало в ультрафиолете ламп. Паша ждал своего часа — а он должен был наступить через пять минут.

Рядышком сидели Леша и Колян. Они пока не выступали, но по-дружески переживали за своего атамана. Переговариваться не было никакой возможности — гремела музыка, выворачивающая наизнанку своими басами. Тут не то что говорить — кричать было бесполезно.

Арлекино неторопливо подошел к Максу, сидевшему за пультом. Он делал это нарочито небрежно, но в каждом его движении чувствовалось такое напряжение — Пашке можно было только посочуствовать. И неудивительно, он приготовил людям большой сюрприз. И не знал, как они на него отреагируют.

— Ну что, Арлекино, твой выход, — проорал Максим сквозь шум. — Не подведи нас.
— А что, когда-то такое было?
— Только тогда, когда тебя не было …
— Я врубаю канал с твоим микрофоном! Гитара подключена! Поехали! — крикнул Тарзан.

Твердой походкой Паша направился к стойке. Все переживания — потом.

Визг перегрузки.

— НАРОД, АРЛЕКИНО ВЫСТУПАЕТ, — объявил Макс. — У НЕГО ДЛЯ ВАС ЕСТЬ КОЕ-ЧТО ОСОБЕННОЕ.
— Поехали! — крикнул кто-то.

В этот момент Арлекино включил микрофон у себя.

— РАЗ, РАЗ. ЗДРАСЬТЕ НАФИГ. ЛЮДИ, МНЕ НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ!!!
— Для тебя — все, что угодно! — прокричал какой-то браток. Он в Пашке души не чаял. Всегда ставил ему пиво и поесть.
— ТОГДА ПОВТОРЯЙТЕ ЗА МНОЙ, ЛЮДИ ДОБРЫЕ. ДИДЖЕИ, ВАША ПОДДЕРЖКА!!!…

Тут Арлекино два раза топнул ногами и хлопнул в ладоши. Методично и ровно. Получилось нечто вроде БУМ-БУМ-БАХ.

БУМ-БУМ-БАХ.
БУМ-БУМ-БАХ.

Как по команде, к нему присоединились Леха, Колян, Макс, Гнус и Артем. Бумбумбахи теперь зазвучали раз в пять сильнее.

БУМ-БУМ-БАХ.
БУМ-БУМ-БАХ.
БУМ-БУМ-БАХ.

Тут до обалдевших подростков дошло. Вскоре весь зал зашелся в безумном бумбумбахе.

БУМ-БУМ-БАХ.
БУМ-БУМ-БАХ.
БУМ-БУМ-БАХ.

И в этот момент Арлекино запел, придерживая струны ладонью:

Buddy you’re a boy make a big noise
Playin’ in the street gonna be a big man some day
You got mud on yo’ face
You big disgrace
Kickin’ your can all over the place
Singin’
WE WILL WE WILL ROCK YOU!
ПОДПЕВАЙТЕ, ПАЦАНЫ!
WE WILL WE WILL ROCK YOU!
ПОМОГАЙТЕ, ДЕВЧОНКИ!

Арлекино не был силен в английском, но эту песню он вызубрил так, что «от зубов отлетало». И было ради чего. Топот шестисот ног слышали в буфете. Там звенела посуда. Впрочем, не в посуде дело. Зал завелся так, как никогда до этого не заводился.

Buddy you’ re a young man
Shouting in the street gonna take on the world some day
You got blood on yo’ face
You big disgrace
Wavin’ your banner all over the place
WE WILL WE WILL ROCK YOU!!!
WE WILL WE WILL ROCK YOU!!!

Сумасшествию не было предела. Каждый, наверное, чувствовал колоссальный прилив чего-то нездешнего, чего-то такого — словами трудно передать. И неудивительно — ведь на сцене стоял Арлекино. Не зря ему придумали эту кличку, не зря … Да, было время, когда бездушные и безразличные дискотеки привлекали подростков своими заманчивыми заграничными ритмами и огнями лазеров. Было. Но техничная, богатая басами и вышибающими ритмами «музыка» не могла дать им самого главного — жизни. А Арлекино пел и выплескивал себя навстречу залу, наперекор всему — братве, легкомысленным малолеткам и не менее легкомысленным ребятам лет шестнадцати. И для каждого находилось что-то свое, и каждый в этот день по-настоящему задумался — неважно, о чем. Главное, что Пашка посеял это зерно.

Buddy you’ re an old man poor man
Pleadin with your eyes gonna make some peace some day
You got mud on your face
You big disgrace
Somebody gonna put back into your face
WE WILL WE WILL ROCK YOU
WE WELL WE WILL ROCK YOU
WE WELL WE WILL ROCK YOU
WE WILL WE WILL ROCK YOU

Соло на гитаре далось ему нелегко — пару раз он даже ошибся. Не очень сильно. Не настолько, чтобы это было заметно всем.

Арлекино долго и упорно готовился к этому выходу, насиловал себя и членов своей команды. Но больше других, конечно же, себя — перед выступлением Паша не спал три ночи, заучивая текст и свои соло-партии.

WE WILL ROCK YOU!
I WILL ROCK ALL!

Когда он спускался со сцены, его шатало. Частично от того, что он только что отдался всему залу до конца. Больше, конечно же, от того, что перед выходом просто перенервничал. А впереди было еще несколько песен, причем вместе с командой.

— Пахан, ну ты дал … — Макс обнял его. — Просто нет слов.

Арлекино будто бы и не замечал его. И неудивительно.

— Как будто бы только что сто тонн поднял.

А потом со всех концов зала к нему потянулись люди, чтобы поблагодарить его и, возможно, угостить. Он почти ничего не соображал, от всех его ощущений осталось только одно: быть готовым к следующему выходу. Некий стержень, не позволявший ему просто рухнуть в начале пути.

— Паша … — Таня была рядом. Арлекино посмотрел на нее каким-то отсутствующим взглядом и что-то пробормотал.
— Что? — как всегда, она перекрикивала рев басовых колонок.
— Улица, говорю. Пойдем, выйдем …

Это было хорошей идеей. Ему сейчас был нужен свежий воздух — хороший способ привести себя в чувство. Благо, была осень — почти самый конец.

Они стояли на крыльце ДК и молчали, разговаривать как-то не очень хотелось. Арлекино никогда не был высокого мнения о советских архитекторах, но этот ДК ему нравился, он и вправду чем-то походил на дворец — две огромные колонны поддерживали треугольный карниз, было ощущение, что он находится в каком-то другом времени. По мрамору ступеней стекала дождевая вода.

— Паша …
— Ну чего? — он устало посмотрел на нее.
— Ты отлично выступил. Может, обнимешь, или как?

Паша словно очнулся.

— Ох … извини. Конечно.

Арлекино устало улыбнулся. «Доигрался, блин».

— Тебе надо отдыхать. Кстати, как это?
— Как — что? — не понял он.
— Когда триста человек сходят от тебя с ума?
— Ну, не триста, а двести восемьдесят восемь. У Бига записано …
— Неважно …
— Знаешь, это сложно объяснить. Как бы это, чтобы попонятнее … как будто бы летишь. И одновременно тащишь за собой тонну кирпичей. И трахаешься … все сразу.

Таня скривила губки и сморщила носик. Вероятно, ей не понравилось слово «трахаешься».

— А по-другому я это объяснить не могу, Танюша. Словарного запаса не хватает.
— У меня завалялся дома один словарь. Хочешь, принесу?..
— Да у меня самого словарей до кучи, — Арлекино засмеялся. Хороший признак. — Просто есть такие штуки, которые словами не передать. Вот, — добавил он важно.
— Советы от восходящей звезды по кличке Арлекино, — Таня засмеялась.

Неожиданно к ним подбежал кто-то мокрый. При ближайшем рассмотрении этим «кто-то» оказался Макс.

— Тебя где мотает, Пахан?! Через три минуты тебе выступать, почтенная публика ждет, черт возьми!!!

Взгляд Макса неожиданно уперся вТаню. Он и тут не растерялся:

— Прости, ради бога. Первым делом мы испортим самолеты.

Они немедленно, почти что бегом пошли в зал.

— Там такое творится, Пахан! Все тебя хотят! Колян и Леха уж и не знают, где тебя искать! А он что делает? Под дождичком с Танюшей свежим воздухом дышит … Арлекин ты хренов …

***
В зале как будто ничего не изменилось. Как всегда, там творилось черти что. Арлекино прошел на свое привычное место; Макс, как всегда, что-то подкручивал и настраивал на пульте. Специально для него. Паша доверял свой звук только двум людям: Максу и Тарзану. Иногда — Гнусу.

Леша с Коляном ждали. На своих местах: Коля — за ударной установкой (нервно перебирая палочки), Леша — в наушниках и с гитарой в руках (точно так же нервно теребя струны). Тарзан очень здорово придумал с наушниками — он сделал так, чтобы каждый слышал себя во время выступления. Для Арлекино же сделал особые, с выводом на микрофон (сам Паша очень долго отнекивался — мол, «с этими лопухами я на мамонта похож»). Отдельные, самые лучшие «уши» он сделал Коле — ведь тот за своей установкой практически ничего не слышал. Специальные, с хорошей звукоизоляцией и невероятно чистым, качественным звуком — настоящая «студийка» подпольного производства. Благодаря этому новшеству (введенному недели две назад) барабанщик мог слышать чуть-чуть себя (настолько, чтобы не ошибаться в ритме и сбивках) и на все сто — своих гитаристов.

Ребят «посадили» на специальный микшер — гораздо лучше диджейского. «Sound Daemon HQ-400» — такой в магазинах стоил порядка четырехсот «зеленых».

— Ну что, мужики, готовы?
— Всегда готовы.
— Тогда поехали …

Они выступали. Паша помнил один хороший совет, который дал ему один клавишник. Когда-то он готовился к очередному зачету по специальности, и постоянно ошибался. Нет, когда он репетировал с ним тихими вечерами в музыкальной школе, все было хорошо. Как только количество человек, его слушающих, превышало число «три», он начинал ошибаться. И ничего не мог с этим поделать. Аккомпаниатору это надоело, и как-то после очередной генеральной репетиции он сказал Паше:

— Техника у тебя хорошая, только вот ошибаешься ты при людях.
— А что делать-то? — спрашивал Паша (который еще не стал Арлекином).
— Все очень просто. Никогда не смотри на лица. Смотри в потолок, на стену, куда угодно — только не смотри на них. Они тебя постоянно будут отвлекать.

Поскольку клавишник он был немолодой и слыл мастером своего дела, то Паша прислушался к его словам. В свою очередь, когда Павел стал Арлекином, он сам передал своим друзьям это наставление.

Выступление прошло без сучка и задоринки. Без ошибок. То, что они играли, не было песней в полном смысле этого слова. Они играли блюз без слов — то, чем они «разгонялись» на каждой репетиции — Арлекино тянул ритм, Леша — соло. Только у Паши получалось играть ритм так, как надо, но иногда они менялись. Если бы команда выступала здесь в первый раз, их бы послали с блюзом куда подальше (как выражался Рустам, «это нэмодно»). Но после того, что Арлекино сделал с самого начала, они могли играть все, что душе угодно. Толпа с удовольствием проглатывала все, что они играли, жадно ловя каждый аккорд, каждый пассаж. Про себя Паша называл это «воспитательной работой». Ну сколько можно слушать бред, которым запад в последнее время пичкал подростков? Арлекино решил положить этому конец. Хотя бы попробовать. «ИДЕЯ ФИКС», как сказал бы кто-нибудь мудрый. Хоть Паша и не был силен в английском, но он четко помнил: «fix» означает «чинить». Вот он и чинил. Но не надо думать, что он каким-то образом себя возвышал (хотя какая-то милионная доля того чувства была). Просто Арлекино ощущал себя творцом — впрочем, так было всегда, от начала и до конца. А творец всегда находится чуть-чуть выше, чем те, кто потребляет творения. Ненамного, но все-таки …

***

[Воскреcенье, восьмое ноября, 7:32. ДК «Юность»]

Оно было глухим, опухшим, усталым и довольным. Нормальные люди в это время только начинают просыпаться, а ребята — Тарзан, Макс, Гнус и Ромка (Биг отмазался и уехал еще в одиннадцать вечера) только собирались засыпать. Хотя спать-то уже особо не хотелось. Арлекино сидел на краешке сцены, время от времени поправляя мокрый хаер — в ДК была даже душевая. А принять душ после длинной и трудной ночи — первое дело. Рядышком сидели Леша и Коля. Танюша уехала вместе с Бигом — он и вызвался ее проводить. Пашка ему не доверял, но выхода не было — ночью по улицам ходить небезопасно. Особенно таким красавицам, как Танюша. Особенно — в районе «Теплого стана».

— Макс … что ты будешь делать, когда приедешь домой?
— То же, что и ты, Пашка — спать. А что?
— Да я название для группы придумал. Даже два …

Тут Леша и Коля разом повернули к нему опухшие лица.

— Вариант первый — это «Самодельное виски».
— Прикольно. Только это больше подходит для блюзовой команды. А мы все время какую-то хрень играем, — отозвался Леша.
— А вариант второй — «Идея Fix». Вот.
— Хмм … «Fix» значит «чинить», да? — поинтересовался Макс.
— Ага. Ну тут, типа, идея такая: мы играем просто живую музыку, дабы отучить детишек от неживой.
— Только, по ходу, тут еще одно значение. Это словосочетание обозначает крайне навязчивую мысль. Вот, например, сейчас у всех нас есть одна общая «идея фикс» — пойти домой и поспать, — чуть подумав, высказался Леша.
— А вообще оба названия классные. Только второе, по-моему, гораздо больше подходит, — завершил обсуждение Гнус. — С таким названием вам уже можно соваться на нормальную сцену.
— Пока рано, — парировал Арлекино. — У нас репертуара нет — одна чужая музыка. К тому же, мы не профи — Колька после пятого захода еле держит палочки, я лажаюсь почти каждый раз, Леха нервничает. Фигня полная …
— Зато у вас есть база, — возразил Тарзан. — И есть желание работать.

Тут он немного помолчал и добавил:

— Знаешь, мне еще дед давно говорил — все приходит вовремя и не просто так. То есть, положим, вы репетируете здесь года два, выступаете и рубите денежку. Поднимаете ваш профессиональный уровень … а потом — опа — приходит парень и говорит: «Народ, у меня есть песни, но я не могу петь — может, придумаем что-нибудь вместе?» Ты об этом не думал?
— Думал, вообще-то. Но только когда?…
— Я думаю, когда вы созреете, — тут Тарзан чихнул. — Я просто одно время увлекался историями групп — были случаи, когда мужики и в тридцать лет собиралис ансамбли. И все получалось. Так что хвост пистолетом, понял?
— Да понял я, понял.

— 8 —

***
Здорово, народ. А это снова я, Макс. Буду вам про новости наши рассказывать — должен же кто-то это делать. Тут у нас с осени перемены капитальные произошли, прямо крыша едет от них, от изменений-то.

Начнем с того, что теперь без нас никакая вечеринка, ни один нормальный праздник не обходится. Да, забыл сказать: «без нас» — это значит без меня, Вовки с Гнусом и Артемика. Пашка тоже, само собой. Мистер Биг и мистер Сынок Большой Шишки отдыхают: мы кретинов за пультами не держим. Впрочем, они пашут где-то, в каком-то клубе: просто тупо ставят то, что им настоятельно рекомендует начальство и толпа. А у нас бригада творческая, и никакого начальства нет: по крайней мере с тех пор, как двинулись дела. Наверное, так всегда бывает — когда ни хрена не можешь, над тобой всегда кто-то начальствует. А когда все делаешь круто — ты сам себе голова.

Вот и у нас каждый сам себе голова, только мы вместе. Если вы понимаете, о чем я, ребятки. Работаем гладко, без сбоев — как диджеи, так и «Идея Fix». В общем-то это долгая история, но одно вы должны усвоить четко: Арлекин пошел в гору. Столько народу собирается в ДК его послушать — страсть как много. И Рустам не подвел: пригласил одного продюссера послушать, как они играют. Забыл сказать — они где-то басиста раскопали, и теперь «Идея Fix» — полноценная группа.

В общем, музыка этому дяденьке понравилась, хоть они играли не свое. Его зовут Вячеслав Владимирович Печерников. Может быть, вам это ни о чем не говорит (как, впрочем, и мне пару недель назад). Но на самом деле это очень крутой мэн. Да. Короче … когда я еще под стол пешком ходил, был в Москве один домик комсомольцев. Рок-музыку тогда запрещали изо всех сил, но в нем, в этом самом домике, был рок-клуб. А заправлял там Вячеслав Владимирович. Через него прошли такие группы как «Лево руля», «Банка-банка», «Динамит». Янка Гарбузарова туда тоже частенько наведывалась (сильно наглая была, и он ее оттудова попер). Понятно, да?

О шоу-бизнесе этот человек знает очень многое. Практически — все. И в каком стиле сейчас лучше играть, и как одеваться, и как с почтенной публикой общаться. Нету такой песни, которую он не знал бы — ориентируется во всем так, как будто бы он был фанатом всех групп одновременно. И такой дядька прикольный, сил моих нет. Всегда находит общий язык с молодежью, так сказать. Как сейчас помню: Пашка, Леха и Колян репетировали в зале, и тут он с Рустамом подкатывает. Посмотрел, послушал их, а потом подходит к ним и тихо так говорит: «Хорошо играете, ребята, но драть вас надо во все дыры». Прям так и сказал, честное слово. С тех пор репетирует вместе с ними раз в неделю — вроде наставника, что ли. Просто сидит себе рядышком, нога на ногу, в зубах сигарета — корректирует, так сказать, наставляет на путь истинный. Иногда им помогает по части клавиш.

Это ближе к зиме случилось, а через недельку уже и новый год, между прочим. Задумали ребята что-то сыграть, пока отмалчиваются … ну ничего. Я-то знаю, что будет клево, а теперь еще и с этим дяденькой … Кстати, когда дядя Слава услышал Пашкину кликуху, он только головой покачал — типа, детский сад. Да что ж тут поделаешь …

Кстати, по нему не скажешь, что он такой уж продвинутый продюссер. Длинные черные патлы, джинсы, маечка c группой «Воскресенье» — ну прям как взрослый рокер. Таких «рокеров» у каждого пивного ларька можно увидеть сколько хошь, а он — продюсер.

Чё, не верите? А ну вас на фиг. Вот посмотрим, что на новый год Арлекино устроит — тогда поверите. Обязательно поверите. Или я — не диджей …

***

[Четверг, последние числа декабря, 17:00. ДК «Юность»]

— Рудька, ну какого черта ты опять басишь не в долю? — недовольно произнес дядя Слава. — Ребята уже шестой раз из-за тебя начинают …

Басист только насупился. Обидно. Бас — не ритм: нужно умение. А что он мог поделать со своими пальцами, если на улице они так замерзли, что почти не гнуться? А басист он нормальный: на Соколе в рок-клубе Рудольф нарасхват. И неважно, что ему всего четырнадцать — многие двадцатилетние дурни советовались с ним. А он, Рудольф Агаларович, их учит. Учил, вернее — сейчас он в «Идее Fix», и вряд ли уйдет.

— Дядя Слава, у меня пальцы замерзли …
— А какого, спрашивается, ты перчатки не одел?! — он рассердился. — Твои руки, парень, почти самые главные в группе …

Рудя молчал. Кричит зря, а говорит правильно.

— Ладно, — смягчился Печерников, — пока посиди и погрей ручки, а я тебя заменю.

Парнишка посмотрел на него с какой-то недоверчивой благодарностью.

— Но только недолго, старик. И на полчасика попозже все уйдут: в следующий раз будешь брать перчатки. А будь ты в нормальном коллективе, тебе бы музыканты по башке настучали: из-за базы.

Рудя понимал. Самая дешевая база сейчас стоила пятьдесят деревянных за три часа, и тут дорога каждая секунда. Он пришел к «фиксам» совсем недавно, и то — после обстоятельной проверки. Им как-то не верилось, что этот чернявый толстячок может хорошо играть на басу. Они чуть не подняли его на смех, когда он подошел к ним после концерта и спросил, нужен ли им басист.

Тогда он в упор посмотрел на Арлекино и попросил его подключить бас. За какую-то минуту он настроил ее (Пашина челюсть потихоньку опускалась вниз), и «замочил такой крутой слэп, что даже Леха осел» (примерно так выразился Макс). А слэпом, между прочим, дано играть не каждому начинающему басисту. При всем при том, что ему всего-навсего четырнадцать. И бас — безладовый. Даже Вячеслав Владимирович играл на басу с ладами. Впрочем, не только на нем — Печерников был замечательным клавишником, мог в случае чего и на ритме посидеть, и солячок подыграть. Одним словом — продюссер.

— Братцы, поднажмите! Через четыре дня — Новый год.

Понятное дело. Легко сказать — «поднажмите». А если то, чем на струны нажимают, болит и отваливается после четырех часов непрерывной репетиции?

— Ребятушки, ну совсем чуть-чуть осталось, — как бы в такт мыслям ответил дядя Слава. — Зато как народ порадуется, и денег будет чуть больше, да?

Подборку песен он составил весьма оригинальную. И быстрые, и медленные, и душевно-ностальгические. Складывалось впечатление, что контингент менялся — их иногда навещали ребята, которых и на дискотеках-то не бывает. То есть, их репертуар не ограничивался блатняком и сопливыми любовными хитами. Иногда к Паше подходили специально для того, чтобы дать переписать кассетку с неизвестными песнями «Машины времени», старенькими и мало кем слышимыми песнями Шевчука — записями квартирников, неофициальных сэйшенов. Впрочем, у Печерникова этого добра тоже хватало, и в воспитательном порядке он прокручивал свои собственные записи тридцатилетней давности: «фиксы» играли и это тоже. Нравилось многим.

Этот человек установил свои правила — наиболее подходящие для молоденькой группы. «Правила цирка» — так ребята называли промеж себя то, что творилось в ДК три раза в неделю. Как известно, цирковой артист только тогда будет считать свой номер готовым, когда сто раз повторит его без ошибки. На репетициях творилось то же самое. Конечно, по сто раз они одну и ту же песню не «мурыжили», но раз шесть репертуар прогоняли. Почти без ошибок. Когда сбивались, повторяли песню раз пять — чтоб неповадно было. Вячеслав Владимирович говорил, что только так и можно стать хорошей группой, достойной своего имени. У Арлекино саднило в горле, у ребят отваливались руки, но все они настойчиво шли вперед, успевая еще и учиться. Каждый на своем месте …

Печерников сейчас напоминал какую-то странную ушастую птицу, сидя за микшером в своих студийных наушниках. На его горбоносом лице отражался каждый аккорд, каждый удар, каждая басовая партия. Тонкие руки с невероятно желтыми пальцами бегали по ручкам настройки каналов — во время игры он постоянно менял параметры звуковых каналов, благодаря чему запись действительно напоминала студийную. В уголке рта обычно торчала сигарета, но Рудольф не курил — и все дружно решили не портить ему здоровье. Но дядя Слава время от времени периодически передергивал губами, как бы перемещая несуществующую сигарету из одного уголка рта в другой.

— Ладно, ребята, еще десять минут — и мы свободны.

Он говорил — «мы». Арлекино понимал, что под этим словом что-то крылось, какой-то необычный поворот событий … но какой — он не знал. Понятно было лишь одно: этот человек работает с ними не просто так.

Спустя примерно полчаса все инструменты отправились по чехлам. Провода свернулись в мотки, комбики — отключены и спрятаны, микшеры — спрятаны еще дальше. Дядя Слава чинно восседал на полуразваленном стуле и пыхтел своим извечным «Аполлоном». По счастливому совпадению, он жил в двух шагах от дома Арлекино. Рудольф быстренько убежал домой (он жил в Домодедово — достаточно далеко), в каморке остались только Паша, Коля и Вячеслав с Алексеем. Они частенько сидели вот так вот, вместе, и говорили.

— Дядь Слав, вот ты объясни мне: как же безголосые все-таки прорываются на сцены?
— Странный вопрос. Их раскручивают.
— Но ведь ни голоса, ни слуха — а отчего же всех так прет?

Он слегка задумался, затем затушил сигарету в банке из-под кофе.

— Ребята, а вы никогда не слышали об англосаксонской мульке?
— Вообще-то нет, — отозвался Коля. — А что это такое?
— Такое устройство … вернее, легенда о нем. Старожилы говорят, что обычно это используется при записи разного рода никчемушных. Впрочем, этой штукой частенько и профессионалы пользуются.
— А в чем фишка-то? — не понял Леха. — Чего эта мулька делает?
— Примочка пишет на гармонический ряд мелодии дополнительную частоту, и тем самым действует на подсознательном уровне. Чем музыка проще, тем лучше. Я сам ни разу не видел, но много раз пытался понять, какого черта у меня в голове целую неделю крутились куски песен «Аленушки Inc». После их концерта. Специально ходил, понимаешь?
— Вот те раз … а я думал — все слушатели такие тупые, — высказал наболевшее Паша.
— Тупо — так говорить, дружок. Кто у нас слушает безголосых? Подростки в основном. У них есть комплексы — по поводу одежды, внешности и друг друга. А симпатичные ребята со сцены негласно диктуют им, во что одеваться, как говорить, что слушать. Последние получают свою денежку, первые — иллюзию о прекрасном вечере. Надеюсь, про твои ощущения при взгляде на загаженый танцпол мне рассказывать не нужно. Плюс цветомузыка. Плюс пиротехника. Если англосаксонская мулька существует на самом деле — ее вовсю используют, а на концертах полным-полно статистов.
— То есть? — не понял Коля.
— А то и есть. Много девочек и мальчиков, которые за деньги будут кричать от радости, хлопать в ладоши и визжать от восторга. Таким образом они заводят остальных. Пусть даже на сцене лежит куча дерьма. Используется очень дорогая, очень специализированная аппаратура, благодаря которой фальшивые шептуны превращаются в прекрасных певцов.
— Хм … а почему бы им не подбирать голосистых и талантливых ребят? — удивился Паша.
— Ты как будто бы вчера родился, сынок. По двум причинам: во-первых, блат. Слыхал о Кристине Арбалейте, да? — тут дядя Слава недобро ухмыльнулся.
— У-у-у, такое убожество!!! — воскликнул Леха. — Даром что дочка Эллочки, блин!
— Вот. Это сынки и дочки знаменитостей. Или группа «Лицедей» — тоже слыхали, небось?
— Так вроде они неплохо играют. Я же своими ушами слышал …

Тут дядя Слава расхохотался так, что чуть не упал со стула.

— Ага. Под фанеру. Ты видел когда-нибудь хоть один их концерт?
— Я видал, — отозвался Коля. — А что?
— Ты обратил внимание на их руки? Наверняка нет.
— Да, у них есть кое-что поинтереснее рук, — тут пришел черед смеяться Паше.
— Так вот. Арлекино, елки-палки, ты же прекрасно знаешь: чтобы тянуть соло на электрогитаре, нужно это делать аккуратно. А ты видал, как они вчетвером лупят по струнам гитар? А вот я — я видал. Без дураков.
— Ну и что, может быть, у них навороченные гитары … — высказался барабанщик.
— Хорошо. Тогда, может быть, ты мне объяснишь, каким образом они играют на электрооборудовании без проводов? Без выводов? Без микшера?
— Разве с радиомикрофонами фишка не катит? Такие вроде есть …
— Правильно. Но, черт возьми, только не с гитарами. Не со звукоснимателями. Видишь ли — профессионалы работают с проводами. Проверено временем. А на отпрыска Макаренко пашут так называемые подпольные музыканты.
— А это что еще за явление?
— Эхх … это ребята вроде вас. Только играют они получше — настоящие профессионалы, которые пишут им фанеру. А потом девочки под нее дают концерт. И я склонен также полагать, что и с вокалом у них так же. По-моему, за них кто-то поет. А они, симпатичные грудастые ковбоечки-рокерши, стригут купоны. Точнее, не они, а Макар.
— А какая вторая причина? — поинтересовался Арлекино.
— Ха, настоящий шиз никогда не потеряет нить разговора … а вторая причина заключается в том, что талантливые ребята рано или поздно становятся самостоятельными. А это невыгодно — гораздо лучше иметь при себе команду марионеток, которые ходят по струнке. Так-то, парни, так-то …

Внезапно Коля как-то погрустнел. Он и так всегда был серьезный, а сейчас напоминал грозовую тучу.

— Вячеслав Владимирович, а как же мы?
— Вы? Да, это хороший вопрос. Небось, тоже хотите, чтобы вас раскрутили?
— Ну, в общем-то — да. А что, разве это плохо? — поинтересовался Арлекино.
Забудь. Как только музыкант начинает думать о том, как бы ему заработать денег — повторяю, если бабки цель, а не средство — творческий человек в нем дохнет. Появляется торгаш, который готов петь все, лишь бы заработать. И так везде, музыка — лишь пример.
— Значит, в лучшем случае …
— Дружок, ты не перебирай варианты, а вкалывай. Вкалывай. Здесь не бог весть какая дыра, но вы сделаете из нее хороший клуб, куда будут ходить хорошие люди. Вы еще и этих детишек воспитаете — главное, старайтесь. А я вам помогу.
— Значит, мы все-таки годимся?..
— Вы хорошие ребята. Но, мальчики, надо стараться. Вы хорошие ученики, а я просто старый никчемный горе-музыкант. Играть мне где только не приходилось: и в вонючей пивнушке, и в парках, и на Арбате. Сам группы воспитывал. Во времена застоя меня били резиновыми дубинками менты за рок’н’ролл. Выводили на ковер, костили при всем честном народе … и что я получил взамен? Пробитую печень и расстроенное фоно? Нет. Должен же я что-то делать? Таким, как я, пенсию не платят …

Леша решил подвести итог разговора — во-первых, хотелось домой, во-вторых — было поздно.

— Так мы вместе, я так понял?
— Не сомневайся. Я с удовольствием буду вашим штурманом в этом говенном мире звезд …

— 9 —

***

[Воскреcенье. Тридцать первое декабря. ДК «Юность», полдень]

В этот день все нормальные люди сидели дома, готовясь к празднику. Хозяйки строгали салаты и ставили мясо в духовки, мужья носились по рынкам в поисках апельсинов, мандаринов и прочей новогодней снеди. Но это касается только нормальных людей.

Потому что помимо большинства, существует слегка сумасшедшее меньшинство, без которого не обходится ни один праздник. В то время, когда нормальные люди развлекаются и пьют шампанское, это самое меньшинство работает, не покладая рук.

***
— Тарзан, как там с аппаратурой?
— Порядок. Можешь тестировать …

В тот же момент из колонок послышался нечленораздельный хрип — такой обычно бывает, когда кто-то неправильно выставляет контакты.

— Ну и какой гомодрил это сделал? — рассердился Тарзан. — И это перед самой главной вечеринкой!
— Успокойся, не кричи …
— Тебе хорошо говорить, гитарист. А мне опять лезть в эту бандуру …

Для того, чтобы правильно выставить контакты, Вовке приходилось залезать в очень узкое и пыльное пространство басовой колонки. Процедура неприятная и порой даже опасная — особенно тогда, когда по каналу идет музыка (как всегда, Макс забыл ее отключить). Как только провода коснулись «своих» контактов, басовая колонка стала издавать душераздирающие звуки. Тарзан от неожиданности подскочил и ударился о фанерный верх корпуса.

— Блин, Макс … — простононал он. — Когда-нибудь ты сам туда полезешь!
— Ну, прости, — обиженно отозвался Макс. — Просто там с компа еще шел сигнал.
— Прощаю. Арлекино, как там с елочкой? — тут ему пришлось крикнуть.
— Еще пару гирлянд проверю — и будет полный порядок, — отозвался Паша откуда-то сверху. Новогодняя елка стояла посреди зала, огромная и нарядная. Метров восемь в высоту. Вся группа (и дядя Слава в том числе) украшали ее.
— Неблагодарное это дело — наряжать елки во дворцах культуры, — задумчиво произнес продюсер. — Сколько не наряжал — половину игрушек разбивали.
— Не знаю, по-моему, это просто здорово. Мне всегда нравилось наряжать елки, — отозвался Коля откуда-то снизу.
— Вот и будешь сегодня Дедом Морозом, — парировал Рудольф.
— Да не умею я! Вот на барабанчиках постучать — это самое оно. Клевый дед из Макса получится.
— А че сразу Макс?! — обиженно отозвался диджей. — Музыку-то кто будет крутить?!
— Ладно, хрен с вами. Я буду Дедом Морозом, — отозвался Паша. — У меня и Снегурочка есть — не то, что у вас, доходяги. Только мне нужна полная свобода действий. Импровизация, так сказать … костюм-то дедовский тут есть?
— А то как же. В каждом ДК есть, — отозвался Печерников. — Значит, будешь сочинять на ходу?
— Ага. Я в своей жизни вообще-то на многих елках побывал …
— Да, но не забывай — они ведь не дети.
— Ну и что?
— Ладно, действуй, как хочешь. Тебя ведь любят.

Дядя Слава присел на пол и вытер пот со лба.

— Ребята, по-моему, с наряжанием елки можно завязывать. Нам еще надо заняться сухим льдом и феерверками … Тарзан, как там твои шутихи?

Вовка возился с пиротехникой. Он запускал феерверки только один раз в жизни, и то — в этот единственный раз его чуть не выгнали из школы. За возможный пожар.

— Вячеслав Владимирович, я не умею работать с этими хреновинами. Не пиротехник я!
— Да все просто. Расставишь эти вертушки вокруг сцены, и в нужный момент подпалишь — вот и все.
— А если вдруг что-то загорится не так, как надо?
— Затопчем, не боись. Макс, как там со льдом?

Из-под сцены раздался глухой, нечленораздельный возглас.

— Чего-чего? — переспросил Арлекин.

Из люка на сцене высунулась недовольная голова Макса:

— Мне почему-то кажется, что эти баллоны взорвутся. Кто-то должен за ними следить. Темик, последишь?

Артем скорчил недовольную гримасу, но согласился. Он должен это сделать — нехорошо, если сегодня кое-кто взлетит на воздух.

— Я тебе помогу, — сочувственно отозвался Тарзан. — Потом, когда подожгу эти хлопушки.
— Так ты ж это сделаешь ближе к двенадцати ночи! — удивился Тема. — А сейчас только два …

Сухой лед им нужен был для создания эффекта задымления: «На любой понтовой дискотеке дымят, особенно под Новый год», — примерно так выразился Рустам. Он же им его и привез. В специальном контейнере, который нужно было тут же отдать обратно.

Просто так сухой лед хранить нельзя — им пришлось часть кусков запаковать в полиэтиленовую пленку, а более мелкие куски рассовать по пластиковым баллонам из-под пива. Вот за них и переживал Макс (впрочем, не он один). Поскольку количество этих баллонов колебалось у цифры «пятьдесят», за ними нужен был «глас да глаз». В какой-то момент времени баллоны становились твердыми, как кирпичи, и тогда следящий должен был выпустить образовавшийся газ («это самая дебильная и маразматическая идея, но оно нам надо»).

— Здесь холодно и страшно, — отозвался Артем. — Может, выкинем это куда подальше?
— Не ной, — парировал Тарзан. — Мы должны сделать шоу сегодня. Чтобы они все обалдели …

Вовка подошел к очередной вертушке. Все почему-то называли их «пургенами», хотя по-настоящему это называлось «бенгальской вьюгой». С того самого момента в школе Тарзан не доверял вейерверкам. Поэтому решил дотошно обследовать каждый. В комплекте к ним прилагались специальные стойки, благодаря которым «все это хозяйство» и держалось на сцене.

Дядя Слава вместе с «фиксами» отдыхал, изредка выкрикивая полезные советы. Тем временем Паша примерял костюм деда Мороза, который был ему велик по крайней мере на три размера. Шапка еще кое-как держалась, но крайне нестабильно. Самая животрепещущая проблема заключалась в бороде — она никак не хотела привязываться. Просто болталась, будто белая кудрявая тряпка.

Арлекино сидел перед зеркалом в помещении, где когда-то находилась настоящая гримерная. Видимо, у ДК когда-то было все, в том числе и актерский состав. «Наверное, после перестройки они просто сбежали, — подумал Паша, — и с тех пор это просто комната для выпивания».

Он посмотрел вокруг. Это именно отсюда они притащили пивные баллоны для льда. Горыныч (так они называли сторожа) почему-то открыл ее именно сегодня. Раньше Арлекино с остальными и не догадывался о ее существовании: дверь была задвинута корпусами от колонок. «Не знаю, когда, но я здесь приберусь. Пусть она будет нашей гримеркой … интересно, кто и когда здесь гримировался? Какая-нибудь Баба Яга или Снегурочка? А, неважно».

***
Макс серьезно решил завести публику. Этот парень всегда четко представлял, чего именно хочет от него эта толпа. И сейчас она хотела «Ноги врозь». Однако тот, кто ставит музыку, необязательно должен ее любить. Про себя он называл ее «попсой новых русских», «автомобильным отстоем». Потому что бритоголовые отморозки, коих везде хватало (особенно в последнее время) очень любили эту «группу». Они шныряли на своих «меринах» и девятках, напичканных автомагнитолами, и оглашали округу своим извечным «утс-утс-утс», что крайне доставало. И, как назло, процентов семьдесят народа «со слюной на губах» ловили эти ритмы, дергаясь в киловаттном экстазе.

Итак, он решил их основательно «подогреть». Это значило до предела нагрузить толпу тем, что она любит, дабы у нее «сорвало башню». Сначала — попса, попса и еще раз попса. А как же без нее? Потом — что-то типа группы «Blur», которую также очень и очень любили все дискотечные ветераны. Хотя Максу бритпоп совсем не нравился — у «Beatles» это получалось гораздо лучше. Ему даже не нравился сам штамп — «бритпоп», в силу двусмысленности толкования. После — когда они основательно приустанут и убьют примерно половину запасов пива ( еще один секрет успеха, кстати), он планировал врубить пару «медлячков» — пусть расслабятся. Конечно, медленную музыку будет делать Арлекино. Он сделает ее как надо. Потом перед сценой постелят кусок аргалита, он врубит брэйкбит, и почтенную публику будут заводить брэйкеры.

Затем Макс вместе с Гнусом поставит что-нибудь из отечественного «русского рока». Пусть всех прошибет слеза. Хит «Ох, блин» от группы «Чай Off» как раз подойдет. «Мумия тролля» на закуску. А дальше пойдет «Идея Fix». Они-то и прибьют всех до конца. Новый год, все дела …

***
— Здрасьте нафиг! — какой-то парень стоял на сцене в своем шутовском наряде деда Мороза (он был ему явно велик). — Вы готовы?
— Готовы!!! — раздалось в ответ.
— Ну и нормуль! С новым годом вас, ребята! А сейчас наш барабанщик покажет вам, что такое НАСТОЯЩАЯ АЛЬТЕРНАТИВА!!!!! — последнюю фразу он буквально проревел. Лена подумала, что уже где-то слышала этот голос. Приблизительно через секунду до нее дошло: это был Паша. Только какой-то другой …

В ту же секунду человек, сидящий за огромной ударной установкой, начал (на первый взгляд) без разбору бить по всем бочкам, выжимая из инструмента невероятно заводной ритм. Это длилось совсем недолго, и очень скоро к нему подключился маленький толстенький басист и белобрысый гитарист. Если бы ей поставили запись этой же песни, она бы слушала ее полминуты — не больше. Сейчас ей хотелось танцевать вместе со всеми.

Паша сорвал с себя дедморозовскую шапку и кинул ее куда-то в сторону, то же самое он проделал с красным полушубком. При обычных обстоятельствах она посмеялась бы над этим несуразным нарядом, но сейчас его белое обтягивающее трико и черная борцовка показались ей привлекательными.

И в тот же момент он что-то запел. Язык очень походил на английский, но в то же время его фразы были лишены смысла. На самом деле Паша выпевал текст: он был лишен содержания, но слова очень четко ложились в ритм. Как и ожидалось, всем не особенно хотелось вслушиваться в текст, всем нужно было просто «оторваться». Что они с успехом и делали. Складывалось впечатление, что выступали ребята здесь уже не первый раз — вокалист вел себя достаточно уверенно, приветствуя всех.

После песни в зале на минуту воцарилась тишина, несколько необычная для подобных мест. Ни выкриков, ни свиста — просто люди стояли и чего-то ждали.

— Народ, а я тут типа Дед Мороз. Только вот Снегурочки не вижу. Будем звать Снегурочку-то, а?
-Будем …
— Раз, два, три! А елочку бум поджигать?
-Бу-у-у-у-м!!!!..
— СНЕГУРОЧКА! СНЕГУ-У-У-РОЧКА!

В этот момент гигантская ель, стоявшая посреди зала, ослепительно вспыхнула. Как ни странно, ее никто не свалил, никто не разбил ни одной игрушки.

— В ЛЕСУ РОДИЛАСЬ ЕЛОЧКА, В ЛЕСУ ОНА …
— … РОСЛА …
— И МНОГО-МНОГО РАДОСТИ ДЕТИШКАМ ПРИНЕСЛА! — Паша подал знак ребятам, и те стали потихоньку вступать в игру.
— ТРУСИШКА ЗАЙКА СЕРЕНЬКИЙ … С НОВЫМ ГОДОМ, ПИПЛ!!!

***

Арлекино с трудом переводил дыхание (впрочем, как и остальные музыканты, не говоря уже об операторах). Пять достаточно сложных песен — это не шутка. К тому же сцену решили взять измором многочисленные почитатели. Вася Стоп-Мозги с Черепом изо всех сил сдерживали поток, в основном состоящий из девушек. Им было бы легче, если бы ломились парни: девчонку ведь не ударишь …

Вся команда сидела в гримерке и готовилась к следующему выходу, который должен был быть через полчаса.

***
Тема выглядел не очень хорошо. «Не надо было его сажать в этот холодильник», — примерно такие мысли мелькали у каждого. Или: «И для чего нам нужна была эта дымовуха?» Говорить из-за шума было невозможно, поэтому все только сочуственно смотрели на Артемика. А тот сидел, нахохлившись, возле огромного микшерского пульта и время от времени чихал. Впрочем, этого тоже никто не слышал.

Без пяти двенадцать. Как раз пора выходить. Вячеслав Владимирович уже сидел за клавишами, одев громадные студийные наушники. То же проделали и все остальные.

Макс и Тарзан о чем-то перешептывались. Ведь Вовка должен был зажечь бенгальскую вьюгу и все огни, причем строго последовательно, по мере развития мелодии. Он недобро поглядывал на стойки по краям сцены, но выхода не было — шоу есть шоу. Тема опять должен был идти вниз — «выпускать джиннов с тониками». На основной пульт с компьютером оставался только Макс.

— Слушай, я не хочу поджигать эти чертовы хреновины, — Вовка с трудом перекрикивал музыку.
— Что?
— Макс, я не хочу поджигать!
— Но оно надо!
— А если одна из них рванет?! Видишь, как близко к микрофону находится?!
— Да ладно … все будет в порядке, ты только не напрягайся.

Тарзан немного поколебался.

— Ладно, черт с тобой. Но если Арлекина подпалим, ты знаешь, на чьей это совести будет лежать.

В это время «Идея FIX» была готова к новому выступлению. Неподалеку на столе стояла бутылка с шампанским и десятью бокалами (на всякий случай).

… Макс уже делал предупредительную «сводку» на микшере, постепенно уменьшая звук, а Тарзан в срочном порядке что-то химичил наверху с прожекторами.Как ему удавалось быть одновременно тут и там? Техник, одним словом …

… Неожиданно откуда-то из-под сцены раздался глухой хлопок. Не такой громкий, чтобы услышал весь зал, но и не настолько тихий, чтобы люди на сцене его не услышали. Почти сразу же повалил «дым» искусственного льда. Очень густой. Артем и Гнус переглянулись. В их глазах читалось одно: «Баллоны!»…

… и в ту же секунду в самую гущу ледяного пара ударили прожектора разных цветов (это все Вовка старался). Вовремя сообразил. Доподлинно неизвестно, рисовал когда-нибудь Тарзан или нет, но получилось очень красиво …

… Паша чувствовал: что-то не так. Что именно, он так и не понял — хлопок был очень глухим, кроме того, громадные наушники подавляли звук. Он слышал только свое дыхание, случайные щелчки пальцев по струнам и фон, который наводился за счет аппаратуры …

… они очень долго готовили эту песню. Ее никто не знал, кроме четырех человек на сцене. Потому что эту красоту придумал человек за клавишами — придумал давно, «когда был молод и глуп «. Все как-то сразу ее подхватили: бас, ритм и соло поймали моментально. Кольке пришлось слегка попотеть с ритм-секцией, но все получилось. «Ребятки, запомните одну простую вещь: ИМ абсолютно по фигу, что слушать. Но если вы будете играть плохо, вы потеряете ваше лицо. Не перед НИМИ — ОНИ все равно ничего не заметят. Вы потеряете лицо сами перед собой. Будете никем. Как Кристина Арбалейте. Как Морис Трубадур. Как беззубая Мура — да эту братию вы все знаете. И я знаю. И лучше, чем вы думаете, ребятки».

… А Тарзан уже успел зажечь все фитили. Впрочем, не только он один: ему помогали Гнус и Артем. Сквозь ледяной пар и освещение это смотрелось просто замечательно. Огненные колеса набирали обороты, раскручиваясь в сумасшедшем фонтане бенгальской вьюги. «Как это все-таки странно: они красиво горят, но потом от них ничего не остается», — мысли Арлекино шли как-то отдельно от текста.

Он думал обо всем, кроме песни. Она как-то «автопилотно» получалась. Нет, он ни разу не сфальшивил, не сбился: дядя Слава прорабатывал ее вместе с ними много часов подряд. Печерников давно обещал сводить их к себе на студию, просто сейчас шла подготовка, которая включала в себя и выступления тоже. Звук устремлялся из глотки в микрофон, растекаясь по залу, подобно расплавленному металлу. С пришедшими творилось именно то, что должно было твориться: ИМ нравилось. Вообще-то «нравилось» — немного не то слово. Они тащились. Практически все.

Арлекино вспомнились все праздники, которые у него были. Тогда, когда у него были ощущения праздника: предвкушение чего-то необычного, чего-то, что нельзя предсказать заранее. Он думал, что утратил это чувство много лет назад, но … оказалось, что нет.

Когда-то, давным-давно, он очень любил смотреть выступления экстрасенсов по телеку. Не потому, что Паше нравились их глубокомысленные рожи: он просто хотел понять, чего ради они так кривляются и размахивают руками. Считают до тридцати. Просят закрыть глаза и глубоко дышать. Он пробовал, совершенно честно стараясь делать так, как они говорят, но ничего не получалось — ящик оставался ящиком, рожи — рожами. Казалось бы, очередная «наколка» для дурачков. Пока однажды он не посмотрел одну занимательную передачу о йоге. Там какой-то очередной таинственный дядька в громадных шароварах и льняной рубашке колдовал над телом якобы больного человека (молоденькой девочки лет двадцати). И он произнес эту фразу, что-то вроде: «Приготовьтесь, сейчас к вам потечет МОЯ энергия». Помнится, Паша тогда сочуственно ухмыльнулся, но переключать не стал. Дядька делал пассы руками, и примерно тогда он почувствовал это. Как будто в него что-то вливали, причем большими дозами, накат за накатом. Кружилась голова, совсем как на «американских горках», Арлекино тогда готов был взлететь под потолок квартиры …

Точно так же, как и тогда — в него что-то вливалось. Только гораздо сильнее, чем хотелось бы. С чем это можно было сравнить? Со струей ледяной воды, окатывающей голое тело. С потерянными праздниками, с запахом свечей, которые великолепной семеркой торчали в бабушкином пироге — и Арлекино знал, откуда это все.

Эти люди. Те самые, которых он недолюбливал. «Они тебя любят, парень. Давай, покажи им класс». Да, и чем больше они его любили, тем больше в него вливалось. Их эмоции. Их чувства или что-то вроде этого — то, что глубокомысленные дядьки называли непонятным словом «энергия». Он отдал им свое, теперь настал их черед … после многочасовых репетиций и просиживания на кухне в обнимку с гитарой.

А огненные колеса все набирали обороты, раскручиваясь в бешеном ритме бенгальской вьюги. Били фонтаны искр, голос раскаленным металлом растекался по всему залу, возвращаясь мощным потоком обратно к Арлекино …

… последний пассаж. Последняя басовая нота и удар по хэту. Паша подумал, что сейчас оглохнет, поскольку все помещение ДК огласилось мощным ревом и бурей оваций — не жиденьких хлопков, как это было раньше, а именно оваций.

***
— Мужики, по бокалам! Это надо отметить! — обрадованно завопил Макс. — Ты видел, да? Че с ними творится — это ж просто праздник какой-то!!!

С Коляна градом катил пот. Дядя Слава посмотрел на Пашу в упор и чуть кивнул головой: «Ты сделал это, старик. Поздравляю». Рудя вытер мордашку чехлом ударной установки, от чего он стал похож на кочегара. Все потхонечку подтягивались к комбику с шампанским, и пока Макс ловил по радио что-нибудь новогоднее, они переговаривались между собой.

— Леха, Колян, Рудька — вы ничего странного не почувствовали?
— Что-то было … не знаю, как это объяснить.
— Зато я знаю, ребята. Это успех, — откликнулся Печерников. — Пока что очень маленький, но настоящий. Я уже давно не видел такого.
— Лично я никогда ничего подобного не испытывал,- всхлипнул чумазый басист.
— Тебе повезло … это дано не каждой команде.
— Так это называется успех? — поитересовался Леша.
— В точку, дружок. Это так и называется. Неужели ты не чувствуешь?
— Ну, есть такое. Круто …

***
А потом каждый из них подошел к микрофону и поздравил всех с новым годом. Конечно же, самым первым был Макс.

— Не расходимся! Show must go on!!! Music non stop!!! Всех с новым годом — парни, девушки, дяди и тети! Шоб весь год был таким, как сегодня, народ!!

Потом к нему присоединился Артем:

— Люди, вам здесь в кайф?!
— Да-а-а-а-а-а!!!!…
— Мне тоже. И дискотека клевая, правда?!
— Прав-да-а-а-а!!..
— Тогда приходите еще! Приходите — не пожалеете!

Затем к микрофону подошел Гнус:

— Я вас всех тоже поздравляю, но мне пора сводить …

А потом — «Идея FIX»:

— Еще раз вас всех с праздником, ребяты! Я тут вам уже много всего нагнал во время песен, но с удовольствием присоединяюсь к нашим диджеям! Никто не расходится — я еще буду петь …

Коле никогда не приходилось говорить перед публикой — он обычно отбивал ритм:

— Это … как его … я не очень хорошо умею говорить, — он говорил, запинаясь и страшно волнуясь, — но это не последнее, что вас ожидает. Еще раз всех с этим … новым годом, во!!!

А Рудольф очень стеснялся, поэтому просто пробежался пальцами по бас-гитаре, наиграв какую-то мелодию.

Вячеслав Васильевич был краток:

— Ребятки, вам ПРАВДА понравилось?

Рев одобрения.

— Ну и все … чего тут еще сказать? Спасибо вам и с новым годом, что ли … да!

«Грудь четвёртого». Статья.

                                                          ("Молодёжная газета", 6 августа 2000 года)
Маленький пухленький человечек в военной форме ходит и выкрикивает команды, а рота слушает его.

—Рота, равняйсь!

Сто двадцать пять человек поворачивают головы направо, но как-то не так, как надо.

—Отставить! Равняйсь — это значит каждый должен видеть грудь четвертого человека! — сквозь зубы чеканит подполковник.

После третьей попытки все наконец-то выполняют команду.

—Смирр-на! Равнение на середину!

Затем следует команда «кругом». Но тут опять возникают некоторые трудности, поскольку поворачиваться нужно по часовой стрелке, а не против нее. А у тех, кто все-таки повернулся как надо, после старательного разворота наступает некоторая дискоординация, что приводит к небольшому замешательству в рядах. Тогда операция повторяется. Это длится и длится, пока вся рота не выполнит все команды правильно, но до этого еще надо и дожить. Мимо проходят вездесущие студентки и смеются. Зря они это делают — это вам не хухры-мухры, а военная кафедра. Как говорится, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

—Здравствуйте, товарищи студенты!
—ЗДРАВИЯ ЖЕЛАЕМ, ТОВАРИЩ ПОДПОЛКОВНИК!!! — разрывает коридор многоголосое существо, услышав которое, студентки поспешно удаляются.
—Студент Сидоров! — выплевывает подполковник.

Молчание. Студент Сидоров не знает, что ответить — может быть, в наши ряды затесался однофамилец.

—Два тебе по строевой подготовке, Сидоров. «Я» надо говорить, когда к тебе начальник обращается. — Студент Буттылаев!
—Я — радостно отзывается Буттылаев. Он у нас один.
—Молодец. Пять тебе по строевой подготовке. Назначаю тебя дежурным по роте.

Грустное и выразительное молчание.

—А вот за это — три. «Есть» надо отвечать.
—Есть!
—Ладно, четыре. Все, надеюсь, купили воинские уставы?

В ответ не доносится ни звука, но в этот момент звенящей тишины становится ясно — не все. Хотя «война» (так промеж себя мы называем эти занятия) началась в сентябре, мало кто приобрел эту книгу — а на дворе декабрь.

—По местам занятий разойдись.

И мы расходимся по местам занятий, где преподаватели в военной форме читают нам курс лекций — в основном по видам, типам и способам связи. Вообще-то связь — штука интересная, но , как это водится, в каждом предмете есть свои достоинства и недостатки. Сегодня роте предстоит решить не самую легкую задачу — пройти контрольный рубеж.

Ох уж этот рубеж! Такого с нами не случалось еще со времен первого класса, когда учили таблицу умножения, когда учитель вдруг ни с того ни с сего уставится в упор и гаркнет: «Семьювосемь?!». Тут происходит почти то же самое, только с небольшой разницей — роль таблицы умножения играет достаточно большой кусок материала, который подполковник успел начитать. А поскольку большинство из нас устроено таким образом, что читать этот самый материал нам совершенно недосуг (ну, можно просмотреть перед сном ради приличия ), то рубеж вызывает опять-таки некоторое замешательство в наших рядах. О нет, не подумайте, пожалуйста, что мы такие лентяи и лоботрясы (хотя отчасти и так), просто у всех нас есть свои проблемы. У кого-то — с учебой, у кого-то с работой. Ведь согласитесь, обучаться одновременно на двух кафедрах и подрабатывать — довольно сложное занятие, особенно когда от этого подрабатывания зависит заполненность холодильника, горение света и газа.

—Взвод, встать! — командует дежурный по взводу.

Мы встаем, и каждый, наверное, задумывается над смыслом этой команды. Понятно, конечно, что дисциплина превыше всего, но не до такой же степени. Говоря по существу, это надоедает.

—Смирно! — снова звучит приказ. И вот так — каждый перерыв.

Затем, пытаясь следовать по всем правилам воинского устава, дежурный по взводу докладывает командиру:

—Товарищ подполковник, взвод Э-432 в составе …
—… восемнадцати, — раздается спасительный шепоток.
—… в составе восемнадцати человек к занятию готовы. Все присутствуют. Докладывал студент Буттылаев.

—Только не забывай разворачиваться лицом к взводу. Садитесь, — отвечает командир.
—Можно, садись, — командует дежурный. По уставу команды должны дублироваться, но хоть убей — непонятно, зачем. Наверное, тоже для порядку.

На подготовку к зачету дается два часа, и именно в это время каждый выкручивается, как может. Большинство листает свои тетради с лекциями, а кто-то, хитренько так улыбаясь, бросает многозначительные взгляды на пакеты с чем-то продолговатым. В общем-то, сдавать это несложно, просто кто-то хочет уйти пораньше, ведь работа не ждет.

За эти два часа в голову приходят самые разнообразные мысли. Неизменно перед глазами всплывает лицо человека, с участием которого подписывали контракт с военной кафедрой. Дело даже не в лице, а в том, что оно сказало: вероятность попадания в вооруженные силы российской федерации равна половине процента (из ста). То есть, мы просто «проходим» нашу военную специальность, и уходим в запас, поскольку армией наша специальность не востребована. С одной стороны это хорошо, а с другой — ни в какие ворота не лезет. Значит, мы, будущие лейтенанты, не нужны этому государству, а кто-то ведь набрал штат преподавателей, выделил им денег на существование. За полпроцента. Тоже, наверное, порядка ради. Можно сказать и так — чтоб было.

Два часа — это не так уж и много, особенно если есть над чем подумать. Когда же наконец отпущенное время истекает и начинается опрос, то в ход идут вышеупомянутые пакеты с предметами продолговатой формы, которые при ближайшем рассмотрении оказываются ни чем иным, как водкой. Студент подходит к преподавателю с совершенно красным (больше от волнения, чем от стыда) лицом, и у всех на глазах раскрывает его , показывая его содержимое. У преподавателя лицо приобретает какое-то придурковато-удивленное выражение, после чего бутылки из пакета перекочевывают в маленький шкафчик возле доски. На этом контрольный рубеж для давателя заканчивается, и он с ехидным достоинством удаляется на работу. Впрочем, не только он один — свою лепту вносит и другой студент, который также удаляется вместе с давателем по каким-то своим делам.

А после этих событий снова остаются мысли, которые как назло лезут в голову, хотя их никто и не просил лезть туда. Дешево что-то нынче у нас подполковники стоят — видать, совсем отощали на государственных-то харчах. Ладно, можно сделать скидку на то, что это не такая важная птица, что практически весь смысл этой кафедры заключается в одном-единственном — чтоб было, но, пардон, из мелочей складывается общее целое. То есть если перенести эту самую водку (обычно мы ее называем «экстерном») на масштаб страны, то можно сделать и определенные выводы. А они, прямо скажем, неутешительные. Представим на секунду, что все подполковники всех подобных учреждений — не дураки выпить, и с удовольствием принимают любую жидкость вместо положенных знаний; все офицеры, «прошедшие» подобную подготовку и которым отдавать команды солдатам — такие вот раздолбаи вроде наших «экстернистов». Ко всему прочему, они ж еще и связистами являются: по крайней мере, так будет написано на бумаге. Отталкиваясь от этого предположения, нетрудно себе представить, какими идиотами будут их подчиненные и к чему все это приведет …

Прошу заметить: наша военная кафедра является ячейкой армии, и по тому, что творится в этой ячейке, можно судить и о состоянии всего организма. А оно явно нестабильное.

Тут кто-то может сказать, что описанная выше ситуация довольно распространена, и ничего тут особенного нет, что банально это все по большому счету. Но, простите, если не стоит внимания это происшествие, то что же тогда вообще стоит внимания? Ведь задета святая святых — российская армия, напомню вам, система, которая отвечает за безопасность своих граждан. А если эту систему можно купить буквально за поллитру, следовательно, она уже ни за что не отвечает и ничего не гарантирует.

Так что если в одно прекрасное утро мы проснемся от ощущения того, что взлетаем на воздух, попрошу не удивляться, а воспринимать это как само собой разумеющееся. Как взятки, например.

P.S. Эта статья была написана мной задолго до приказа о всеобщей воинской обязанности, в сентябре 1999 года.

«РУби». Рассказ.

Рассказ написан в 2001 году. Опубликован в 2003 в альманахе студенческих работ Института Журналистики и Литературного Творчества.

Человеку, который делает невозможное

— 1 —

***


Девушка, что сидит рядом, удивленно вздрагивает, когда мне удается незаметно подсунуть ей листок бумаги. Я торопился, поэтому получилась откровенная халтура.

— И часто вы рисуете в ресторанах?
— Иногда у меня нет карандаша. Иногда под рукой нет подходящей бумаги. Но сегодня мне повезло, — я облокачиваюсь на стойку бара и старательно улыбаюсь.

Улыбка получается вполне настоящая, потому что она мне тоже улыбается в ответ. Это хорошо. Полные губы – признак доброты. Карие глаза – признак мягкости характера. Копна кудрявых каштановых волос, обрамляющих это чудное создание … признак того, что мне она понравилась, иначе стал бы я рисовать, в конце-то концов?

— Кстати, с меня сколько?
— Сколько за что?
— За портрет. Или теперь художники работают бесплатно?
— Ну … во-первых, это трудно назвать портретом. Так, набросок. Во-вторых, у настоящих мастеров принято платить тем, с кого пишут – по крайней мере, если последние сами того не хотят. Так что … вам, кстати, понравилось?

Девушка задумчиво смотрит в потолок. Возможно, ей стало вдруг понятно, для чего я подпортил меню, и размышляла, что я выдам на следующей реплике. Может быть, она сама неплохо рисует (а вдруг пишет маслом?), и этот дурацкий набросок просто ее задел … впрочем, здесь пятьдесят на пятьдесят. Либо хорошо, либо плохо.

— Оксана. Меня зовут Оксана. У вас весьма странный способ знакомиться, молодой человек по имени …
— Руби.

Оксана только что назвала меня молодым человеком. Там, у себя, я невесело улыбаюсь, отчего голову ведет куда-то в сторону. Потребовалось несколько минут, чтобы унять бунтующие мышцы шеи. Я, который сидит в ресторане, стараюсь не двигаться – могут передаться вторичные команды мозга. Тогда все пропало. Никому в этом мире не нужна конвульсирующая стокилограммовая болванка.

— Какое странное имя …
— Не я его выбирал, мэм.
— ?!
— Ну, я молодой человек, стало быть, вы – мэм. Правильно?
— Нет, неправильно. Ты – молодой человек.
— А вы … ты … то есть мэм, правильно?

Оксана молча согласилась. Кажется, все в порядке. Только бы ей не пришло в голову выпить за знакомство. Тогда придется пустить в ход свой старый трюк, а мне этого совсем не хочется. Вдруг все обернется так, как в пятый раз?

— Так значит, за знакомство? – милое существо напротив словно читало мои мысли.
— Да, конечно, — я придал лицу согласие и готовность. Затем правой рукой поднял бокал пива, к которому не прикасался часа полтора, пока сидел здесь. Впрочем, и к еде тоже.

Позиция номер один. Ее бокал приближается к моему.
Позиция номер два. Бокалы сталкиваются и глухо звенят.
Позиция номер три. Она отпивает глоток.
Позиция номер четыре. Я отвожу бокал в сторону, подальше от костюма.
Коэффициент сжатия тридцать …

— Официант! – надеюсь, никто ни о чем не догадается. Хотя бы в этот раз.

Черно-белый человек с готовностью подбегает ко мне.

— У вас пивные стаканы хрупкие. Разваливаются прямо в руках, — черно-белый человек не верит мне, и в то же время видит разбитое стекло в моей руке. Осколки того, что совсем недавно являлось полноценной тарой.
— Принести вам новый? – недовольно спрашивает он.
— Да нет, спасибо … — чуть заметно киваю Оксане и спешу в уборную. Якобы вымыть руки.

Надеюсь, что никто ничего не заметил. Кусок стекла, торчащий из моей ладони. Из моей ладони, которая должна кровоточить, но не делает этого. В пятый раз мне закоротило кисть.
Оксана растерянно улыбается. Ее бокал пуст.

***
— Ты куда-то торопишься?
— Нет, — соврал я и замедлил шаг.

Замедлил шаг. Оксана не знает, какое это счастье – ходить по земле. А я знаю. У меня в запасе еще целых полтора часа, из них как минимум двадцать минут я должен потратить на дорогу домой.

— А ты, кстати? Может быть, у тебя какие-нибудь неотложные дела возникли? – спросил я с надеждой в голосе.
— Нет, вообще-то. Терпеть не могу рестораны, — она доверительно помахала картонкой перед моим носом.
— Тогда где тебе в кайф?
— Какой хитрый, — Оксана спрятала картонку в сумочку. – Все тебе расскажи да покажи. Угадай с трех раз.
— Если я угадаю, то …
— То мы обменяемся телефонами и будем общаться. Ну а если нет, то извини, — она мило улыбнулась. – Как тебе такой расклад, Руби?

Я придаю лицу как можно более доброжелательное выражение и говорю:

— А почему бы и нет?

Очень трудно следить за двумя процессами сразу, но я пока справляюсь. В запасе есть совсем немного времени, я постараюсь использовать его как следует. Снимки уже есть – крупным планом лицо и фигура – планом помельче. Замечательная фигура, не швабра и не пончик. Диалог записан. Письмо я худо-бедно набираю, чтобы спросить совета у того, кто действительно разбирается. Главное не срываться на речевое воспроизведение – тогда я буду еще более странным, чем кажусь ей сейчас. Мы идем по Старому Арбату, там хорошо и весело. Оксана, ты ведь тоже не подарочек. Честно тебе не скажу.

— Вот и отлично. Так и знала, что ты так скажешь, — выдала в такт мыслям. Там, у себя, я засмеялся, отчего чуть не упал. Непослушная рука ушла за спину, но я справился.
— Провокационные вопросы можно задавать?
— Смотря какие.
— Ну, что-то вроде “тепло-холодно”.
— Вполне. Пока холодно.

Я окинул взглядом знаменитую улицу. Ну ни фига себе запросы, мэм!

эй большой наглый толстый Еж ты в онлайе?

forever online. это ты злобный танкист по кличке Руби? :-)))))

дас ист я май либн фройльн. нужна помощь. фотки и лог базара уже в пути.

пять минут на осознание. огогог!!! 8-))). пока гуляй и старайся не тормозить ;-). p.s. не называй меня фройлином. задушу.

— А здесь вообще есть что-то, что греет?
— Скорее да, чем нет. Кстати … тебе нравится зеленое мороженое?
— Не очень. Вкус у него такой противный, как и у всех разноцветных. Разве что желтое годится. Но я предпочитаю белое, и желательно – сливочное, потому как натуральное, — выдал я. – А что? Может быть, ты хочешь зеленого мороженого?

Вообще, все эти эксперименты с едой – опасная штука. Особенно с той, что содержит жидкость. Я же прекрасно помню, как пытался дома жевать. Обычно
дело кончалось замыканием челюстей, да таким, что приходилось вызывать Палыча. Он добрый, но терпение его не безгранично. Он постоянно предупреждает
меня: не стоит забывать о том, кто я такой. Пытаюсь. Иногда получается.

але танкист меня видно?..

yes, my little friend. какие мои дела большой наглый толстый Еж?

тут понимаешь делов пятьдесят на пятьдесят. т.е. она либо очередная динама которой и рыбку съесть и кости сдать. либо … либо тебе повезло сегодня. о. м. б. что она хочет чтобы ты догадался что ей надо именно сегодня именно сейчас и именно от тебя баклан.


а чего ей надо что ей нравится как бы действовал ты?


вкратце по порядку баклан. она склонна к азарту – черты лица манера вести базар. м.б. ей нравятся небанальные парни с соотв. поведением. и финансами котр. у тебя есть. так дай ей азарт. посмотри вокруг наверное чего заметишь.
..


пасиба Еж я тебя понял век не забуду подробности после


пара сек. каким макаром тебе удается трепаться в нете фоткать на цифру всяких оксан вести логи базаров? у тебя четыре руки да? 8-|


когда-нибудь я тебе все объясню. до связи, Еж.

Еж никогда не видел меня, точно так же, как и я не видел его. В реальной жизни. Одно знаю наверняка: он толстый, наглый и знакомства с девушками – его хобби. Некоторые очевидцы утверждали, что он просто маньяк, в хорошем смысле этого слова. Его можно любить, можно ненавидеть, можно зевать в его сторону, но Еж мне здорово помог, и до сих пор помогает. Вот как сейчас. И почти каждый удивляется: как это мне удается все совмещать? Правда, в последнее время я обращаюсь к нему все реже.

— Тут пусто, здесь пусто, а вот и капуста, — хмурый детина в засаленной майке двигает колпачки. Естественно, комок жвачки всегда оказывается в другом месте. Это его хлеб. Толпа зевак с интересом наблюдает за кидалами. Кажется, уже грудные дети знают, что здесь выиграть невозможно, потому что здесь выиграть невозможно в принципе – но игроки находятся.
— Сыграем? – хитро улыбаюсь.
— Тебе не жалко денег? – жмет плечами Оксана.
— Кто сказал, что я проиграю?

Один час минус двадцать минут. Это при условии, если я не буду понапрасну двигаться. Нет, я не жалуюсь, наоборот, великое счастье – шагать как большинство людей, свободно говорить, знакомиться в ресторанах. Да где угодно. Хотя бы три часа в день. Правда, время от времени Палычу приходят сообщения о моем состоянии, но так даже лучше. Помню, был у меня забавный случай, когда я гулял в Тимирязевском. Это была третья вылазка на улицу. Тогда я еще не умел так хорошо контролировать себя во времени, как сейчас: прогулки пешком казались мне непривычным раем. Тимирязевский парк. Осенью там особенно красиво. Я присел на скамейку, когда на индикаторе осталось полторы минуты. И вдруг все остановилось. Хорошо, что на мне тогда были темные очки … изображение стало постепенно гаснуть, но я успел заметить парня, который пытался спросить у меня время. Все равно что разговаривать с восковой куклой. У него был мобильник, он тут же вызвал скорую – в принципе, я бы тоже так поступил. Хорошо, что вовремя успела подъехать бригада и увезти меня, иначе … нет, лучше об этом не думать. Наши всегда маскируются под скорую: так убедительнее. Палыч поворчал для порядку. Он же все понимает.

— Да, я буду играть.
— Правила знаем, правила соблюдаем, — начинает скороговорку тип в засаленной майке. – Вот капуста, вот стаканы.

Я впутываюсь в это из-за двух вещей: телефон Оксаны и совет Ежа.

— Угадаешь, где капуста – деньги твои. Проворонишь – не обессудь.
— Да знаю …
— Ну тогда поехали, дорогой.

Всего три непрозрачных колпачка. Синее и черное. Пластик. Они совершенно одинаковы, но если смотреть внимательно – особенно так, как смотрю на них я – отличия ясны, как божий день.

Позиция номер один – перекидываю все динамические расчеты на визуальные.
Позиция номер два – я запускаю сетку, и передо мной совершенно разные колпачки.
Позиция номер три – расчет светотени, так проще следить за комком жвачки.
Позиция номер четыре – поднимаю качество обработки звука, чтобы лучше слышать шарик.
Позиция номер пять – пытаюсь отсечь посторонние шумы.

Десять секунд хмурый тип в засаленной майке гоняет шарик из стакана в стакан. Меня очень сложно одурачить. Я вижу, как подрагивает одежда колпачника.

— Ну, дорогой, угадывай. Или, может, девушка хочет?

Пятьдесят процентов ресурса на динамику, еще пятьдесят – на обработку изображения.

— Оксан, ты как? Угадываешь?

Кивает, показывает на средний колпачок. И ведь угадывает, черт возьми.
Колпачник с готовностью поднимает средний:

— Тут пусто.

Я вижу, как учащается его пульс – так всегда бывает с людьми, которые врут. Он незаметно для всех подхватывает жвачку, и перекладывает его в крайний левый.

— И тут пусто. А вот тут и капуста. Пятьдесят кассе нашей, будем играть дальше?

Придаю лицу крайнее удивление, чтобы он думал о том, какой я лох. Теперь кидала спокоен.

— Будем. Только, чур, угадываю я. Ставлю сто.
— Да хоть двести, дорогой, угадаешь – все твое.
— Ну тогда двести, — Оксана слегка пихает меня в бок. Я расплываюсь в улыбке. Конечно, она еще ничего не понимает. Она думает, что я такой же, как и все.

Пульс колпачника заметно учащается, я снова пробегаю пять позиций, готовый провернуть одну штуку. К такому повороту событий он явно не готов, ведь я же лох, меня можно доить без зазрения совести. Вернее, ни о чем не беспокоясь.

— Ну, дорогой, угадывай. Угадаешь – все твое.
— Крайний левый.

Он подносит к нему руку, слегка приподнимает сине-черный колпачок, и в момент, когда шарик подхватывается его мизинцем и большим пальцем правой руки, я эту самую руку перехватываю и сжимаю. Коэффициент сжатия – полтора, этого хватит, чтобы показать всем злосчастную жвачку.

— Дорогой, дорогой, дорогой, ты чего, давай разберемся да? …

А толпа напоминает пчелиный улей. Когда в него суется чужак. Наверное, многие из них сейчас думают о том, что их кто-то кинул.

— Деньги. Быстро, — я увеличиваю коэффициент сжатия до трех с половиной. Это уже больно. Но по-настоящему больно при десяти. При пятнадцати кисть руки можно раздробить.
— Да я дам, дам, все отдам, все твое.

От толпы отделяется еще один хмурый детина, в черной борцовке и спортивных штанах. Бритоголовый. Классификация “бык”. С вероятностью девяносто девять и девять десятых он всегда появляется здесь, когда возникает нештатная ситуация. Уверенно расталкивает всех, кто попадается на пути. Я хватаю деньги, бык берет меня за грудки, пытаясь приподнять.
Сто килограмм. Со всего размаху он врезается головой в мое лицо. Изображение дергается, на полсекунды прерывается связь. Когда она восстанавливается, вижу его разбитый лоб и удивленную рожу. Диагностика показывает, что немного сместилась челюсть. Помехи. Секундная заминка – и я легонько шлепаю парня по уху, от чего его отбрасывает на два метра двадцать три сантиметра. Возможно, его челюсть тоже сместилась, надеюсь, не очень сильно. Народ волнуется, кидалы убегают, злобно поглядывая в мою сторону. Мы тебя запомнили, парень. Как-нибудь в другой раз ты нам попадешься. Их там достаточно, но по какой-то непонятной причине они решили убежать. Даже стаканчики забыли.

Один час и две минуты. Я смотрю на Оксану, и стараюсь не использовать мимику – мало ли, что. Может, еще что-то повредилось. Никому в этом мире не нужна перекошенная морда.

— Тепло?
— Жарковато.
— Тогда с тебя телефон, — отвечаю без особой надежды.
— А у меня нет телефона, — смеется Оксана. – Правда.
— Что ж, тогда вот тебе мои координаты, — из недр пиджака появляется визитка. – Если будет такое желание – звони, пиши, шли телеграммы. Извини, что так получилось с этими … с шариками.
— Пойдем отсюда, — она нервно перекладывает визитку в сумочку.

Неплохая идея. Второго удара я не выдержу, придется вызывать мою “скорую”.

Стоим возле входа на Арбатскую. Одно из двух: либо ей понравилось, и я произвел на нее хоть какое-то впечатление, либо мое рисование слишком банальное, и, что хуже всего, явное.

— Да, кстати, с меня причитается.
— Оставь свои деньги при себе, мистер Руби, гроза колпачников.
— Ладно, уговорила. Я вижу, что сейчас самое время разойтись по домам, да? Или, может быть, продолжим?
— Думаю, что на сегодня хватит приключений.
— Если я причинил неудобство – извини, пожалуйста. Может, тебя до дому проводить?..
— Да нет, спасибо, я как-нибудь сама. В другой раз, может быть.

Слава богу. Значит, я все-таки не остановлюсь и вползу на порог своей квартиры самостоятельно. Слава богу, что может быть другой раз.

— Ну тогда поехали. Мне, например, до Октябрьской.
— А мне совсем в другую сторону, — вздыхает Оксана. То ли от счастья, то ли от облегчения, то ли просто так.
— Жаль …

-2-

***

О Палыче стоит рассказать подробнее. То есть, для меня он Палыч, а для сотрудников и немногих других он – Александр Павлович. Ведь это он все придумал. Сейчас он хмуро смотрит на меня, который пришел. Я, который пришел, иду за ним в комнату, где находится другой я. Который никуда не уходил. Как вы уже понимаете, меня много.

— Плохо. Очень плохо, — он зачем-то поглаживает лысину. – Во время этой вылазки у тебя два повреждения. Может, ты перестанешь уродовать Систему?
— Но есть и положительный эффект. Кажется, никто ни о чем не догадался. Арматура смотрится как живая, честное слово.
— Надо проанализировать выражения лиц и реакции. Но это уже дело психологов, сам понимаешь. Придется заменить эпителий правой ладони, и в челюсти придется поковыряться. Ты в курсе, что сейчас воспроизводишь речь, не открывая рта?

Внутри меня все похолодело. Неужели там, на Арбате, полчаса назад, я чревовещал?

— Ну-ка, займи устойчивое положение … раз, два, три. Я тебя отключаю.

Красивая кукла Руби застывает на месте. До следующего раза. Палыч неторопливо раздевает ее, еще раз все осматривает. Создатель дышит детищу в пупок, но без него оно всего лишь груда металла и декоративного пластика.
А мне нужно набраться сил для того, чтобы говорить. Нужно вспомнить, что речь мне дается с большим трудом, и зачастую не все ее понимают. Что я очень плохо слышу. Иногда руки могут застрять за спиной. Передо мной стоит компьютер – совсем недалеко от кровати, испещренная тысячами царапин старенькая клавиатура и пожелтевший, с пятнышками подсохшей слюны монитор.

— Да, кстати, с кем ты там все время переговариваешься по сети?
— Александр Павлович … — я всегда его так называю, когда немножко сержусь. – Александр Павлович, мне кажется, что это сугубо мое, личное … — я растягиваю слова и заикаюсь. Как всегда.
— Прекрасно тебя понимаю. Но эта Система – сугубо мой, вернее, сугубо мной построенный механизм, которым ты управляешь.

Меня передергивает, чуть прихватывает дыхание. Из глотки вырывается хрип, и мое непослушное тело заваливается набок.

— Это … это один мой сетевой друг. Он дает мне очень полезные советы время от времени.
— Этот твой сетевой друг не знает, кто ты на самом деле?
— Я полагаю, что нет. Его только удивляет одно: как я успеваю сразу и общаться с людьми, и с ним, и делать …
— Я понял, — кожаная перчатка правой ладони падает на пол. – Пока ты в Системе, твой разговор для меня прозрачен. Черт. Ты чуть не перерезал гидравлику. Стеклом, по всей видимости. Надо будет поставить другие шланги … мда … с металлической оплеткой. Представляешь, если б тогда, в ресторане, из тебя полилось бы масло?
— Вы сердитесь?
— Есть только один человек, на которого периодически сержусь. Это я сам. В общем-то, это моя вина, что машина все время повреждается. Значит, ее надо дорабатывать. И питания только на три часа хватает … обидно ведь, когда все обрывается на самом интересном месте? – Палыч грустно машет перчаткой правого манипулятора.

Я молчу. Когда-то у меня не было даже этого. Меня возили в инвалидной коляске. Помню, был у меня один забавный случай. Мне как раз стукнуло шестнадцать. Весна. Апрель. Солнце светило вовсю, и я увидел компанию парней и девушек. Им, наверное, тоже было лет по шестнадцать: вообще-то я не силен в определении возраста по внешности. Наслаждаться жизнью – вот что они умели. И там была одна такая … такая … и я на нее посмотрел. Мне очень сильно захотелось улыбнуться ей, но то ли от беспокойства, то ли просто так получилось – мое лицо перекосила жуткая гримаса. Когда я нервничаю или стесняюсь, тело работает хуже. Она испугалась. И я знаю, что в тот момент был ей страшен. Остальные тоже. Они отвернулись. И девушка тоже. Мне кажется, тогда я читал их мысли. “Слава богу, что не мы”.
Самое удивительное воспоминание – тогда, двадцать лет три месяца и шесть дней назад – она чертовски походила на сегодняшнюю Оксану. Да, нужно не забыть сделать одну вещь. Весь материал за этот день скопировать в папку “Может Быть”. По знакомствам у меня таких папок три штуки: “Конечно Да”, “Определенно Нет” и “Может Быть”. Больше всего записей в папке “Может Быть”. Когда-нибудь я их сотру. Все сразу. Весь вопрос только в том, сколько лет должно пройти, прежде чем …

— Итак, над чем работать в первую очередь? – Палыч всегда советуется со мной. Правильно делает. Когда-нибудь он доведет эту машину до ума, и неплохо заработает на этом. И примется за какой-нибудь другой проект. Честно? Мне бы хотелось бродить по улицам самому, а не смотреть на этот мир через окна сканеров.
— Блоки питания. Три часа – это слишком мало.
— Еще.
— Помните, у Азимова один из героев мог имитировать поедание пищи? Такая система не повредит. Люди должны верить в то, что серв живой.
— Думаю, этому стоит уделить внимание, но сейчас это не так важно.
— Укрепить “голову”. От удара прервалась связь. По-моему, это серьезно.
— Не знаю, насколько это серьезно, Руби. Может быть, имеет смысл не подставлять свою голову под удары?
— Может, и имеет, но ситуации бывают разные. Понятно, что сегодня все зависело от меня. А если в следующий раз все произойдет помимо моей воли?
— Что ж, и над этим придется поработать, но после того, как будут устранены основные недостатки. По питанию в первую очередь … а там видно будет.

Я с трудом поворачиваю голову и смотрю на куклу Руби. Маска очень похожа на мое лицо, даже слишком похожа. Метр восемьдесят, у него широченные плечи. Не то что у меня. С самого начала Александр Павлович хотел создать мне новое тело, постепенно отсекая старые части, заменяя на новые, более здоровые и работоспособные. Родители на это не пошли: испугались. Я, в общем-то, тоже. К тому же, смысл моей болезни в другом. Скрученные, будто пружины, руки и ноги можно тренировать, постепенно приводя их в порядок. Как у всех нормальных людей. Но у меня поражена центральная нервная система, точнее, та ее часть, которая отвечает за передачу команд мозга телу. Например, я хочу что-нибудь взять рукой, мозг отдает команду – а она не слушается. Почти все мышцы находятся в страшном напряжении, и только привычка помогает не замечать этого, не обращать внимания на боль. Попробуйте хотя бы в течении сорока минут держать в постоянном напряжении руку, и вы поймете, как я живу.

Но нет худа без добра. Да, я не в состоянии самостоятельно передвигаться. Но у моего мозга нет необходимости все время производить расчеты, связанные с движением – значит, этот ресурс свободен, и с ним можно делать все что угодно. Например, вы можете дать мне календарь за семьдесят пятый год, наугад назвать любую дату, и я почти сразу же скажу вам, какой это день недели. Карточные игры. Шахматы. Интегрирование в уме. Моей памяти могут позавидовать очень многие, природа решила компенсировать мне все неудобства. Почти все. Если об этом не думать, то можно сказать, что я счастлив.

— Ну что, до следующего раза? – Палыч сидит рядом со мной, наблюдая, как тяжелого серва подхватывают “санитары”. Чтобы погрузить в белый микроавтобус и увезти в лабораторию.
— А когда он будет, этот следующий раз?
— Может быть, через недельку. Или дней через пять. Ну-ка, погоди секунду …

Он аккуратно снимает с меня шлем, усеянный высокочувствительными датчиками. Александр Павлович, мой добрый доктор, который однажды починит меня. Раз и навсегда. Ему определенно не повредила бы Нобелевская премия.

— Обещай мне две вещи, Руби.
— Да …
— Старайся избегать тех мест, где “тебя” могут повредить. Не суйся в рестораны и толкучки.
— Хорошо …
— Никто не должен знать о Системе. До поры, до времени. Я понимаю, это очень тяжело, и девушка замечательная – но найди силы терпеть.
— Понять и осознать – не одно и то же, Александр Павлович …

Волокна. Тысячи мышечных волокон сокращаются, чтобы двинуть с места любую вашу часть. Почти никто не знает, сколько тысяч команд отдает мозг телу для того, чтобы просто подняться по лестнице. Когда вы идете по улице, глядите по сторонам, смеетесь или плачете – для вас это так естественно, что вы не задумываетесь над этим. Узник своего тела, я думаю об этом постоянно. Настоящий я похож на марионетку, которой кто-то нарочно перепутал тросики. Палыч, конечно, гений своего дела, но даже он не взялся за мой мозжечок: это слишком сложно и опасно. Поэтому идею моего “апгрейда” приходится на время отложить. На время.
У серва было множество модификаций, прежде чем он стал походить на человека. Сначала — угловатая консервная банка, отдаленно напоминающая человеческое тело, она двигалась слишком медленно – но все же двигалась. Чуть позже – безжизненный манекен, который ломался при каждом удобном случае. Его дерганые попытки ходить напоминали танец в стиле “брейк”. Я так и называел его: брейкер. Он падал и ломался, мне оставалось лишь терпеть.
На людях, конечно же, в таком облачении показываться нельзя, поэтому Систему испытывали на одном из полигонов Зеленограда. Вдали от ненужных глаз. Каждое движение просчитывалось на компьютере, пока я не убедил Палыча, что я в состоянии делать это своей головой.

— Александр Павлович, а дальше?..

Лысый человечек в белом халате чешет седую бороду.

— Не понял вопроса.
— После того, как Система пройдет все испытания, и устранят недостатки?
— Все равно твои на это не пойдут, и ты это прекрасно знаешь …
— Мне уже под сорок, я волен сам решать свои проблемы. Если я настаиваю?..

Палыч морщится. Покашливает. Да, он гений своего дела. Но Палыч не машина. Я это вижу, здесь и сейчас.

— Понимаешь … придется вживлять датчики тебе в голову. Если придется.
— Переживу …
— А если не переживешь? А если они окисляться начнут? А блоки питания куда девать? Не в задницу же их засовывать?
— Со временем их можно будет сократить до минимальных размеров, располагая прямо в манипуляторах.
— Все у тебя просто. Если хочешь – можешь работать над этим вместе со мной. С нами.
— Хочу.
— Я согласен.

Меня снова передергивает, на этот раз от радости. Моей настоящей оболочке вредны эмоции – как положительные, так и отрицательные. А я плевать на это хотел. Я ведь все-таки человек.

— Конечно, если нам удастся доработать блоки питания. Если подберем материал для датчиков. И так далее, и так далее, и так далее … если.
— Мне все равно. Хоть через сто лет.

Мне всю жизнь приходилось кому-то что-то доказывать. Право на среднее образование. Право на высшее образование. Право работать наравне со всеми, и право таких же как я на достойную жизнь. Да, я не один. Меня много. Нас много.
И пытаться остановить меня, который здесь и там – все равно что пытаться остановить поезд, когда он мчится на вас.

Я почти задыхаюсь, мне больно. Палыч что-то читает в моих глазах, что-то, от чего он соглашается со мной, принимает мои условия. Он чувствует.

— Все будет хорошо, Руби. Все будет …
— Главное, чтобы это “хорошо” не осталось локальным.

— 3 —

***

Здравствуй, о Наглый Толстый Еж.

Это я. Наверное, ты уже догадался, по какому поводу я пишу, поэтому не забрасывай это дело в долгий ящик. Итак, есть плохие и хорошие новости. Лог я прикрепляю к письму, только текст. Вкратце – ты правильно угадал, что ей нравится что-то связанное с азартом. Стало быть, мы ей это обеспечили. Плохая новость: кидалы повели себя неправильно, это спровоцировало негативные эмоции. Телефон не дала, говорит, что нет. Наверное, гонит. Впрочем, мои координаты у нее есть, так что если понадоблюсь – позвонит. Мой прогноз: определенно нет.

А ты что думаешь? Что не так?

***

Здорово, баклан.
Тебе не дадут. Зря ты ее к наперсточникам повел. Так что забей.
P.S. Странный ты какой-то. То дергаешь с места события, то по почте мессаги шлешь.
До встречи в онлайне.

***
Звонок. За последние восемь дней я стал очень осторожным: нехорошо, если мне вдруг позвонит Оксана, а я буду тянуть слова и запинаться. Со мной непросто разговаривать, нужна привычка и умение слушать. Иначе мою речь не разобрать. Я очень сильно попросил Палыча оставить мне шлем – для того чтобы я мог синтезировать внятную речь. Да и запускать разный полезный софт, не касаясь ногами клавиатуры – довольно удобная штука, надо заметить. Ах, да, насчет ног. Вы же не в курсе … представьте, что ваши руки находятся в таком напряжении, что любая попытка двинуть ими приводит к застреванию в складках покрывала дивана, на котором вы сидите. А вам кровь из носу нужно что-нибудь напечатать. Представьте, что ваши ноги работают гораздо лучше, чем руки. Но у ног есть один-единственный недостаток, друзья мои: они предназначены для хождения, а не для работы на компьютере. Так уж распорядилась природа, мать наша. Тогда вам ничего не остается, как попросить кого-нибудь привязать к ногам две толстые шариковые авторучки, и при помощи этого нехитрого приспособления жать на кнопки.

Но ведь гораздо проще их не трогать, а просто хотеть запустить что-то, и что-то набрать. Конечно, если знаете коды запуска. Их много, они довольно длинные, но ведь для чего-то нам нужна память?
Звонок. Незнакомый номер на красном табло определителя номера. Трубка моего телефона всегда снята. Так удобнее.

— Алло. Здравствуйте.
— День добрый, — синтезирую я.
— А можно Руби к телефону?
— Руби у телефона, — немного модуляций, и Оксана слышит мой смех, неотличимый от настоящего – если недолго смеяться. – Здравствуй, Оксана. Рад тебя слышать.
— Как поживают твои наброски?
— Им явно не хватает натуры. Для, так сказать, реализма.
— Моей?
— А чьей же еще, Оксана? Конечно, твоей. Я уже пятый день жду звонка, грущу, рисую мрачные образы. Мысленно, — на этот раз я сказал правду. – Такие вот дела.
— По-моему, на свете много натур, с которых можно делать наброски, разве нет?
— Разумеется. Но если бы все было так просто, как ты говоришь …
— Встретимся, порисуем? – смеется Оксана.

Я с отвращением смотрю на бездушный механизм, стоящий у окна. Палыч успел совладать с челюстью и гидравликой.

— Встретимся. Порисуем, — и генерирую смех. Недолго.

***

— Маэстро, а где же ваш мольберт?
— Я подумал – на этот раз обойдусь карандашом.

Мы стоим, облокотившись на перила, за бортом плещется вода. Через пожелтевший монитор и кусок постылого окна я вижу, что это прекрасный вечер. Наверное, задумываться о прелестях природы – удел недобитых романтиков, но есть в сутках одно время, которое особенно люблю. И особенно в мае. Когда еще не ночь, но закат уже прошел. Тогда небо становится фиолетовым, на него высыпают первые звезды. И запахи. Все оживает. Даже я.

— К тому же, маэстро – это не с мольбертом. Это с чем-то, на чем играют.
— Кстати, я чуть забыл тебе задать СГВ.
— Задать ЧТО?
— Самый Главный Вопрос, — улыбаюсь я. – Ты какую музыку предпочитаешь?
— По настроению. А что, это так важно?
— Да нет, не очень. Просто интересно.
— А ты попробуй угадать. Первая минута пошла, молодой человек …

Жду ровно сорок одну секунду.

— Нечто между попсой и классикой, да?

На речном трамвае вместе с нами едет шумная компания: видимо, у ребят сегодня последний звонок или выпускной. Давным-давно я тоже хотел прокатиться, именно в этот день. К сожалению, не довелось. А сейчас на их фоне мы смотримся какими-то тихими анахронизмами.

— Скучный ты сегодня какой-то. Давай веселиться, а?
— Давай. А как?
— Ты не умеешь? – Оксана подозрительно смотрит на меня. Как будто если я скажу “нет”, она выпрыгнет за борт.
— В области развлечений я профессионал, — опять бессовестно вру. Но Система не краснеет, это плюс.

Радио выдает хит за хитом, на палубе есть импровизированная сцена, я невольно поворачиваю туда голову. Мне немного страшно, потому что никогда в жизни я не танцевал. Ни под медленную музыку, ни под быструю. Не отработана методика движений … я нервно анализирую движения каждого танцующего. Не успеваю просчитать, сколько остается времени после того, как …

— Вперед, профи, — смеется она.

Еще одна проблема. Слишком много людей, которых я нечаянно могу задеть. Манипуляторы довольно тяжелые, при всем моем нежелании изувечить. В правом нижнем углу монитора моргает “болталка”. Движением мысли открываю программу …

Руби, это Александр Павлович тебя беспокоит. Пожалуйста, отзовись.

Читаю внимательно.

Просто хочу предупредить. Конструкция не рассчитана на работу в режиме танца. По крайней мере – быстрого. Либо аккумуляторы раньше времени сядут, либо подшипники ступней полетят.

Понял. Сделаю все как надо.

Я говорю – завязывай с танцами поживей.

Сворачиваю программу. Он, в общем-то, прав. Но Оксана хочет танцевать, и мне нужно срочно научиться это делать. Анализ движения одного особенно бойкого паренька завершен, по терминалу ползут столбики цифр. Сервомеханизм послушно копирует танец, получается сносно.

Но датчики ступней фиксируют перегрев. Изображение прыгает и дергается – как в плохом репортаже.
Оксане весело.
Ей же невдомек.
Нужно срочно что-то делать.
Двигаться слишком долго в таком режиме я не могу.

Позиция номер один. Подстраиваюсь под частоту приемника на речном трамвае. Слава богу, что это радио.
Позиция номер два. Воспроизведение одной старой доброй песенки под названием “Wind Of Change” Scorpions. На набережной Москвы, что возле парка Горького, иногда дует ветер перемен.
Никто не удивился, что быстрый ритм неожиданно сменился медленным. Наоборот, все только обрадовались, разбившись на пары. Для них все только начинается.

— Кстати, а в каком институте ты учишься? – интересуется Оксана.
— Я его уже давно окончил.
— Щукинское?..
— Да нет, что ты. Это так, хобби. Моя специализация – языки. Иностранные.
— Переводчик?
— Если подворачивается – то да. А так – свободен, как сопля в полете. А ты?

Два часа, две минуты, десять секунд, девять, восемь … черный таймер неумолим, как всегда.

— А я просто хороший человек, — смеется Оксана.

Я верю. Только хороший человек способен подарить такой вечер. Наслаждаться каждой секундой, втягивая в себя малейшую деталь, и ждать, ждать следующего. Главное – когда я останусь один в очередной раз, можно будет просматривать эту запись. Танцевать не так сложно, главное – не отдавать команды слишком поспешно, и не усердствовать с коэффициентами сжатия. Жалко, что в Системе пока не предусмотрены стимуляторы прикосновений. Чтобы их чувствовал я, а не кукла Руби. И все-таки чувствую, как прикасаюсь к ней: наверное, привычка. Я не могу ходить, но представить, как я это делаю – запросто.
Настраиваю таймер на звуковое оповещение, когда до разрядки аккумуляторов останется час. Терпеть не могу эту тикающую заразу перед глазами. Мне кажется, что я по-настоящему не люблю часы.

— Ну спасибо тебе, хороший человек.
— За что?
— За вечер. За танец.
— Ты так говоришь, как будто танцуешь первый раз, и я первая девушка, с которой ты один вечером, — у Оксаны учащается пульс. Похоже, что она чем-то обеспокоена.
— Если я скажу тебе, что танцую в первый раз, ты ведь не поверишь, — отдаю команду улыбаться. Как можно естественнее.
— Первый раз вижу человека, который врет и не краснеет, — Оксана натянуто смеется. – По-моему, при твоей внешности и некоторых других данных у тебя должен быть персональный мини-гарем.
— Я похож на мусульманина?
— Нет. Но разве это помеха?
— Мне кажется, что меня кто-то в чем-то незаметно обвиняет. Что не так?

Оксана молчит. Не очень долго.

— Я не понимаю, в чем дело, но ты … ты какой-то подозрительно идеальный. Тебе бьют лбом по переносице, а ты только пылинки с пиджака сдуваешь.
— Тренировка … — снова вру я.

Две вещи. Будь она внимательнее. Люди постоянно двигаются. Даже когда пытаются вести себя спокойно. Если я где-то сижу и не двигаюсь, то меня можно запросто перепутать с манекеном. И сердце. У серва его нет. И единственное, что меня спасает – правильная мимика и качественный макияж.

***
Хорошо, что я захватил с собой зонт: шел сильный дождь, а для Системы вода — самый первый враг. Конечно, все узлы очень плотно прикрыты, но береженого бог бережет. Случись короткое замыкание, Оксана в обморок упадет. Или, что еще хуже – серв выйдет из-под контроля. Удар одного манипулятора способен раздробить гранит, не то что Оксану. И Палыч ругаться будет, может даже свернуть проект на неопределенное время. Да, мы шли под дождем, точнее, под моим огромным зонтом, и разговаривали о поэзии. Честное слово – я ни черта в ней не смыслю, но цитировал с точностью до многоточия. И биографии. Кто с кем стрелялся, кто кого бросил, чья жизнь тяжелее, а чья легче … и одно меня спасало: три заветные буквы. И поисковики. Это было потрясающе нечестно, но расскажи ей о своей настоящей жизни, что тогда?

— И все-таки, как у тебя это получилось? – недоверчиво смотрит в объективы сканеров.
— Получилось что? – притворяюсь я.
— Колесо фортуны. Как ты его просчитал?..

Мы стоим на лестничной клетке, на ее лестничной клетке. Мне нельзя переступать порог ее квартиры. Будь я тем, кем хотел бы быть …

— В общем, тут никакой Америки нет. Есть колесо из определенного материала, определенной толщины и диаметра. Есть подшипники, на которых оно вращается, которые тоже из чего-то сделаны, у которых также есть параметры. Я толкаю его с определенной силой, и все.
— Можно подумать, что у тебя в голове подпольная лаборатория по разорению казино.

Не совсем, ненаглядный ты мой человек. В этой голове только устройства ввода, передачи на спутник и вывода. Не считая опорно-двигательной базы. Твое изображение слегка искажено, а часы отстучали свое еще сорок минут назад, но это ничего.

— Не совсем … тут больше везения.
— Как-то подозрительно подфартило гуманитариям тогда и сейчас, а?
— Ладно, ладно, ты меня поймала. Я – Джеймс Бонд. Агент ноль ноль семь.
— Агенты пьют чай сегодня?

Застывшая груда металлолома с чашкой в руке – не самая хорошая идея.

— Агенты чай сегодня не пьют. У них совершенно нет времени, им завтра рано вставать …
— Вдруг я обижусь, и нечаянно появится другой Бонд?..
— Я где-то от кого-то слышал, что именно на тех, кто обижается, чего-то возят.

Датчики поясницы фиксируют прикосновение. Наверное, попал. Зря вызвался ее провожать, но не вызовись – больше никогда не встретились бы. Уж мне-то известно, слишком много литературы перелопатить пришлось.

— Ты можешь хоть на секунду расслабиться?
— Я не напрягался, по-моему.
— Это по-твоему. Ты на ощупь как железо …
— Наверное, это после тренировки, — вру я. – Мышцы забиты молочной кислотой, завтра должно пройти.
— Когда совсем все пройдет, позвонишь мне на мобильник?
— Так у тебя ж нет телефона, ты сама говорила …
— Неделю назад не было, а теперь есть. Так запомнишь, или записать?
— Для меня это одно и то же.

Телефон прочно оседает в памяти – как моей, так и Системы.

— Тогда до встречи, — Оксана обнимает меня и целует. Чуть мимо губ, ближе к щеке. Когда Палыч собирал серва, то не рассчитывал на близкий контакт. Легкое, нежное прикосновение – маленький столбик цифр в моей голове.

Дверь захлопывается. Будь у серва легкие, он бы тяжело вздохнул. Агенты чай сегодня не пьют. Они вообще не пьют чая. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Плюнуть бы на все, и снова закрыться в своей ракушке с квадратным окном о четырнадцати дюймах! Но три года назад я отдал бы полжизни.

— 4 —

***

А Ежик оказался не таким уж наглым и толстым. По крайней мере, я его себе представлял не таким. Так бывает всегда, когда встречаешься с кем-то из сети в реальной жизни. Его можно запросто перепутать с девушкой, чуть полной очкастой девушкой. Волосы до плеч, какое-то ну совершенно не мужское лицо … и ростом с Палыча. Бедолага, он еще ни о чем не догадывается.

Ежик внимательно смотрит на меня.

— Непохоже, что у тебя проблемы с этим делом.
— С чего ты взял?
— Ну подойди к зеркалу да посмотри на себя, если непонятно … я вообще не вкуриваю, нафиг тебе моя помощь. Знаешь, кто обычно со мной советуется? Ребята лет по пятнадцать. Редко у меня на страничке появляются взрослые. Это если совсем уже старые вирджиллы …
— Ну а тебе-то сколько лет, на самом деле?
— Девятнадцать недавно стукнуло. Слушай, ты, часом, не того? – Ежик выразительно смотрит на меня.
— Не, Дим, я не того.
— Тогда где таракан?

Конечно, это риск. Но кто-то ведь должен об этом знать. Я подумал – Палыч все равно не свернет свой проект, уже слишком много сделано. И потом, он же сам говорил: рано или поздно все тайное становится явным.

— Проблема в том, что я – не то, что ты видишь.

Мы сидим у меня на кухне, в моей “официальной квартире”. Для нечаянных гостей, с которыми положено не поддерживать отношений. Настоящий я – этажом ниже.

— А кто же ты на самом деле?
— Обещай мне одну вещь, ладно?
— Смотря какую …
— Не падать в обморок. И не выпрыгивать в окно.
— С чего бы это …

Я расстегиваю пиджак. Глаза Ежика постепенно увеличиваются, я чувствую, что сейчас он убежит. Наверное, он думает, что я – сумасшедший. Или извращенец.

— Спокойно, Еж. Никто тебя насиловать не собирается. Просто поверь, ладно?

Все правильно: нормальный человек устраивать стриптиз не станет. А если еще учесть геркулесовы размеры Системы … но по-другому тоже нельзя. “Понимаешь, Ежик, все дело в том, что я – это не я, а сервомеханизм”.
Он видит почти все. Тело выглядит таким красивым только тогда, когда на нем сидит костюмчик. Без него это просто несуразно обтянутый каркас. Те места, на которые люди в первую очередь обращают внимание, Палыч обработал. Загнал под “кожу” нечто, по составу похожее на силикон. Каждый сектор можно отстегнуть и показать, что же там на самом деле. “По-человечески” выглядят только кисти рук – по локоть – и лицо. Вплоть до грудной клетки. Остальное …

— Я понял. У тебя был пожар или тебя долго били?

Вместо ответа я расстегиваю едва заметную молнию там, где у людей находится левый трицепс. Чехол кожаной тряпочкой падает на пол. Для пущей важности сгибаю левую руку, чтобы Ежик видел: сервомоторы работают вполне сносно.

— И самое главное, Димыч. Конструкция не предусматривает наличие фаллоса. И болевых ощущений. И ощущений вообще.

Ежик молчит.

— Вот он, мой самый главный таракан. Представляешь, что будет, если ЭТО увидит Оксана?…
— Погоди … так ты что, робот, да?
— Я сейчас все тебе объясню. То есть, покажу, дай только одежду накину. А то соседи в обморок попадают.

Через полторы минуты я чувствую, как открывается дверь квартиры. На желтом мониторе – прихожая и немного Ежика. Еще через полторы оба в моей комнате. Серв послушно садится рядом с диваном и застывает. Теперь я говорю с ним из динамиков своего компьютера. В углу экрана мигает болталка. Наверное, Палыч. Сворачиваю программу усилием воли.

— Здравствуй, о большой наглый толстый Еж, — пусть думает, что я спокоен.

Парнишка присаживается рядом и некоторое время смотрит в пол.

— Здорово, танкист … так вот оно как. А я все удивлялся …
— Да, это я. А это, — с трудом поднимаю руку и показываю в сторону серва, — это моя оболочка. Сканеры, микрофоны и манипуляторы – отдельно, я – отдельно.
— И как же ты живешь?..
— Так и живу. Надеждами в основном. Ты лучше скажи, как мне …
— Лучше молчи. Не надо ей этого знать.
— Когда-нибудь всплывет. Системы хватает на три часа. Ее не хватит на ночь. И на день.
— Тогда забей …
— Я тоже человек.

Еж замечает на экране движение. Открывается папка “Может быть”. Запись.

И часто вы рисуете в ресторанах?
Иногда у меня нет карандаша. Иногда под рукой нет подходящей бумаги. Но сегодня мне повезло …

— Извини. Кажется, это максимализмом называется. Значит, будем искать оптимал, — хмурится Дима. – Ведь она тебе очень нравится?..
— Очень. Оксана вообще моя первая удача. Знаешь, трудно вести себя естественно. Мне все движения просчитывать приходится.

Сколько за что?
За портрет. Или теперь художники работают бесплатно?

— Как бы поступил я … — Ежик внимательно смотрит на экран. – Стал бы для нее самым интересным. Самым сильным. Самым умным. Таким, чтоб остальные вообще в осадок выпали.
— А как же три часа?..
— Это не беда. Соорудишь где-нибудь в сортире подзарядку.
— А как же все остальное?!

Ежик чешет в затылке.

Какое странное имя …
Не я его выбирал, мэм.

— А ты … а возьми да скажи, что гомосексуалист.
— Да ты спятил …
— Ну тогда возьми скальпель, срежь кожу на руке, пошевели манипулятором и скажи ей, чтобы слушала очень внимательно. Я сам чуть не умер от удивления. А даже если она и не умрет от удивления, то будет относится к тебе как … к экспонату в музее. А так – очень даже нормально. У нас же сейчас модно это самое “а так”.
— Думаешь, сработает?..
— Может да, а может и нет. У тебя в распоряжении вся сеть, понимаешь? Ты можешь говорить на любую тему, а чего не знаешь – то вытягиваешь не отходя от кассы. А потом, если тебе сильно повезет … сделают тебе новое тело. Раз можешь управлять на расстоянии, значит, сможешь управлять вообще.

Ну тогда поехали. Мне, например, до Октябрьской.
А мне совсем в другую сторону.
Жаль …

— Это случится совсем не скоро. Может быть, лет через десять. Или двадцать.
— Ты куда-то торопишься?
— Хочется жить как все. До того, как появился Палыч, я смирился с тем, что имею. Потом понял, что есть шанс. Больше смиряться не желаю.

Слова. Ежику их не хватает.

— Обещай мне одну вещь, ладно?
— Это из разряда ничему не удивляться?
— Нет. Это из разряда никому не говорить, что видел и знаешь.
— Это будет трудно. Очень трудно.
— А ты попробуй. Дольше проживешь. Шутка.

***

— Алло, Оксана?
— Руби?
— Да. Ты где?
— Работаю пока. Ты хотел мне сказать что-то важное?
— Что после работы делаешь?..
— Еще не придумала … погоди, дай-ка я тебе сама перезвоню с нормального.

Меня всегда удивляла одна вещь. Наверное, я не первый и не последний. Люди покупают мобильники для того, чтобы экономить свои минуты. Ты говоришь им “алло”, а они тебе – “перезвони попозже” … тогда для чего вообще они нужны? Для красоты?

— Да, Руби, я здесь. Можешь говорить целых пятнадцать минут.
— Ух ты … да этого, пожалуй, многовато будет. Еще не придумала, куда пойдешь?
— Меня преследует непонятное ощущение, будто я куда-то пойду с тобой.
— Какое оно правильное! – смеюсь я. – А тебе не все равно, куда?
— Если не буду скучать – то все равно. Что-то конкретное?
— Ага. Хочу тебя с другом познакомить.
— Он тоже художник? – смеется Оксана.
— Не совсем. Но человек сам по себе необычный.
— И чем?
— Увидишь. Только ничему не удивляйся – хотя бы первые пять минут.
— А что, все так запущено?
— Так ты согласна?
— Ладно … так где и во сколько?
— Октябрьская, центр зала, полседьмого. Нормально?
— Вполне.

Я двигаю стопы по широкому проспекту. В поле сканеров попадают парень с девушкой. Они идут, обнявшись, куда-то – может быть, в кино или кафешку неподалеку.

— Прости, не подскажешь, сколько времени? – спрашивает парень.

Все-таки прав был Грибоедов. Счастливые часов не наблюдают.

— Без пяти шесть.
— Точно? – видимо, его смутило отсутствие часов на руке.
— Точнее некуда.

Они смеются над чем-то своим, и постепенно удаляются. Что ж, удачи вам, ребята.

Ловлю себя на мысли. Я никак не могу придумать себе имя.

«М.Д.К». Рассказ. 2004 год.

Информация по публикации этого рассказа — в разделе «Графомания».

День первый. Ура! Меня приняли на работу! Наконец-то! Правда, пока без трудовой книжки и непонятно, сколько заплатят, но разве это важно? Вот она, романтика рабочего – к тому же, другой альтернативы нет. Наверное, сегодня мой день.

День второй. Приехал грузовик с книжными стеллажами. Пришел начальник первого этажа, сказал – тащить их на второй. Тяжеловато, конечно, но мы справились. Потом пришел начальник второго этажа, сказал, что они тут не нужны, что покупатели ругаются и что тащить их надо на первый. Конечно, опускать – не поднимать, но руки сильно возражали.

День третий. Температура снаружи – плюс тридцать пять. Внутри – градусов сорок, по Цельсию. Пришел к выводу, что майка мне не нужна. Покупатели вшоке, а я отдыхаю под вентиляторами. По пути к курилке нарвался на какую-то строгую тетеньку, которая поинтересовалась моим голым видом и спросила отом, что я тут делаю. Сработала интуиция и я не послал ее на три веселых буквы: она оказалась генеральным директором.

День четвёртый. Решил перейти в режим строгой экономии и кушать исключительно супы фирмы “Роллтон”. Тем более, что их можно есть.

День седьмой. Желудок придерживается иного мнения. День явно не мой.

День восьмой. Посовещался с желудком и решил кушать исключительно йогурты и яблоки. Он сопротивлялся, но потом, видимо, решил не возникать.

День девятый. Одно из двух: либо я подниму этот шкаф, либо он меня раздавит. Посде долгих переговоров приходим к консенсусу – тащить себя мне он позволит, но только в полупридавленном виде.

День деcятый. Сегодня видел живого писателя. Он одиноко сидел за столиком с микрофоном и своими книжками, а вокруг ходили покупателии разглядывали его. Что поделаешь – презентация …

День одиннадцатый. Достиг просветления. Тащу, значит, сейф от одной кассы к другой, прохожу мимо книжной полки и вижу – черным по серому – “Хулио Кортасcар”. Не выпуская сейфа из рук, подхожу ближе, читаю: “Некто Лукас”. Руки невольно отпускают стальной ящик, он падает, покупатель обделывается легким испугом, а мраморный пол получает свою выбоину. Вот тебе и литературный персонаж …

День двенадцатый. Во избежание травматизма среди посетителей и порчи пола среди полов меня переводят в подвал, на приемку книг. Как нельзя кстати: внизу всегда прохладно и мухи с начальниками не досаждают.

День тринадцатый. Десятого дня писал, что достиг просветления. Неправда это, ибо достиг его лишь сегодня. Отправили меня в учебный склад, пришел я туда, увидел книги, по которым учат. И понял, что это хорошо. И просветлел. Одно плохо: склад маленький, неудобный, и все время английский сверху падает, то есть мне на голову. Чувствую, еще немного Бонка – и останусь светлым на всю жизнь.

День четырнадцатый. Перекинули меня в научно-технический склад. Принимали Билла Гейтца. Его много, он очень тяжелый и приниматься не хочет. Приходил начальник подвала – придавать всем ускорения. Билли, чтоб ты сдох. В смысле, пиши потоньше.

День пятнадцатый. Ужасный день. С верхней полки на меня нечаянно свалилась большая энциклопедия секса. В твердой обложке и с иллюстрациями. В пачке три экземпляра. На верхней полке было пять пачек. Бонк отдыхает, я тоже. При чем здесь наука и техника, до сих пор ума не приложу.

День шестнадцатый. Работаю себе спокойно на приемке, никого не трогаю. Вдруг вижу: уселась маркировщица Маша на мою накладную и что-то запоемчитает. Тихонечко подхожу, смотрю. Мрак. “Эффективная дрессировка мужчин”. Интересно, кого она там дрессировать собирается? Покопался в стопке книги чуть не помер: “Почему они уходят”. Тоже про нас. Вежливо кашлянул и протянул то, что откопал. Меня не поняли …

День семнадцатый. Курю себе спокойно на улице с пацанами, никого не трогаю. Вдруг из “Спортбара” вываливается напонтованная герла, и к намподруливает. “Кто, — говорит, — из вас может нормально разговаривать?” “Ни фига себе”, — думаю. У пацанов так вообще челюсти на кеды попадали. Быстренько сориентировался и сказал, что в принципе, я могу. Герла достает свой мобильник и кратко инструктирует меня: после набора номера спросить какую-то Вику про какого-то Вову на серебряном мерсе, который был вчера где-то в Южном Кукуеве и пробубенил свой бумажник, по возможности выяснить, где именно. Самое странное, что ведь выяснил, за труды получил денег и весь день ходил сытый, и маркировщицу Машу мороженым угостил. В знак примирения.

День восемнадцатый. Мне не повезло, теперь я в отделе художественной литературы. Ничто на меня не падает, везде простор и порядок. Только что ни книжка, то в мягкой обложке. А на мягкой обложке, как правило, мужик с автоматом (на фоне вертолета), или Маринина, или порево. Под конец дня они у меня в глазах троятся.

День девятнадцатый. Беру свои слова обратно. Оказывается, есть еще люди, которым не по боку Ремарк, Рэй Брэдбэри и Ричард Бах.

День двадцатый. А также Николай Васильевич, Федор Михайлович и Лев Николаевич. И, само собой, Александр Сергеевич.

День двадцать первый. И Хулио Кортассар.

День двадцать второй. Аврал в политическом. Три дня до зарплаты. Нашлись единомышленики.

День двадцать третий. Шторм в учебке. Дебаты по поводу пива.

День двадцать четвёртый. Свистать всех наверх! Три пробоины ниже ватерлинии, а затычка одна.

День двадцать пятый. (неразборчиво).

День двадцать шестой, он же последний. Вчера под руку подвернулся генеральный директор. Интуиция не сработала.

Некоторое время спустя. Ура! Меня приняли на работу! Правда …

«Нелётная погода». Рассказ. 2002 год.

Информация по публикации рассказа — в разделе «Графомания»

Самолет не бывает живым.
Самолет не может знать, что такое “любовь”.
Самолет суть холодный металл.
Самолет – всего лишь машина.

Ричард Бах

Каким бы он ни был, старым или новым
из ткани или жести, самолёт – не просто машина.

Ричард Бах.

Редакционное предисловие


Мы не сомневаемся, что в среднем девять из десяти наших читателей (и те, которые ещё «надежды питают», и уже миновавшие этот этап бытия) скажут вполне уверенно: «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери – одна из любимейших ими книг. Так вот: «Маленький принц» был написан в 1942 году – то есть ровно 60 лет назад. Дата, конечно, не круглая, но для всех нас, любящих Экзюпери, всё-таки значимая.
А за несколько лет до того, конкретно в 1938-м, им была создана «Планета людей» …
Военный лётчик Антуан де Сент-Экзюпери погиб в небе над Корсикой 31 июля 1944 года. Ровно 58 лет тому назад. Тоже дата (ибо вы сейчас держите в руках июльский номер «Химии и жизни»), хотя и не круглая опять же …
Так кем он был по сути – профессиональным писателем или профессиональным лётчиком? Ответ на этот вопрос в годы Второй мировой войны попытался дать ещё один француз, и тоже несомненно великий, — Шарль де Голль. «Либо пусть он пишет, либо летает» — вот смысл высказывания лидера Сопротивления … Да, не слишком любезно, мягко говоря. Ну, недолюбливал де Голль Экзюпери, это известно. Может быть, потому, что последний мог и писАть, и летать, а генерал, пусть и великий, не мог этого понять?
Это понимаем мы. Поэтому сегодня и решили напомнить о тех самых датах. О великом писателе, для которого летать означало жить. И не только во снах, а наяву.
Рассказ нашего молодого автора, сегодня дебютирующего на «Литературных страницах» «Химии и жизни», именно об этом. О человеке, который, если он одухотворён, может, казалось бы, невозможное. И тогда мир ему в помощь.
Где тут фантастика, где реальность?

— 1 —
Двигатель жалобно всхлипнул и окончательно заглох.

Контакт, детка. Я сказал – контакт!

Что может быть страшнее лопасти, которую ты видишь? Когда под тобой десять тысяч футов ветра, а руки не знают, что дёргать – бесполезное зажигание, штурвал или свой собственный член?

Заводись. Ради всего святого, заводись и не вздумай срываться с потока!

Странно. Перед вылетом Тони ещё раз всё проверил. И даже не потому, что не доверял бортмеханику … Наверное, этот парнишка сидит сейчас в кафе, потягивает лёгкое вино и закручивает очередной роман с какой-нибудь впечатлительной мадам … А ты – здесь, в этой самой кабине, откуда видно полнеба и ещё чуть-чуть.

Не вздумай паниковать, идиот. К чёрту бортмеханика. Одно из двух: либо ты заводишься, либо пытаешься сесть.

Тони потеребил лапку бензонасоса. Иногда помогает. Мысленно отсчитал пятнадцать секунд, повернул ключ. Что-то щёлкнуло, застонало, одна лопасть благополучно ушла вниз, на её место пришла другая, но так и не соизволила убраться. Зараза. Их всего три, они дробят окружность на равные части и толкают воздух. Благодаря этому мы летим, а не падаем.

Заткнись. Всё, что угодно, только не парашют! В пустыне это – смерть.

Стрелка на шкале неумолимо ползла к отметке четырёх с половиной. Внезапно Тони стало абсолютно всё равно, заведётся строптивая машина или нет. Скорее всего, не заведётся. В ушах – тишина, перед глазами пляшут искры, а сам он – как рыба в аквариуме. Который летит вниз. На сотни миль вокруг раскинулись пески, в кабине теплело.

Только не в дюны. Куда угодно – только не туда!

Тони чувствовал себя так, будто под кожу загнали лёд. Жидкий лёд. Одеревеневшие руки вцепились в штурвал, глаза судорожно искали подходящую площадку. Восемьдесят миль в час.

Пятьсот футов.

Там, где не ступала нога француза.

Четыреста футов.

Там, где ленивые вараны показывают друг другу язык.

Триста футов.

Там, где солнце и песок рождают воду, которой нет.

Двести футов.

Где днём чувствуешь себя яичницей, а ночью – Дедом Морозом.

Сто футов.

Штурвал на себя. Не закрывать глаза. С солью проблем не будет.

Последние дюймы. Oh, mon Dieu!

— 2 —

Тони очнулся от невыносимой духоты в кабине. Казалось, всё вокруг плавится: одежда, стёкла приборов. Между ног расплылось вонючее пятно – мокрый спутник смерти. А как же иначе, чёрт побери? Когда вот-вот уйдёшь, твой организм желает оставаться чистым, как в день рождения.

Ну вот ты и сел, чудик!.. Шлем отправился под кресло, а руки рванули затвор фонаря кабины. Да здравствует жизнь! Да здравствует моча!

В мутном стекле кабины мелькнула голова с кляксоподобной стрижкой. Конечно, это никак не вязалось с образом прилизанно-благообразного Тони, скажем, где-нибудь в кафе, поскольку сейчас он был «Тони После Того Как У Него Заглох Чёртов Двигатель Прямо В Небе» …

Ему неслыханно повезло: машина умудрилась сесть не крошечном пятачке между дюнами. Под ногами хрустел песок вперемешку с солью. Обилие колючек радовало: возможно, здесь есть вода. В общем, неплохое местечко для ремонта птички Мари. Да, именно так – птички Мари: перед тем как испытывать машину, он дал ей это имя. Теперь птичка Мари испытывала его … Рука потянулась в нагрудный карман и выудила оттуда маленькую записную книжку с огрызком карандаша.

29 декабря 1944 года, утро. Ну вот, я жив. Чего же боле? Ах, да. Заглох мотор.

Тони забрался под крыло, хотя в этом пекле смысл тени испарялся. Ощущение рождественского гуся, которого сунули в духовку … Потом из кабины извлёк термос, из другого нагрудного кармана – стальную фляжку коньяка. «От лучшего друга Леона на вечную память».

— Термос и пустыня, — рассмеялся Тони. – За тебя, Леон.

Да, смешно: брать с собой горячий чай, чтобы не замёрзнуть ТАМ, и пить его ЗДЕСЬ, где можно вскипятить воду прямо на песке. Чёрт, а ведь всего полчаса назад у него был совсем другой расклад. Либо удачная посадка, либо смерть. Всё определяет Шанс. Сейчас он почти такой же, как и был, лишь слегка поменялись условия задачи: либо птичка Мари взлетает, либо Тони остаётся в пустыне навсегда. Когда слишком часто встречаешься с костлявой, постепенно начинаешь привыкать к её присутствию. Иногда она приходит в образе «фоккера», который садится тебе на хвост и вышивает имя фюрера на стабилизаторе. Иногда – в виде мальчишки-бортмеханика, который что-то забывает. Взорваться в воздухе или даже разбиться – страшно, но быстро. Однако сейчас, в первый раз, костлявая явилась в виде пустыни, неисправного самолёта и термоса с чаем (единственным запасом воды на ближайшие три дня). Интересно, как это: умирать в пустыне? Это очень долго?

— Пошёл к чёрту, нытик! – ухмыльнулся Тони. – За тебя, птичка Мари! – он сделал ещё глоток и слил остатки чая в термос. Мало ли что.

Коньяк и полсигареты сделали своё дело. Захотелось спать – просто лечь, привалившись к покрышке колеса, и отключиться … Давным-давно, когда Тони ещё и мечтать не смел, чтобы хоть разок посидеть за штурвалом, был у него друг. Точнее, старый Ренар был не просто другом – он был всем: воздушным змеем, который всегда взлетал; игрушечной яхтой, которая шла против ветра; добрым советом, после которого всё сложное в три минуты становилось простым. Ренар говорил: «Если ты что-то не можешь сделать сейчас – значит, ты обязательно осилишь это потом. Сначала ты должен научиться думать, а потом делать».

А думать сейчас есть над чем. Первое – определить, на каких же параллелях и меридианах он, Тони, застрял. Второе …

***


— Дядя Ренар, а он правда будет летать?
— Все змеи до этого летали, а наш вдруг сделает штопор? – старик качает головой. – Обижаешь, друг.

Они сидят под каштанами, те зажигают свечи. Просветы между листьями заливает небо, по-весеннему фиолетовое, — его постепенно заполняют светляки звёзд. Тони всё время ловил себя на одной и той же мысли: он ни разу не видел, как они туда прилетают. Вроде бы смотришь на кусочек полотна, там ничего нет – ну, иногда проплывает облако, совсем как борода Ренара, — и всё. Но стоит на секунду оторвать взгляд, а светлячок уже там. И ничего с этим не поделаешь.

— Делал я змея, только он не хотел летать, — вздыхает Тони.
— Это потому, что ты неправильно подобрал рейки, понимаешь? Они должны быть ровные, а ты вон каких коряг настругал. Кривые, как моя жизнь.

Тони смеётся – он нередко смеётся, когда остаётся вместе со стариком. Мамы часто нет дома, а одному там делать нечего. Серебристую бороду Ренара всегда видно: он живёт в своём домике рядом, и Тони ему как родной, и мама – как блудная дочь. Он смотрит на неё сурово: никто не смеет так смотреть на маму. А старик может. И смотрит – она опускает глаза.

— А если одна половинка будет тяжелей другой, он никогда не взлетит, — поясняет Ренар.
— Почему?
— А почему одноногие не могут ходить без костылей?
— А …

Очень скоро становится так темно, что старик зажигает керосинку. Естественно, доделывание змея откладывается на завтра, и сейчас старик и мальчик ждут. Тони ждёт свою маму. О стекло лампы неистово бьются мотыльки, слышен треск, на траву падают живые головешки.

— Почему они летят прямо в огонь?
— Потому, что мы их обманываем. На самом деле они летят на лунный свет, летят как можно выше, а там … — тут Ренар улыбается.
— Что – там?
— Не важно. Вместо своей луны они получают керосин.
— Жалко, — вздыхает Тони.
— Что ж, в твоих силах потушить эту лампу.

Тони до слёз жаль мотыльков, он предпочитает сидеть в темноте. Звёзды светят очень ярко.

— Дядя Ренар, а какие они – звёзды?
— Гм … Знаешь, я сам над этим думал. Долго.
— И?
— И ничего путного не придумал. А ты как считаешь?
— Ну … наверное, наверное, это такие светлячки. Только они на небе.
— А почему же они тогда не двигаются? – смеётся Ренар.
— Потому, что они далеко.
— А почему же мы их видим?
— Потому, что … потому, что они очень большие. Вот почему.

Ренар удивлённо смотрит на Тони. И уже не смеётся

— Тони, я тебе совсем немножко соврал. Я знаю, что такое звёзды. Они такие же большие, как та земля, на которой ты сидишь. А от нас до них – миллионы миль.
— И там кто-то живёт?
— Наверное. Я там не был … Кстати, вон твоя мама. Нам пора …

***

Он развёл огонь невдалеке от машины. Сухие колючки великолепно горели. Тысячу раз он слышал, что ночью в пустыне очень холодно, но по-настоящему поверил в это только сейчас. И ему даже понравилось, что он здесь застрял: где ещё можно увидеть такое огромное количество чистое небо? В городе его заслоняют дома, и разные неотложные дела, и женщины – и только здесь, абсолютно не опасаясь, что люди будут думать, можно лечь и смотреть. Наедине.

30 декабря 1944 года. Ещё не утро, но уже не ночь. Я жив, только и всего.

И всё-таки, почему она заглохла? Машина новая, можно сказать, с иголочки. Крутить бочки, вязать мёртвые петли Тони не стал: он и птичка Мари ещё как следует не подружились. Может быть, всё дело в системе зажигания? Вряд ли: утром повисшие лопасти ещё пытались двигаться. А сдохшая система зажигания не способна сдвинуть их с места даже на дюйм. Значит, что-то с двигателем. О, это может быть всё, что угодно: карбюратор, который полон масла, потому что залили не то топливо; свечи, которые вышли из строя; треснувший картер; цепь, разорванная пополам и застрявшая между шестернями, и на полном ходу они могут просто расколоться …

Перестань, сказал он себе. Наступит утро, ты раскидаешь железку и всё увидишь. Ты попытаешься связаться с кем-нибудь по радио, которое специально ради этого случая выйдет из строя. Но сначала ты возьмёшь в руки секстант и с точностью до минуты узнаешь, в какой именно точке Сахары тебя угораздило сесть …

Интересно, кто это придумал – собрать так много людей на одной планете? Если такой придумщик и был, то здесь он явно ошибся: каждому человеку нужна отдельная планета. Звёзд полным-полно, и все они бесконечно далеки друг от друга, почти так же, как люди.

Интересно, а что может испытать человек, который оказался один-одинёшенек на планете? Или так: пусть на несколько мгновений каждый человек, живущий на планете Земля, окажется один на любой из этих, что над головой.

Тлеющих карликов в расчёт не брать, светила вроде Солнца – тоже … Конечно, эти люди испытают всю сладость и безысходную горечь одиночества. И сильно обрадуются, когда вдруг обнаружат себя дома. Возможно, некоторые из них научатся ценить всё, что угодно. Вплоть до земли, по которой ходят.

***


— Посмотри, кто у нас теперь есть! – улыбается Ренар.

Рыжий комочек подозрительно принюхивается к Тони. То ли руки старика такие огромные, то ли зверёк слишком маленький, но он в них помещается.

— Откуда?!
— Глупые люди разорили лисью нору. Он один остался, — Ренар нахмурился. – Будет у меня, пока не окрепнет настолько, чтобы жить в лесу.
— Чтобы потом пришлю другие глупые люди?
— Не знаю, — старик пожимает плечами. – По крайней мере, его место в лесу, и ничего ты с этим не поделаешь.

Тони удивлённо смотрит на то, как Ренар кормит лисёнка молоком из пипетки, и никак не может понять одного.

— Скажи, а для чего их убивать?
— Кто-то говорит, что они шастают по курятникам, другие – что влезают в амбары. В этом есть смысл, но понимаешь, их шкурки стоят очень дорого. Эти шкурки очень любят надевать на шею и показывать остальным – на зависть.
— И это всё? – ещё больше удивляется Тони.
— И это всё, — грустно улыбается старик. – Посмотри, он же просто чудо! Почти уснул, а у меня дело есть, пусть пока вздремнёт у тебя на коленях.

Маленький лис сладко посапывает, и Тони кажется, что тот мурлыкает, но это только кажется. Странно, лис его ничуть не боится. Мальчик задумался: а каким образом Ренару всё-таки удалось выручить этого маленького рыжего?

— 3 —

Один, два, три, четыре, пять … Всего сто шагов от холма до холма. Даже если положить, что шаг Тони равен пяти футам, — птичке Мари для разбега нужна тысяча, и это при хорошем ветре. А здесь в два раза меньше … Он представил, как это будет выглядеть. Всё очень просто: машина врежется в одну из этих песчаных горок, в лучшем случае – зацепит верхушку одной из этих песчаных горок. Выбирайте, господа вараны: Тони жареный, Тони под бензиновым соусом, Тони сушёный с песком …

Тебе не кажется, что плоских шуток в голове помещается немного больше, чем смешных?

Как раз подходило время обеда. Вернее, время поедания первой половинки первого бутерброда. В тени крыла, которая здесь всё равно не имела смысла, на брезенте лежало несколько деталей. Тони долго разбирал и собирал их в надежде найти хоть какой-нибудь изъян. Ничего подобного. Бензонасос отвратительно идеален, все контакты и ёмкости – до умопомрачения чистенькие. Даже карбюратор выглядит вполне исправным: там нет той отвратительно чёрно-маслянистой жижи, которая мешает газовать. Двигатель птички Мари, конечно же, предстояло перебрать тоже: уж если ты думаешь, что всё исправно, значит, ты должен найти ещё что-нибудь, что наверняка отказывает. Таковым было это сердцеподобное создание.

Господи боже, ну почему это случилось именно здесь и именно со мной? Как я буду снимать эту стальную болванку, а даже если я её сниму, то каким образом я поставлю её обратно?

С тех пор как он познакомился с Мари (нет, не с той, которая птичка, а с той, в чью честь), Тони стал питаться исключительно в ресторанах. Разумеется, за свой счёт. В последнее время все друзья, знакомые, а также знакомые друзей стали считать его гурманом. Гурманом! – и он рассмеялся: если бы хоть один из них видел, с какой жадностью он вгрызается в эту половинку! Разрази их гром – он даже забыл помыть руки!.. Крошки падали на брезент – он подбирал эти крошки. Серебристый цилиндр термоса жёг глаза, но открывать его Тони не стал. Потому что за первой кружкой незамедлительно последует другая, а ведь машина до сих пор в коме …

— Внимание. Говорит борт двадцать два. Меня кто-нибудь слышит? Приём.

Тихий шелест помех в эфире. Неплохо для начала, можно попробовать и другие частоты.

— Внимание. Говорит борт двадцать два. Меня кто-нибудь слышит? Приём.

Неожиданно кабину разорвал военный марш. Мрачный импотент писклявым голосом выкрикивал непонятные лозунги, а толпа вторила ему. Тони опять разобрало.

— Вот так всегда, мой милый Дольфи. Ты должен умереть, но тебя слышат все. Я хочу жить – и меня никто не слышит!

Тони ударил по приборной панели. Разбилось стекло тахометра.

Радио тут же смолкло, и любая попытка вернуть его к жизни терпела неудачу. Тони резал пальцы осколками стекла, бил ни в чём не повинный фонарь кабины, орал во всю глотку – и это тот самый невозмутимый пилот по имени Тони, которому смотрят вслед все женщины, потому что ему подвластно небо. Потому что он глядит прямо в глаза – честно, открыто и без тени стеснения. Потому что его пулемёты вспороли брюхо не одному «фоккеру». А сейчас он один на один с собой. Нет друзей, которые всегда хлопают тебя по плечу: мол, старик, не переживай, всё будет а-ля Версаль – подумаешь, сегодня не заводится, завтра будет всё по-другому! Нет врагов, которые ненавидят и завидуют, пытаясь раздробить тебя на щепы и дюраль. Есть только Сахара – пустая и бездушная, ледяная и раскалённая, есть звёзды – те самые, которые когда-то ты видел в каштанах, такие же бесконечно далёкие. Она, пустыня, тебе не друг, и ты ей не враг, просто так получилось, вот и всё.

Тони вытер слёзы. Когда один – можно всё. Время перевязывать раны. Время просить прощения у птички Мари, чай тахометр ты только что раздолбал.

Внезапно включилось радио. Сквозь треск помех отчётливо прослушивался голос, который никак не мог принадлежать мрачному импотенту. Голос был спокоен и тих. Но разобрать, о чём речь, никак не удавалось.

— Всё будет хорошо, — вдруг услышал Тони напоследок, и тут же помехи вновь перекрыли эфир.

31 декабря 1944 года, день. Я тебе верю.

Внезапно вокруг потемнело, и всё наполнилось ветром и пылью. При малейшей попытке высунуться из кабины, рот и глаза забивал песок. Тони понимал, что внизу, прямо под крылом, на брезенте, лежат очень важные детали его любимой птички. И что любой достаточно сильный порыв ветра может перевернуть моноплан как игрушку. И вообще, было бы неплохо воспользоваться колышками и верёвкой. Однако он захлопнул фонарь и сидел в кабине, тупо уставившись на приборы. На коленях лежала записная книжка. Отчаянно хотелось спать: то ли из-за резкой перемены погоды, то ли из-за порезов на пальцах, то есть потери крови и жажды, жажды …

***


Летний день, огромное, залитое зеленью поле. Тони, раскрыв рот, наблюдает, как огромная птица под названием «триплан» заходит на посадку. Конечно, он видел её фотографии в газетах, видел и бравого усатого пилота, но чтобы вот так запросто – первый раз в жизни и тем более в такую рань?

Нет, конечно, городок изредка навещали авиаторы, но обычно это сопровождалось оркестрами, шумом-гамом, жандармами, и люди на поле стояли друг у друга буквально на головах, лишь бы одним глазком глянуть на чудо-машину.

Тони точно знает: появление самолёта всегда сопровождается шумом работающего двигателя. Однако сейчас на удивление тихо – пропеллер мрачно висит в ожидании посадки.

Минута – и триплан уже на земле. Ноги сами несут Тони вслед машине. Она великолепная: серо-серебристая в утренних лучах. Выходит, в этот проклятый городок, где матери возвращаются под утро, а лучшие друзья умирают, всё-таки иногда заглядывает чудо. Тони всегда мечтал увидеть того, кто держит штурвал, и просто пожать ему руку. Такие люди должны быть.

Полукруглая дверца распахивается, и человек срывает с головы лётный шлем. Всклокоченная шевелюра, широко распахнутые глаза: о да, разумеется, он боялся, пока заходил на посадку. Но уже через пару секунд лицо пилота расплывается в спокойной улыбке. Будто это вовсе не он сейчас рухнул вниз.

— Ещё немного, и туда влетит муха!
— Хорошо, что здесь нет военного оркестра, — парирует Тони.
— Что верно, то верно. Знаешь, не люблю я эти оркестры. Постоянно фальшивят, да и сесть почти негде: того и гляди, воткнёшься в какой-нибудь тамтам. Кстати, в вашем городке есть кто-нибудь, кто продаёт бензин?
— Есть.
— Э … кстати, как тебя зовут?
— Тони.

Сильная, шершавая ладонь крепко сжимает руку подростка.

— Бенсон. Бо Бенсон – для друзей просто Бо. Ты не мог бы проводить меня?
— Конечно. А как же самолёт?
— А куда он денется? – смеётся Бо.
— Верно … Скажите, мсье Бенсон, вы … очень сильно испугались, когда у вас заглох мотор?
— Честно? Только никому не говори, ладно, Тони? Я думал, что это утро будет для меня последним.

***

Страшно хотелось пить. Непонятно, сколько времени он просидел в кабине и как потом оказался на песке. Птичка Мари стояла рядом, будто песчаная буря её не коснулась. По крайней мере, так кажется в темноте. Но в горле медленно нарастал ком: брезента с теми самыми важными штуками на месте не оказалось. На зубах хрустит пустыня. И похоже, где-то придётся искать воду, а заодно и что-нибудь, во что эту воду наливать.

— Ты правда веришь, что твоё желаемое и есть действительное?
— Скорее нет, чем да.
— Как ты думаешь: у тебя есть шанс оторваться без карбюратора и свечей?
— Вообще-то на моей практике …
— Обойдёмся без теорий. Ты как предпочитаешь умереть: медленно или?..
— Предпочитаю жить. А что?
— Да нет, ничего. Это я так, просто так.

Перочинный ножик от «Кюблер». В палец длиной, в два толщиной. Миниатюрный штопор – это, само собой, для вина (ах, да, мы забыли коньяк!). Пилочка для ногтей – одна из самых нужных вещей в пустыне, наверное. Щипчики – естественно, отполированные ногти должны быть ровными, а как же без этого? Консервный нож, он же для открывания бутылок пива. Лезвия – маленькое и чуть побольше: одним можно резать хлеб, другим намазывать на него паштет. Печёночный.

— Восхитительный клинок, не правда ли? Смотри, какой острый!
— Нет, погоди, не торопи события, ладно? У меня осталась целая сигарета. И ещё немного спичек. Могу я хоть …
— Безусловно, можешь. Только быстрее, хорошо?
— Успокойся. Куда я денусь? Правда, у коробочки слегка потёрлись бока во время последнего наводнения. И сера …
— У тебя какое-то невнятное чувство юмора. Впрочем, о плоских шутках мы, кажется, уже говорили?
— Слушай, оставь меня в покое до тех пор, пока я не добью свой «Житан» без фильтра, договорились? Я твой, твой, но только после того, как …

Спички ломались одна за другой. Конечно, Тони мог бы воспользоваться углями (которые, кстати, тоже были неожиданностью). Но ему нравилось именно чиркать. Звук получался каким-то приглушённым. И когда он совсем уж решил бросить эту затею, то услышал этот звук снова. Как будто кто-то сидел рядом и чиркал.

— Кто здесь?

Спичка вспыхнула, и неровный свет выхватил треугольную мордочку. А её обладатель сидел как ни в чём не бывало и молотил задней лапкой за ухом.

— Разве лисы живут в пустыне?

В ответ – фырк. Очень недовольный фырк! Как будто люди живут в пустыне. То есть, конечно, живут, но тогда чему удивляться?

— А ты тот самый?

Вместо ответа лис забрался Тони на колени и свернулся клубком, как когда-то.

Ты успел повзрослеть, но не настолько. Да, когда ты вдруг оказываешься один, когда вокруг нет ни души и неожиданно к тебе приходит твой старый друг, то уже безразлично, что с твоим самолётом.

— А знаешь, с тех пор много воды утекло. Я научился летать. Этого не передать словами – нужно просто быть в кабине. Впрочем, иногда слова находятся, и я их записываю. А иногда рисую. Хотя и не умею. Слушай, я так рад, что ты здесь, маленький лис!

Может, он слушал, а может, и нет – кто знает?

— Я помню, я всё помню. Жаль только, что Ренара уже нет … Вот понять бы, как ты здесь очутился? Ладно, не хочешь говорить – не надо, я сам попробую угадать. Или и этого не надо, а то вдруг окажется, что ты мне снишься?

С самого начала он был уверен, что всё это бред. Нет никакого лиса. Нет никакого радио. Есть только страх, жара, жажда и самолёт. И больная голова. Но рыжая кисточка маячила перед глазами, пока он передвигал своё бренное тело по песку. Одно время казалось, что лис хочет удрать, но, когда Тони останавливался, чтобы передохнуть, зверёк терпеливо ждал.

Он шёл много часов подряд, и нельзя сказать, что это была самая приятная прогулка в его жизни. Потрескавшиеся губы, волдыри на ногах, мутная пелена перед глазами. Что ж, рано или поздно это должно было случиться, но лучше быть жертвой, которая сопротивляется, чем просто жертвой … Лис двигался на удивление прямо, как будто точно знал, куда идёт и зачем. Жаль, что он не мог разговаривать.

В общем, Тони не удивился, когда увидел своё отражение в колодце. Он уже ничему не удивлялся. Источник сильно напоминал ему тот, что когда-то был на окраине его городка: чёрный камень, серебристое ведро, алмазная вода … Так вот, оказывается, для чего рыжий привёл его сюда. Впрочем, это естественно: будь у Тони друг, который угодил в подобный переплёт, не сомневайтесь, он, Тони, поступил бы точно так же.

— Кстати, а как насчёт того, чтобы … Эй, а ты где?

Молчаливая игра воды под солнцем. Пустота от горизонта до горизонта. И следы на песке: одни побольше, другие поменьше.

— Я только хотел предложить тебе попить вместе со мной. Зря ты так. – Тони наклонился к ведру и сделал первый глоток.

– За тебя, маленький друг! Ради такой встречи можно заглохнуть даже на Южном полюсе … хотя нет, не надо. Главное, что ты меня понял …

Он бывал во многих ресторанах. Разные знакомые из числа процветающих приглашали его в элитарные винные погреба. Но по сравнению с этой водой самые дорогие вина теперь казались сущей кислятиной.

Идти обратно не было сил …

— 4 —


— Отлично! – Бо Бенсон лёгким движением закручивает крышку бака. – Теперь осталась самая малость.
— Это какая же?
— Х-м … предположим, у тебя есть твой собственный самолёт и у него полон бак. Погода отличная, а на земле скучновато. Что будешь делать, Тони?
— Летать?
— Точно. Но один ты не справишься. Так что полезай за штурвал.

Ветер, дыхание и трава на мгновение замирают. За штурвал?

За штурвал?

— Пока я не передумал.

Перед глазами три непонятные штуки, похожие на часы. Но это точно не часы.

— Ол’райт, мистер Тони. Видишь эту ручку? Она называется контактом. Потяни её на себя. Смелее, она тебя не съест. Так. Теперь чуть левее. Это дроссель. Потянешь его на себя, когда я крикну «газ». Не раньше. Всё понял?
— Надеюсь, мсье.
— Это немного не то слово.
— Потянуть дроссель на себя, когда вы крикнете «газ». В момент, когда вы начнёте раскачивать пропеллер, так ведь, мсье Бенсон?
— А ты сообразительный. Ну всё. Готов?
— Да.

И Тони остаётся один на один с машиной.

— Контакт. Тони, я сказал – контакт!

На себя. Что-то вздраг …

— Газ!

Рычаг. Тони слышит, как двигатель несколько раз всхлипывает, но … это всё.

— Ничего, всё в порядке. Теперь контакт от себя. Дроссель от себя. Придётся подождать …

Даже воздушные змеи поднимаются не сразу, а здесь – целый триплан. Две минуты, сто двадцать секунд, целая вечность и одно мгновение, чтобы сделать …

— Контакт!

И снова на себя. Уж в этот раз …

— Газ!

Магнето. Ничего особенного – просто катушка с медной проволочкой и кусок стали. Там рождается электричество, оно бежит по проводам и даёт искру свече. Взрывается бензин, и железное сердце начинает свой бег. Машину трясёт, в лицо бьёт ветер, немного масла на козырьке кабины, а рука держит дроссель в одном положении, потому что немного сильнее – и человек у пропеллера рискует попасть в мясорубку. Но всё хорошо, Бо Бенсон улыбается, поздравляет.

— По-моему, ты будешь лучшим из лучших! – кричит он сквозь рёв. – У меня это получилось с двадцатой попытки! Полетели?
— Да, мсье.
— Чёрт возьми – Бо, зови меня просто Бо!

Земля уходит из-под шасси, и ферма становится похожей на спичечный коробок, а виноградники – на лоскутные одеяла. Очень холодно, но разве это имеет значение?

***

Десять тысяч футов ветра под килем, давление в норме, температура отличная. Жёлтое море под ногами, голубой океан над головой. И не важно – как. Может, это было, а может, и не было, потому что не может машина летать без карбюратора. Никак. Кому-нибудь рассказать – не поверят, разве что бортмеханик. Длина разбега – пятьсот футов, а должна быть в два раза больше. Во имя лиса – для чего забивать голову лишними вопросами? Всё было как было, и ничего тут не поделаешь.

Ни-че-го.

«Крылья». Рассказ. 2001 год.

Общие данные о рассказе — здесь.

Запись первая. Видел сегодня, как они летают. Красиво и свободно. Должно быть, они очень сильные, раз могут держаться в воздухе так высоко … и так долго.

Запись вторая. Подошел к мастеру. Сказал ему, что хочу летать. Он засмеялся и ответил, что у меня слабые руки и ноги.

Запись третья. Ушел в горы. Дробил скалы. Таскал камни. Валил лес. Построил дом. Там, на вершине.

Запись четвертая. Спустился вниз, опять к ним. Нашел мастера. Он меня не узнал. Сказал ему, что хочу летать. Он ответил, что может меня взять учеником, но только если буду на него работать. Я согласен. Боже, спасибо тебе за этот день.

Запись пятая. Это какой-то ад. Работать в дубильне. Таскать камни и то проще. А мастер – дьявол. Наверное, я скоро ослепну от соли.

Запись шестая. Кожи готовы, и теперь я в столярне. Валить лес и то легче. Наверное, я скоро задохнусь от древесной пыли.

Запись седьмая. Хочу летать. В дубильне взял старое полотно, в столярне – реи. Сделал крылья. Забрался на малую вышку и прыгнул. Не

получилось. Кажется, сломал ногу. Пришел мастер, долго качал головой, но потом сказал, что из меня выйдет толк, если впредь буду чуть умнее.

Запись восьмая. Пока не заживет нога, буду жить дома у мастера. Я и сам не понимаю, почему он согласился. По вечерам он показывает мне

пропорции. Понятно немногое, но что понял – никогда не забуду.

Запись девятая. Уже могу ходить и бегать. Понимаю пропорции.

Запись десятая. Хочу летать. Конструкция посчитана и прочерчена. Мастер сказал, что мне уже можно работать над каркасом. Одного не могу

понять: зачем на каждую руку пристегивать по крылу, если можно все заменить одной плоскостью, как у воздушных змеев, что запускает детвора?

Запись одиннадцатая. Пробовал подняться в воздух. Слава богу, что не с малой вышки. Продержался в воздухе недолго, затем подвела симетрия

рук. Кажется, все кости целы, но мне от этого не легче.

Запись двенадцатая. Я больше так не могу. Все, мое терпение исчерпано. Никогда в жизни не буду пользоваться раздельными крыльями. Опять

сломал ногу, снова живу дома у мастера.

Запись тринадцатая. Показывал ему монокрыло. Он долго упирался, но цифры взяли свое. Кажется, наши уровни знаний совпадают. Мой опыт, к

сожалению, оставляет желать лучшего.

Запись четырнадцатая (почерк неясен).

Запись пятнадцатая. Мастера больше нет. Учителя больше нет. Ученики в горе, школа упразднена. Боже, ты слишком жесток со мной. Не могу

жить. Не хочу жить … будь проклят я и воздушные змеи. Будь проклято небо. Ухожу в горы.

Запись шестнадцатая. Не хочу жить.

Запись семнадцатая. Все еще.

Запись восемнадцатая. У меня болезнь. Что-то с руками. Плечи, предплечья покрылись странными нарывами, очень больно. Наверное, это белая чума. Значит, он меня услышал. Спасибо тебе, скоро увидимся.

Запись девятнадцатая. Кажется, мне снова хочется жить. Что-то с грудной клеткой и дельтами. Кажется, они увеличиваются. Очень больно.

Запись двадцатая. Это не белая чума. Прошел месяц, а я жив. Нарывы вскрываются, это хуже чем ад. Хоть я там и не был.

Запись двадцать первая. Это не язвы. Боже, ты слишком щедр ко мне.

Запись двадцать вторая. Надеюсь, ты не ошибаешься в пропорциях. Теперь у меня только две дороги.

Об остальной литературе на сайте.

Довольно долго обдумывал и, наконец, принял судьбоносное решение. Создать ещё один раздел, в который будут в неспешном режиме выкладываться в первую очередь рассказы и более длинные прозаические произведения.

В первую очередь это будут те рассказы, которые опубликованы до 2004 года. В студенческих сборниках, малоизвестных журналах и журналах известных чуть более чем полностью. На подходе почти что полная аудиоверсия «Ангела и фляги».

Не выключайте компьютеры и интернеты в них. Всё скоро будет. А как вы знаете, мои дорогие читатели, я своё слово держу.