БортжурналЪ в «Живом Журнале». Как бы прощальная запись.

Итак, с грустью сообщаю, что более не считаю «Живой Журнал» своим основным ресурсом для ведения бортовых записей. Возможно, это происходит только у меня, но конкретно в моём случае в ЖЖ практически не осталось живых людей. Теперь большая часть моей ленты в Бортжурнале, за редким исключением — спамеры, мелькают какие-то промозаписи каких-то пустоголовых обезьян от политики — в самом фиговом исполнении.

Надоело.

Основная «жизнь» переместилась, во-первых, на мой сайт — как на средоточие творческих изысков, во-вторых, на его ветвления: втентаклик, пейсбук и в скором времени, как подружу мой комп и этот ихний стограмм — в стограмм. Ибо что пейсбук, что стограмм обладают чудовищной — по сравнению с ЖЖ — отдачей и, что немаловажно, там водится платёжеспособная целевая аудитория.

Однако, зная, что в жизни может произойти всякое, что само бытие не гарантирует отсутствия разных ебучих случаев — как это произошло со мной в 2017-м году, когда вплоть до 20-го года сайта в сети попросту не было, а та копия, которую я получил, была выдана с сервера, на котором произошёл сбой. Я время от времени буду копировать сюда статьи и, естественно, отчёты по путешествиям. В случае, если сайт или какая-то из соцсеточек накроются мохнаткой, здесь будут копии статей и отчётов из поездок.

Впрочем, это не будет помехой в общении с теми, кто не приемлет мир одноклеточных соцсетей. Я знаю, что тут по-прежнему обитают несколько неглупых людей.

Так что, если тут ещё остались люди, которым мои мысли понятны и которые привыкли ко мне как к постоянному автору и товарищу из реальной жизни, что-то выдающему, и иногда даже выдающему неплохо — вся связь со мной здесь.

И ещё. Скорее всего, я «перекомпилирую» политику «френдования» под втентакль и пейсбук. Но все признаки дружественных мне людей, из которых я формирую свой круг общения, и признаки людей, которых я в круг общения пускать, в принципе, не собираюсь, остаётся неизменным.

«ОБРАТНАЯ ТЯГА». Нематерная статья.

(с) http://nicksanych.ru

Далёкому уже 2004-му году посвящается

«Никогда не спорьте с дураками, они стащат вас на свой уровень и задавят опытом …»

Марк Твен.

До кучи, опубликовано на борде.

Продолжая тему.

— 1 —

Я далёк от того, чтобы кому-то что-то доказывать. Не в глобальном значении этой фразы, или в смысле научном. Хотя, какая тут, к чорту, наука — с моим-то невежеством?

Но от интересных бесед на темы, где надобно хотя бы чуть-чуть понимать физику, математику или биологию с химией – я никогда не отказывался. Это же совсем дураком надо быть, чтобы в жизни интересное ушами прохлопывать. Речь о другом.

Речь тут, уж я извиняюсь, обо мне самом. Когда мой собеседник, представляющий из себя обычного «юзернейма» — пустого по содержимому, с непонятными мотивами начинает общение. И в некой беседе скатывается на личности (никнейм, внешность, мои профессии, уровень доходов, попытки оскорбить и прочие нелепые попытки «зацепить» меня), как бы приглашая на свой уровень – чтобы обсудить с ним меня же – с некоторых пор я в такое не играю. Ибо если ты обсуждаешь произведение литературы или нечто окололитературное, например, статью с высокой плотностью информации на квадратный сантиметр листа – будь добр обсуждать именно произведение, а не автора.

Итак. Отчего я здесь вообще пишу эти буквы? В чём, собственно, дело?

— 2 —

Не так давно я родил на свет статью об основной мировоззренческой модели сферического суицидента в вакууме. Где на простейшем примере одного из граждан постарался объяснить, из каких конкретно элементов она, родимая, состоит – и, что немаловажно, какие конкретно там преобладают пробелы в элементарных знаниях. А главное, в логике.

В процессе генерации массива текста я не стеснялся в выражениях, дабы усилить эффект запоминания и, возможно, лучшего осознавания того, о чём говорю. Отклики показали некоторую обиду большей части прочитавших. Что закономерно. И вот ни разу не удивляет. От негативной реакции текст не спасли даже специальные смысловые «заглушки» о том, что, мол, я матом-то некоторых граждан крою – но крою по-доброму, по-инженерному, без злобы – как если бы я ковырялся в потрохах очередного системного блока и нечаянно порезал бы палец, или уронил бы горсть мелких болтиков на системную плату под нагрузкой.

Была там и малая толика понимания того, о чём вообще шла речь. Самые интересные комментарии по поводу Ницше я оставил темой для других статей. Оные необходимо готовить более тщательно, чем «Червоточины». Но самые-самые простейшие комментарии в своей попытке меня, что называется, «пробить», вызвав реакцию, полыхнувшую так ярко и позорно весной 2004-го года , не оставили меня «равнодушным».

В какой именно степени это «неравнодушие» – будет ещё пара слов. Но изначально могу «обрадовать» сразу всех «страждующих»: обе цитаты – всего лишь объект бесстрастного разбора. И не более того.

Цитата №1.

«Как-то недавно полез изучать как обстоят дела сейчас с эвтаназией в мире, наткнулся на статью о дорогом Коле Бенсоне. Что мне бросилось в глаза - 3 фотки явного нарцисса. Человека который самоутверждается за счёт впечатлений, производимых на других. Чем-то на Невзорова похоже, тот тоже страдает подобной хернёй. Вспомнил о тебе по поводу Лёши. Оба, вы критически зависели от мнения окружающих. Стоило мне немножко о Лёше поупоминать в негативном ключе - полез, родимец! Каюсь, я сознательно это делал, впрочем без злобы, может, думаю, одумается. У тебя Коля , кстати, был импринтинг в детстве - Терминатор 2. Отсюда и мачизм и мотоциклы и тёмные очки. Смех сказать, оба отвратительно вели себя, когда были модерами, про Лёшу всё известно, Бенсон же одно время, недели две порулил чуланчиком, превратив форум в настоящий серпентарий. Талант у тебя людей стравливать. Получил пинка от  хозяйки и, в отместку, написал много гадких вещей про неё».

Цитата №2.

«видел с дочкой николая никифорова в метро низкорослый. Моя дочь 5класс ростом больше его глубоко не молодой человек с залысинами, сальными волосами и угрями))  Лицо озлобленно-обиженное)) Похож на бомжика)); Пробежался по сообщениям его здесь.вспомнил его этот вид позитивного нет в нём. Маска *спасателя* Спасать надо Его. Дочка говорит он похож на алкоголика. Может и так.но я не доктор. Загуглили с друзьями, пробежались по его контентам. Жесть дичь. Застрял николайв лихих90- х в образе гопника и быдла. Пробежался по темам семьи нет, нет детей нет работы. скандальный,Обиженный истеричный.. ничего нет у николая. В советчики лечить всех первый.. что может посоветовать мужик у которого ничего нет? Как просрать свою жизнь? Помоги себе николай»

Прочитал, осознал, улыбнулся, рассмеялся и – о удивление, граждане. Обрадовался. Потому что это две отчаянные, на мой взгляд, попытки пнуть уже теперь даже танк. За траки. Когда двигатель разогрет, машина прёт по прямой через лес, и боекомплект давно вставлен в пазы орудий. Эти два, в общем-то, жалких обрубка мыслей возвращают меня в старые добрые времена прежней работы, где трудился – и порой по нескольку суток напролёт. С нескрываемым удовольствием. В команде сильных, умных и лихих ребят. Практически наравне. Не смотря на то, что был, в сущности, штабной помесью техника, аналитика и курьера.

Взять меня, скажем, версии 2005 или 2006 года. Скорее всего, переварив эдакое послание от милых и замечательных пользователей, вероятность получения когнитивного диссонанса была бы очень высокой. Сейчас оные вирши для меня есть просто интересная задачка, вроде тех, что доводилось решать во времена той самой работы. Когда «на столе» есть некие кусочки от личности: скажем, настоящее имя (без фамилии и отчества), никнейм и обрывок телефона. И более ничего. Под рукой несколько баз данных и сеть. Многие часы уходили на то, чтобы найти все точки пересечения этих данных и по этим обрывкам установить личность. Зная точные данные по человеку, разыскать его уже было делом другой техники.

Не моей.

С этой парой «заявок» на мои, должно быть, адовые мучения ровно та же история. Что ж, я с нескрываемым удовольствием их рассмотрю по такому принципу и структурному плану:

1. История возникновения;
2. Характер сообщений в целом;
3. Стиль подачи мысли;
4. Общий контур повествования;
5. Общая цель заявок;
6. Конечный результат;
7. Возможно, подвид существ, родивших на свет эти образцы.

Начнём с самого простого: пунктов 6 и 5.

Общая цель (5) была, скорее всего, вывести меня из состояния равновесия. Дать мне понять, насколько «я ничтожен и жалок», куда, как говорится, ни ткни. Коли так, а скорее всего, это именно так – то не вышло. Вышла очередная интересная головоломка, а тренировать мозги – одно из моих самых любимых занятий. Если кто-то до сих пор не в курсе – ну таки с удовольствием ввожу в курс дела.

Конечный результат (6) – предположительно, докопаться до моих старых и, возможно даже, построения новых комплексов через лютое моё же когнитивище. Оное, предположительно, с точки зрения пустотелых (то есть, не генерящих ничего, кроме полуграмотных и деструктивных текстов) пользователей, обязано возникнуть. Если моя догадка верна, то «это фиаско, братан». И попытка «пройтись» по моему фото десятилетней уже давности только подтверждает гипотезу: вероятно, некоторым людям становится не по себе от того, что я, в принципе, неплохо выгляжу. Подобных фоток в любом крупном мотосообществе — как грязи. Ваш покорный слуга всего лишь «один из них».

Из людей на мотоциклах. Или, с точки зрения подавляющего числа гаишников, автомобилистов и прочих «простых» смертных – самоубийц, идиотов и камикадзе.

Когда я работал с моделями, набивая портфолио – а это были очень симпатичные и, в принципе, неглупые барышни, в процессе общения мне стала ясна одна вещь. Простая, как мычание коровы. Когда ты очень красивая и яркая девочка, вокруг твоего фотоматериала в сети собирается толпа некрасивых, завистливых и похотливых граждан, как мужского, так и женского пола. И ничего не поделаешь. Такова жизнь. Таков мой скромный опыт общения с моделями, в том числе и моих фотосессий. Либо в процессе работы над снимками для стареющих проституток.

Ровно то же самое, вероятно, с мужским фотоматериалом, коего у меня – уже вагон и малая телега.

Итак, пункт номер шесть (6). Конечный результат именно для меня заключается в прямо противоположном эффекте от, вероятно, задуманного этими милыми и замечательными гражданами, один из которых точно был в славном граде Москва, по его же словам, заметивший меня в метро.

Я всё более укрепляюсь в мысли, что двигаюсь в правильном направлении, и что вокруг меня постепенно собирается клуб моих самых преданных фанатов. Юзернеймам в комментах к статье — моё спасибище.

Интересно, они хоть представляют, как трудно сейчас найти бесплатных комментаторов, которые, не жалея ни времени, ни психики, поддерживают здоровый тонус в моих пучках нейронов и, вследствие этого, некоторую даже ясность мышления? И самоотверженно помогают отрабатывать тактику взаимодействия с большой по числу и платёжеспособной целевой аудиторией, где водятся реально токсичные твари, от общения с коими без должного навыка может поехать кукуха?

Вернёмся к нашим парнокопытным. Пятый и шестой были самыми простыми пунктами. Более сложные – первый (1) и седьмой (7) пункты.

По седьмому предположения ровно два: либо эти «люди с прекрасными лицами» зачем-то притопали ко мне из прошлого, аж с Алисиного форума – что довольно-таки вероятно. Либо очень-очень долго вычитывали «Ангела и флягу» с «Фальшивым пистолетом», зашили роман с черновиком себе в подкорку и, не придумав ничего лучшего, как попытаться зацепить меня теперешнего так, как если бы я был образца 2004-го года – попытались. Но вот это предположение менее вероятно, хотя чорт его знает, может быть, под этими никнеймами скрываются мои давние знакомые, которые давным-давно перестали быть таковыми?

Возможно всё. Просто иногда очень трудно понять, что в головах у людей происходит. Даже мне.

Если эти милые и замечательные люди реально – «оттуда», то есть, прямиком из 2004 года, то каким-то образом они попали на форум, либо их туда кто-то позвал – либо они там просто были. Вероятно, ждали чего-то. Знаю совершенно чётко, что на суицидально-депрессивных ресурсах люди общаются не просто так. И не от «хорошей жизни» туда приходят – эти же зачем-то делают хорошую мину при крайне плохой игре. Сильно похоже на то, что граждане «застряли» в 2004-м году, раз думают, что могут зацепить меня такими простейшими приёмами, нацеленными тупо на комплексы.

Особенным бредом звучит тезис о том, что конкретно я ничего не могу дать людям, поскольку у меня нет ни жены, ни детей. Подобное утверждение логически равноценно такому – ну куда, типа, нас может довезти этот водитель автобуса, если у него жены и детей нет? Что может отремонтировать этот механик, если у него жены и детей нет? Да что вообще может разгрузить этот грузчик, если у него жены и детей нет?

В связи с этим очень простые вопросы назревают. Риторические.

А каким образом одно связано с другим?

Я собирался людям -- так, на секундочку -- что-то давать? Правда?

Удариться доказывать обратное -- непонятно кому и непонятно зачем? Серьёзно?

Расчехлить и обнародовать информацию о людях, с которыми мне доводилась честь просто общаться и взаимодействовать -- с кем-то как с хорошими знакомыми, а с кем-то вообще -- как с друзьями? 

Башкой об стенку побиться в припадке благородной ярости, что ли -- от прочтения этой чуши? Они это на серьёзных щщах несут, что ли?

Они что о себе возомнили, чудесные люди с красивыми лицами – что, выпустив в мир несколько человеческих оболочек, пусть даже и не самых тупых и уродливых, они чем-то лучше людей, у которых детей нет вообще? 

Возможно, они думают, что имеют моральное право на основании наличия потомства – осуждать тех, у кого его пока нет – да и, возможно, не будет? 

Термин "яжмать" кому-то знаком, или не совсем?

Так у меня для есть очень, очень плохие новости для пушистиков. Оные зайчики такие же смертные, как и я. Как и все. Когда они умрут, то точно так же, как и меня, их либо закопают в ямку три на два, и метра на два вниз, либо спалят до серого такого, порошкообразного пепла. И всё. Если за уничтожением оболочки есть что-то – что ж, замечательно, а если ничего нет – что ж, своё потомство с собой не утащишь. Праху будет ну совершенно по барабану, насколько радостно живут ваши дети. Более того, открою мрачную тайну: режим «барабана» праху вообще недоступен. Опции такой там нет.

Все пушистики умрут. Кто-то раньше меня. Кто-то позже. И точка.

А физическая смерть делает всех людей равными. Независимо от уровня дохода, наличия детей, квартир, дач, машин, аккаунта в инстаграмме, мотоцикла и прочей хрени. Есть такая прикольная молодёжная песенка, я извиняюсь, рэп. «Акуле плевать». Очень рекомендую к прослушиванию.

Отрезвляет.

Что это за смешная манера: упереться башкой в массив текста, действительно ни хрена там не понять – и даже не пытаться, к слову — и нелепо, по-детски пытаться уцепиться за личность автора? Так срикошетила моя мысль о том, что Фридрих Ницше был по жизни, как это любят выражаться в некоторых кругах, чмырём — и в чём я убеждён, не смотря на монографии профессоров, доцентов, младших и старших научных сотрудников гуманитарных ВУЗ-ов?

Что-то об Алисе Исаевой, на их пафосный, «судьбоносный» взгляд, «не то» написал? Зайчики изволили предъяву кинуть — это, оказывается, «гадости». Хм. Вероятно, это поклонники Алисы Исаевой — о которой ещё будет окончательное слово? Тут уж ни у кого сомнений быть просто не должно. Насчёт окончательного слова. Уж если написанной книги недостаточно.

Абсолютному большинству моих читателей, особенно тем, кто РЕАЛЬНО побывал в этом коротком эпизоде моей жизни, таки действительно кажется, что написал я – ТО САМОЕ, что и должен был. С 2007-го года и по сей день. Более того, написав это, лично я ни капли не пожалел — наоборот, именно эта книга сделала мою жизнь более полной, более интересной.

В любом случае, то, что свалилось от дорогих моему сердцу пушистиков — не критика. И уж тем более не конструктивная. Это банальная, смешная и бесполезная попытка проломить мою нынешнюю броню. И на данный момент это даже не царапина. Царапнуть может близкий человек. Тот, кого я знаю и тот, кто знает меня.

Мои узлы надёжно закрыты. В две тысячи двадцать первом году, в отличие от меня же в версии две тысячи четвёртого года, когда мне было двадцать четыре года, а не сорок один. Тогда я не до конца понимал, насколько густо в этом мире намазано мерзостью большинства. Мерзостью банальных, туповатых обывателей — и надо сказать, со времён Мартина Идена мало что поменялось, разве что появились асфальтовые дороги, тачки, компьютеры да гаджеты.

Ну и слегка поменялись скорости передвижения и обмена данными, конечно же.

И какая же лютая, бешеная психиатрия творится в головах у многих, живущих «во всём в этом»! И эти, с моей точки зрения, реально больные люди растят детей. Воспитывают их по своему образу и подобию, делая их такими же, по сути, малолетними ушлёпками, как и они сами. Иногда ловлю себя на нехорошей мысли. На спонтанном, иррациональном желании заехать такому вот зверьку в ухо — лучше с двух сторон, для пущей наглядности, двумя руками — ну просто чтоб ушки покраснели. Чтобы пришло понимание того, как нужно разговаривать с людьми, с каких букв писать имена и фамилии людей.

Людей, которые никому не желают зла, кстати — и не копят яда. Не выливают его на других. И уж тем более не мстят. Вероятно, зайчики пытаются судить обо мне — по себе? Тогда всё ясно.

Что это за странная манера: пытаться давать взрослому, половозрелому человеку какие-то подобия советов, когда «советчиков», собственно, никто не спрашивал? Вопрос, опять-таки, риторический: отвечать на него необязательно.

В спонтанных «советах» от непонятно кого и непонятно зачем я очень давно не нуждаюсь. Лет уже пятнадцать как. Кое-кто обмолвился о детях. Так может быть, лучше им советы давать – или советы пушистиков им особо не нужны? И таки нужно бежать на суицидально-депрессивную, ставшей моей родной, борду и пытаться пинать чортов танк за траки?

Зайчикам не страшно за своё потомство, если они, будучи настолько тупорылыми – воспитывают детей по образу своему и подобию? Они точно делают всё правильно и без ошибок?

Это, скорее, просто ещё один маленький штрих к хотя бы какому-то подобию психологического портрета граждан, позволяющих себе в совершенно хамской манере называть меня по имени – в то время как это могут делать только очень близкие друзья, либо коллеги. Панибратства от непонятно кого я не приемлю, его нужно как-то заслужить: посидеть в одной засаде за одним и тем же злодеем, поупражняться в стрельбе в одном и том же тире, пить одну и ту же спиртягу из одного и того же стакана, в конце концов. Я подчёркиваю особо: даже увидев сие неадекватище из глубины МОИХ времён, я не стал оповещать местного шерифа. Ибо в разгар какой-либо движухи я такое почти каждый день на завтрак ем. Пачками. Прям как здрасьте.

На этой светлой ноте я плавно переходу к пункту (2), (3) и (4).

Каждая строчка заячьих сообщений сочится ядом. Образно говоря, не цианидом, к счастью, а крайне слабенькой отравой. Тараканьей. Потому что на большее оно просто не тянет.

Есть гипотеза, что это просто «симметричный» ответ на мои «Червоточины». Но, миль пардон, граждане. Да, частенько в той куче букв мелькает мат. Да, порой – в основном из-за матершины – создаётся впечатление, что писавший был сердит, или даже озлоблен. Но моей целью не было размазывать человеческую психику ровным тонким слоем по стенкам их черепных коробок. Моя задача была – наглядно показать, что в данной мировоззренческой линии есть логические бреши, пробелы в знаниях. Иными словами, откровенная чушь.

Не более того.

Кто-то может подумать, что таким образом я оправдываюсь. Так вот, чорта с два. Мне интересна суть сообщений, мотивация тех, кто их изволил написать – и, естественно, психологический портрет.

Который считывается с них просто на раз.

— 3 —

Итак, а теперь в двух словах об общем психологическом портрете милых и замечательных людей с прекрасными лицами, написавших ЭТО, вероятно, под видом отклика на мои «Червоточины». Для начала ввожу в очередной курс дела: последние несколько лет я загружаю в довольно крупные сообщества – от десяти тысяч пользователей примерно — полностью оригинальный, как это любят говорить полуграмотные дети поколения «Пепси», «контент». Это и видеоклипы, снятые и смонтированные самостоятельно. Это и тексты статей, скомпилированные конкретно под тематику того или иного сообщества. Это и увесистые пачки фотографий качества гораздо выше, чем кривые «селфи» с тапкофона. Это и разного рода объявления – работающие на 200, на 300%.

До этого, года где-то до 2007-го, я загружал мою писанину в литературные сетевые сообщества, временами либо выигрывая какой-нибудь простенький литературный конкурс местного пошива, либо получая предложения от издателей – как минимум, опубликоваться, как максимум, опубликоваться за деньги.

Это если коротко и без затей.

Возможно, у вас может возникнуть вопрос: а к чему эта информация здесь? Зачем она – нам? Отвечаю.

По довольно-таки скромному опыту общения в сети в именно таком ключе я знаю, что когда некие люди скатываются до нелепых и смешных попыток, идущих корнями из детского сада, уцепиться именно за личность автора – это значит, что гражданам попросту нечем крыть. Что написанное дёрнуло их так, что они скатились на это днище. Либо, как вариант, оные, безусловно, милые и замечательные люди пребывали на такой помойке бытия и сознания изначально. Что тоже не исключено. Граждане, может, и могут общаться так, как это делают разумные люди. Только вот не хватает ни воспитания, ни разума, ни умения вести переговоры. И чувства такта. В особенности – этого.

И оно явно видно даже мне – а надо сказать, что я от природы слегка туповат, некоторые вещи доходят не сразу. Но если доходят – то уже намертво. Помочь разучиться чему-то мне сможет только лоботомия.

Годы работы там, где граждан моего города каждый день немножко убивали, дали мне скромный опыт: я понемногу начал разбираться в людях – в том, что они говорят, что пишут. И особенно в том, что в этой писанине действительно есть между строк.

Текст на ровном блёклом поле форума – это всего лишь след человека, не более того. Он не отображает мимики, моторики движения, тембра голоса, характера и скорости речи, анатомии лица – по которой читать человека можно почти как открытую книгу. С некоторой долей промахов, конечно же.

Если бы я видел эти, безусловно, милые и красивые лица, то получил бы хороший пакет данных. Минут десять беседы в реальной жизни, и в принципе, считывая хотя бы половину описанных мной параметров – и я бы мог сказать, что эти «пустотелые юзернеймы» в действительности из себя представляют в жизни. И всё ли у них ДЕЙСТВИТЕЛЬНО в порядке в семье, с детишками, с жёнами или мужьями.

Пока могу сказать только одно, повторюсь, но надо же как-то закрепить мысль: если кто-то пришёл на суицидально-депрессивный форум, это не просто так. Значит, этому есть причина. И эта причина – точно не я, и не Алиса Исаева, и не кто-либо другой.

Причина, дорогие мои безымянные юзернеймы, реальных имён и подробностей жизней ваших я даже знать не хочу – именно в вас. И ни в ком другом. Это был последний штрих, и пожалуй, мне к нему добавить более нечего.

— 4 —

Со времени написания романа «Ангел и фляга» прошло, без малого, четырнадцать лет. За это время можно родить ребёнка, который пойдёт в школу и станет подростком. В жизни «там» было разное. Так, например, бывало, что я вообще не касался творчества – не писал, не снимал, не монтировал – максимум делал какие-то черновые записи, по обыкновению, либо в тетрадке, либо в блокноте.

Но одно оставалось неизменным. Как постоянная Планка, или ускорение свободного падения на планете Земля. Каждую смену сезона мне начинают писать люди. Одно время эти люди писали так часто и настолько про то же самое, что мне пришлось составить FAQ по книге, поскольку отвечать на одни и те же вопросы – не очень интересное занятие, честное пионерское. А пионером я таки был. В 2016 году отредактированный вариант романа неплохо продавался – без посредников типа издателя, или какой-то иной паразитной прослойки между мной и читателем. Благо, есть сеть. Она сближает графоманов со стажем и читателей их нелепых поделок.

Несколько человек примерно в одно и то же время задали мне один и тот же вопрос: когда они, наконец, увидят бумажный экземпляр? И самое смешное, что для меня это либо отписать тем ребятам, что в своё время опубликовали книгу Ники Созоновой, герои которой, так или иначе, списаны с реальных обитателей форума сайта «MySuicide». Либо обратиться в другое издательство, чтобы тамошние работники придирчиво вычитали книгу и приняли решение – делать им тираж или не стоит. И такие ребята есть на примете тоже.

В любом случае, издаваться за свой счёт для графомана со стажем – не комильфо. Наоборот, это графоманам со стажем платят бабки за то, что он делает одолжение: продаёт право публиковать свою работу на их носителях.

«Ангел и фляга», форумы, люди, которые не очень хотят жить – всего лишь одна небольшая грань моего бытия. А есть ещё мотоциклетная тема. Есть — путешествия. Есть –- «Слепые гонки». В каком-то виде есть даже «Л73», не смотря на мелочи жизни. Есть мой синематограф и моя светопись.

Наружу просятся ещё пара черновиков, надо сказать, не вполне свежих, а тексты статей на разную тему горят ярким пламенем и просятся туда же – и надо сказать, порой моя физическая оболочка не вывозит этой нагрузки. Слишком много – всего. До сих пор должен самому себе путешествие автостопом от 2017 года, которое я проделал на пару со слепым человеком.

И с одной стороны, это нехорошо, поскольку задачи валятся на голову как снег, который едва успеваешь подхватывать. Мои видавшие виды механизмы едва справляются, они захлёбываются. С другой, если в жизни присутствует движуха такого уровня – быть может, всё реально не так уж и плохо?

Очень много лет тому назад, увидев, опять-таки, хотя бы один отклик такого плана – вполне возможно, я бы разразился матерной бранью и, возможно, словил бы лютый когнитивищще. Возможно, через некоторое время эта хрень благополучно превратилась бы в очередной комплекс. Всё может быть. И возможно, в этом и заключалась банальная, заячья цель.

Но сейчас, милые и замечательные люди с прекрасными лицами, «сейчас» — уже не «тогда».

Возможно, просто кто-то просто застрял там, в далёком 2004-м году, и до сих пор живёт этими событиями – за неимением иных, более значимых? Так это, люди добрые. И не очень. Я пушистикам, конечно, от души сочувствую, но для меня это давно пройденный этап.

С «тогда» уже давно «всё».

Я взираю на кой-кого как, к примеру, на цыплёнка под стеклянным звукозащитным колпаком: ну копошится там что-то пушистое, жёлтенькое и симпатичное. И что-то на своей волне пищит, просто не очень слышно. На пушистика забавно смотреть, беззлобно так, и с неподдельным интересом размышлять: сколько должно пройти времени, прежде чем это пернатое нагадит на стол?

Мне нажать на кнопку секундомера и начинать отсчитывать секунды, минуты и часы до того времени, когда из перегретых котлов полетят заклёпки?



Рейтинг@Mail.ru



Рейтинг@Mail.ru





Рейтинг@Mail.ru

«Нейтраль». Статья.


Автор — Николай Никифоров. Дата написания — апрель 2016 года. Дата публикации — август 2016 года (журнал «Свободная дорога»). Информация по данной публикации лежит в разделе «Графомания».


Наша история довольно проста.

28 мая 2011 года я и мой товарищ, Борис Вишняков, попали в серьёзную аварию. Двигались на мотоцикле вдвоём. Мне выпала карта быть в ту ночь водителем, ему – пассажиром. В результате моей ошибки мы попали под удар грузовика. Человек получил несколько переломов таза. А поскольку его шлем не был застёгнут, он заработал сильнейшую травму головы, которая затем привела к полной потере зрения.

Мы оба с давних пор стремились к двум вещам: мототехнике и путешествиям. Мы оба увлекались фотографией, замечая красоту этого мира и стараясь как-то её сохранить.

Полтора года жизни мы потратили на то, чтобы разгрести образовавшийся завал. Примерно через два месяца человек встал на ноги и начал ходить. Но слепота, казалось бы, перечеркнула эти увлечения навсегда – какие мотоциклы, какая фотография? Тут бы просто банально выжить и приспособиться к новым условиям жизни. К полной темноте.

Через полтора года мы вместе придумали способ, благодаря которому незрячий человек может управлять мототехникой: естественно, вне трасс общего пользования. Можно с уверенностью сказать, что в России мы первые, кто начал адаптировать мотоспорт для незрячих людей. Наш проект мы назвали «Командой СГ». «СГ» значит «Слепые гонки».

По итогам разработки некоторых методик и приспособлений для данного вида мотоспорта, мы решили найти поддержку и единомышленников в мотоклубной среде. И прежде чем на нас действительно обратили внимание, мы обошли пять мотоклубов – демонстрируя наши немногочисленные видео, рассказывая о том, на что мы способны и чем действительно можем быть полезны. Реакция везде была совершенно идентичной: игнорирование.

По-настоящему в нас поверили ребята из мотоклуба «Free Brothers MC». Чаптер города Электросталь. Можно много и долго рассуждать о каких-то странностях и недостатках конкретно этого сообщества. Но, во-первых, в мотоклубной среде не принято выносить сор из избы.

Во-вторых, именно «FBMC» помогли нам начать выступать на мотофестивалях и клубных мероприятиях. И, слегка оглядываясь назад, я испытываю искреннюю благодарность по отношению к этому клубу.

И прежде чем начать говорить о моих причинах ухода оттуда – я хочу выделить особо то хорошее, что они привнесли в жизнь и работу команды «Слепых гонок».

Без «FBMC» не вышло бы ровным счётом ничего, что так или иначе говорило бы людям о нашем существовании в принципе. Во-первых, «FBMC» на момент 2013 года обеспечили нам выступления на мотофестивалях и некоторых мероприятиях, без которых в мотоклубной среде о нас никто бы не узнал. Во-вторых, без поддержки и помощи «FBMC» не получилось бы документального фильма о нас. В-третьих, наше интервью на радио Всероссийского Общества Слепых не было бы полноценным – по причине отсутствия значимых событий в работе команды.

Именно эти ребята дали нам понять, что в мотоклубной среде действительно работают такие вещи как взаимовыручка и братство. Поэтому если я говорю что-то конкретно об этом MC-клубе, то подразумеваю в первую очередь безграничное уважение и благодарность. Мотоклубов много. «FBMC» оказались единственными, кто не побоялся и смог нам помочь.

Что же касается моего ухода из клуба, то причин тому несколько. Первая и главная заключается в том, что их понимание путешествий и моё немного не совпали. MC-клуб, во всяком случае, такой MC-клуб, как чаптер «FBMC» города Электросталь, на момент 2013 и 2014 года не тянули дальние поездки. Цель мотоклуба – закрепиться на территории обитания, выстроить нормальные взаимоотношения с соседними клубами и клубами прилегающих территорий. А это подразумевает поездки, расстояние которых не превышает двухсот километров в одну сторону. Единственный раз, когда расстояние было чуть больше означенной цифры, был заезд в Саратов – на день рождения, собственно, самого клуба.

И потом, нужно понимать, что когда ты состоишь в МС-клубе, у тебя есть определённая должность – я, например, был офицером безопасности. А это значит, что куда бы я ни поехал с клубом, нормальной, вдумчивой поездки с отдыхом не получится. Некогда расслабляться с фото или видеокамерой: в задачу офицера по безопасности входит постоянное наблюдение за обстановкой внутри и вокруг клуба. Особенно, если это происходит на незнакомой территории, где есть другие клубы. Соответственно, вместо вдумчивого отдыха выходила лишняя головная боль. И любое мероприятие, на котором обычным мотоциклистам следует веселиться и отрываться, лично для меня являлось чем-то вроде работы, с единственным отличием: мне не платят денег.

Особое место в моём нежелании быть в «FBMC» было отношение чаптера к благотворительности. По прошествии какого-то времени я начал понимать, что любая ситуация, связанная с неким добрым действием по отношению к любой категории людей, нуждающихся в чём-то со стороны мотоклуба, на поверку являлось лишь PR-ходом.

И после размещения некоторого количества фотографий или видео клубней в жилетках в одном из сообществ «FBMC» те дела, которые имели действительно отличную перспективу – например, создание на территории Электростали мотоциклетного кружка в школе – внезапнейшим образом затухали, будучи даже не доведёнными до конца. Для меня это показатель.

Последней и самой важной причиной моего ухода из клуба явился такой фактор. Дело всё в том, что я сам по себе – бывший сотрудник ОВД. Я восемь лет проработал в милиции, и год в полиции. Четыре года из девяти я посвятил системе уголовного розыска. Поскольку я человек, склонный к написанию рассказов и статей, в том числе и моих трудовых буднях в убойном отделе Московского Уголовного Розыска, то время от времени пишу об этом открытым текстом в сети. Поскольку конкретно этой работой я горжусь. Президент мотоклуба, глядя на эти записи, настоятельно рекомендовал мне в мотоклубной среде особенно не распространяться о моей былой принадлежности к так называемой «системе», как они её называют.

Поскольку я человек, в правила жизни которого не входят привычки испуганно шарахаться от своего прошлого только потому, что на мне нашиты некие тряпочки красного цвета на чёрном фоне, я понял, что человеческую глупость мне одному не сломать.

Проще снять и не иметь с этим дела, общаясь в более адекватных кругах.
Я мог бы назвать ещё несколько причин моего ухода. Но, повторюсь: в MC-клубах не принято выносить сор из избы, и хоть я в данный момент времени не ношу эти «цвета», не буду делать этого и впредь.

А президенту клуба, Андрею «Стиву» Алексееву, я желаю только удачи и скорейшего выздоровления.

Что касается мотоклубов в целом, я хочу сказать напоследок несколько вещей.

Во-первых, они существуют для того, чтобы вместе делать дело, которое один человек при всём своём желании не осилит.

Во-вторых, всегда приятно знать, что если с тобой случиться беда, ты можешь рассчитывать на помощь брата – точно так же, как и брат рядом с тобой. Именно по такому принципу и построены взаимоотношения участников команды «СГ».

Но лично мне для того, чтобы ездить по бескрайним просторам матушки нашей России, нашивки не нужны. Точно так же, как не нужны они для того, чтобы спокойно общаться с друзьями и другими людьми – которым откровенно плевать на то, что я когда-то был опером убойного отдела.

«Что такое FIDONET» Статья.

(«Молодёжная газета», 4 июля 2000 года)

О том, что такое Internet, слышали, наверное, все. И все прекрасно знают, что эта сеть платная. То есть, чтобы «туда попасть», нужно иметь не только компьютер и модем, но и определенное количество денег — и притом, как показывает практика, немалых. Впрочем, многие пользователи могут со мной поспорить. Все зависит от того, в каких целях ее использовать, а также от времени пребывания.

К счастью, на Интернете свет клином не сходится. Помимо глобальной сети, существует множество альтернативных некоммерческих сетей. Тех самых сетей, за подключение к которым не нужно отстегивать «баксы». Одним из таких объединений является некоммерческая телекоммуникационная сеть для неформального общения — Fidonet.

И тут придется кое-что объяснить. Дело в том, что в построении системы для обмена информацией, будь она в бумажной, электронной или любой другой форме, существуют два различных подхода. Допустим, некоему сообществу людей необходимо обеспечить возможность обмениваться информацией посредством обычной почты. Это можно сделать централизованно, организовав почтамт или службу доставки почты при помощи какой-либо государственной или коммерческой организации. Почтовая служба будет освобождать людей от головной боли по доставке писем другим. Все, что будет требоваться любому гражданину — кинуть письмо в ближайший ящик. При этом доставка корреспонденции будет основной работой служащих почтовой организации, за которую они и получают деньги. С тех самых людей — напрямую, в виде абонентской платы, или косвенно, налогом. Таким образом, в этой системе существует четкое разделение: одни предоставляют информационные услуги, другие ими пользуются.

Но возможен и другой вариант: люди договариваются друг с другом о том, кто кому будет доставлять почту. Сегодня у меня появился грузовик, и я имею возможность собирать и развозить почту для своих соседей (и делаю это), а потом, если он сломается, кто-нибудь из них доставит мне мою почту. Хоть на велосипеде, хоть пешком. Естественно, договоренности эти добровольные, каждый человек осознанно берет на себя определенную долю общего дела. А если его аозможности в дальнейшем расширяются, он также добровольно увеличивает долю своего участия в распределении информации. Если же у человека возникают проблемы, ему помогают другие. Важно понять одну простую вещь: при этом никто не зарабатывает денег «доставкой почты». В такой хитрой системе нет разделения на потребителей и продавцов услуг! Все в той или иной степени предоставляют информационные услуги окружающим.

Информационная служба, построенная по первой модели — более мощная и производительная в условиях обычной работы. К этой системе можно отнести Интернет. Она не требует приобретения ее пользователями дополнительных знаний и квалификации. Пользователь может использовать ресурсы как хочет, а проблемы с передачей или получением информации уже его не касаются. В свою очередь, система с добровольным разделением услуг более гибкая, чем централизованная. Она способна к самоорганизации, и если какая-то ее часть выйдет из строя, она продолжит свою работу.

Понятное дело, работать такая система сможет только тогда, когда ее участники дружелюбны друг к другу. Чтобы не было циничных отношений продавца и потребителя, чтобы не возникало вопросов о том, кто кому должен. Каждый человек в этой системе должен понимать, как к его действиям отнесутся другие и воздержаться он непомерных требований. Как вы уже догадались, речь идет о Fidonet.

С чего все началось? Широкое использование «персоналок» и быстрое внедрение модемов сделало возможной передачу данных по телефонным линиям от одной машины к другой. При этом удаленность отправителя от адресата имела малое значение, а то и вовсе никакого. Каждый пользователь ПК получил возможность стать профессионалом на собственном компьютере и сам предоставить другим информационные услуги. Отсюда было уже совсем недалеко до создания сетей передачи данных с добровольным распределением обязанностей по обмену информацией. И такая сеть появилась всего через три года после выхода на рынок первых IBM PC. Это была сеть Fidonet, задуманная для объединения персональных компьютеров, используемых в качестве независимых телекоммуникационных систем.

Начало сети Fidonet было положено в 1984 году американцами Томом Дженнингсом и Джоном Мэдиллом. Эти ребята занимались совместным написанием программного обеспечения BBS (электронных досок объявлений). Дело в том, что жили они достаточно далеко друг от друга. Совместная творческая работа требует долгих обсуждений, а междугородние звонки подразумевают под собой короткие разговоры. У программистов, работающих вместе, коротких разговоров не бывает. Чтобы выйти из тупика, им пришла в голову замечательная идея: а почему бы не создать такую программу, при помощи которой можно было бы передавать большое количество текстовой информации за максимально короткие промежутки времени? И делать это без вмешательства человека? Некоторое время спустя они создали эту программу, и назвали ее просто — Fido.

Исторя Fido окружена множеством легенд. Одно название чего стоит. Это не аббревиатура, а распространенное в англоязычных странах … собачье имя. Эквивалент наших Шариков, Бобиков или Тузиков. Говорят, так звали любимую собаку Дженнингса. По другой версии, никакой собаки не было, а сеть назвали так потому, что она и вправду чем-то похожа на дворнягу: непородистая, дружелюбная и живучая.

Что же это за народ такой — фидошники (или, более официально, пользователи сети Fido)? Их очень много, в России — особенно. Потому что сеть является бесплатной и охватывает весь мир, как и Интернет. Этим ребятам нелегко впарить третий «пень», утверждая, что это ускорит работу в глобальной сети — фидошник небогат и не всегда приятен в общении. Его речь обильно пересыпана компьютерными терминами. Но, в общем-то, это люди дружелюбные и никогда не бросят в трудную минуту — проверено практикой. Структура сети строго иерархична, и там установлены довольно жесткие правила поведения. Грубо говоря, участники сети делятся на три категории: пойнты, ноды и хабы. Пойнт (от англ. «point» — «точка») — низшая ступень во всей иерархии. Это просто пользователь, который может писать электронные письма и посылать (или наоборот, выкачивать) файлы. Нод (от англ. «node» — «узел») — человек, поддерживающий работу фидошных узлов, своего рода почтовых станций, откуда остальные пользователи забирают свою информацию. И, последняя, высшая категория — хабы (от англ. «hub» — «центр»). Это системные операторы, которые также поддерживают работу станций, но уже на междугороднем или межрегиональном уровне.

Некоммерческая сущность Fido закреплена не только формальными внутренними стандартами, но и богатыми традициями. Большая часть ее участников не затрачивает никаких средств, при этом имея возможность пересыласть письма по всему миру, получая доступ к сотням телеконференций. Даже программное обеспечение для работы в подавляющем большинстве случаев бесплатно создается на «общественных началах».

Что же заставляет сотни владельцев почтовых узлов из собственного кармана оплачивать телефонные счета, покупать оборудование, тратить время на настройку непростого софта? Может быть, это происходит именно потому, что сеть Fido предназначена не для зарабатывания денег, а для общения. Темы разговоров могут быть разными: от политики Путина до воспитания детей. Для каждого, пожалуй, найдется раздел общения по интересам — так называемая эхо-конференция, или попросту «эха». Я думаю, что список всех эхоконференций занял бы не одину сотню страниц. Самое главное, что обладать этим пространством может каждый: дело только за компьютером и модемом.

Как стать фидошником? Вопрос уместный. Это у Интернета есть множество провайдеров, которые за деньги готовы оказывать любые услуги. Повторяюсь — поскольку Fido для большинства пользователей является «халявной», туда, понятно, попасть непросто. Обычно это делается через знакомых фидошников (в моем случае). Возможно осуществить подключение через Интернет. Fido очень популярна в институтах, и самое верное решение — поспрашивать знакомых студентов о том, каким образом можно подключиться.

Вот пара адресов в Интернете, где можно было бы подробнее узнать о Fido.

http://www.fido.net — официальный сайт международной сети Fido.
http://www.fido-online.ru — место, где можно читать эхи Fido.

«Идея FIX». [3/3]

***
Было около половины одиннадцатого, когда уставшие музыканты стали нервно переглядываться: концерт подходил к концу, а Паша помнил слова Олега об одиннадцати часах. Дело в том, что они не могли прекратить играть. Вернее, могли, но люди, которых было во много раз больше, очень сильно возражали. Первый раз было такое в истории группы, чтобы кто-то их не отпускал. Пару раз ребята останавливали игру, но их очень сильно просили играть снова, причем все эти два раза Паше казалось, что живыми им оттуда не уйти. Тогда Печерников попросил Вовку плавно увеличить нагрузку до ста двадцати пяти килогерц и шепнул Паше на ухо, что было бы совсем неплохо извиниться и объявить окончание концерта, но в качестве утешительного приза «вжарить» что-нибудь такое напоследок.

— Але, народ, вы хорошо меня слышите?

По толпе прошуршало нечто, похожее на «да».

— Так вот, леди и джентельмены, — Паша снова ощутил, что это не его слова, — я хочу сказать, что все это, конено, замечательно, только мы очень устали. Это во-первых. Во-вторых, извините, что мы не можем играть двадцать четыре часа в сутки, но напоследок я сыграю вам что-нибудь — и по домам.
— После этого вы даже можете порвать нас как Тузик грелку, толкьо играть мы все равно не будем, — откликнулся Рудольф.

Недовольная барабанная дробь завершила реплику, и Коля отложил палочки в знак того, что играть он больше не будет. Он посмотрел на свои ладони и понял, что в ближайшие два дня ему играть не придется. Эти слова ударили по толпе, словно молот, и граждане действительно поняли — мучать музыкантов больше не стоит.

— Это называется ожиданием, — сказал Арлекино.

После реплики Паша как-то съежился, всем своим видом напоминая старое, согнутое ветрами дерево. Из-под пальцев полилась невероятно грустная мелодия, заполнившая собой все пространство перехода. Арлекино как-то менялся по ходу своей музыки: на его лице можно было прочесть и печаль, и сумасшедшее веселье, переходящее в усталую грусть. Его мелодия заставляла то скручиваться ужом и припадать к грязному полу, то парить, подобно птице. Казалось, Паша и его инструмент — какое-то существо, которое рождалось в тот момент, когда он брал в руки гитару, и умирало, когда он убирал ее в чехол.

Когда он окончил играть ожидание, со лба градом катил пот, и даже Фирменная Улыбка Арлекино не могла скрыть его усталости.

— А это называется усталостью, — объяснил он.

Тут он что-то подрегулировал на гитаре, и снова принялся играть. На этот раз его мелодия была просто красивой, вместе с тем — необычной. Не банальной. В отличие от мимики «ожидания», на этот раз Паша не менялся в лице, а безразлично смотрел в сторону. На этой окаменевшей маске нельзя было ничего прочесть. Казалось, руки вели какую-то свою, отдельную от Арлекино жизнь. Невозможно сказать, сколько времени он играл — это маленькое вступление длилось бесконечно долгий миг, за который многие сложные вещи стали понятными и доступными.

— А вот это я называю отчаянием.

Затем его нога плавно вдавила в пол желтую коробочку с черной надписью «Overdrive». Звук неприятным визгом врезался в уши, нарастая подобно штормовым волнам. Там было все: и темнота, и одиночество, и волчий вой, каким-то непостижимым образом перебравшийся в инструмент. Эти звуки впивались в голову, подобно гвоздям, заставляя стоять и слушать. Вовка решил, что пора выключать детонатор, поскольку слушатели их больше не держали в плену.

Отчаяние оборвалось, и коротенький промежуток времени заполнился рок’н’роллом, веселым и наивным. Когда Паша оторвал глаза от грифа, то увидел прямо перед собой Клэптона. Или кого-то, кто был на него очень похож. Он улыбнулся ему, махнул рукой и растворился в толпе. Арлекино испугался и прижал струны ладонью.

И вдруг наступила тишина. В ушах звенело от трехчасового концерта, в это мгновение Арлекино наконец понял, как тяжелы бывают наушники. Пальцы рук горели огнем, с каждым ударом сердца мир давал крен вправо.

— На сегодня, пожалуй, все … спасибо вам за то, что слушали нас. Помимо всего прочего, на ударных сегодня рассекал Николай Михайлов, давил бас Рудольф Курцев. Оранжировано Вячеславом Печерниковым.
— Павел Долганов: гитара, вокал.

***
Давным-давно в детстве Паша очень любил играть с магнитом, белой бумажкой и металлическим порошком. Он насыпал его на белое полотно, и подставлял магнит снизу. Бесформенная масса металла тут же принимала причудливые формы, и некоторое время это его забавляло. Нечто подобное имело место, только роль порошка играли люди. Как по команде, людская масса внезапно хлынула прочь от этого места. Когда начали слезиться глаза, а горло раздирать невидимые иглы — только тогда до него дошло, почему. Он успел посмотреть на часы: стрелки сошлись на половине двенадцатого. «Они заходят без стука».

Он не мог уйти — никто не мог уйти. Слишком дорого стоила гитара, клавиши, комбики и все остальное. И в то же время находиться здесь было невозможно. Ему в голову пришла замечательная мысль: взять гитару, свой комбик и убираться отсюда к чертовой матери. Еще он успел подумать, что остальные догадались сделать то же самое. «Только Вовке туго придется — один он все это не утащит. И Кольке тоже будет трудновато». Мысли пролетали в голове с дикой скоростью, и он чувствовал, что кто-то скрутил ему руки и поволок на свежий воздух. Все, что случилось потом, происходило в каком-то бреду — всю картину восстановить ему так и не удалось. Он помнил, что кричал, отбивался, рвался назад, к ребятам. Помнил, что били, и не просто так, а резиновой дубиной по почкам: совсем как в старые добрые времена, когда по земле Московской ходили славные и наивные рокеры, протестующие против всего, что существовало. Помнил грязный вонючий «обезьянник», кислый запах собственной блевотины, спокойное лицо Печерникова, Вовика с фингалом под глазом. Дальше в его памяти образовался некий провал — после того, как он увидел свою разбитую гитару. Не поцарапанную, не слегка поврежденную, а именно разбитую. Как потом рассказывали ребята (а именно с их слов Арлекино мог восстановить то, что произошло в тот вечер), великие и ужасные блюстители порядка испугались его.

…Понимаешь, приятель, когда ты увидел ее разбитый корпус, ты издал такой жуткий, утробный вой … я даже не знаю, как тебе его передать. Стивен Кинг и его ужастики тут вообще отдыхают. И ты … ты пошел на мента с камертоном. Ты достал эту штуковину из заднего кармана джинсов, а он подумал, что это заточка. Или нож. Но вся фишка-то заключалась знаешь в чем? Мент был по ту сторону решетки. Разбитая гитара валялась в обезьяннике, на полу, а мент был там, за обезьянником. И ты на него все равно пошел. Ты ругался. Ты страшно ругался. Ты бил руками решетку, как будто бы это он расколол твою гитару. И он испугался. И мы тоже испугались … ты так орал, что сбежалось все отделение. Мы пытались тебя успокоить, но это было бесполезно, и ты расквасил Рудольфу нос, хотя он был совершенно не при делах. Это еще что — вместе с нами сидела какая-то мелкая шантрапа, и та забилась по углам. А потом пришли менты, и стали тебя успокаивать своими методами, приятель, ты знаешь, какие у них методы, не так ли? Прямо у нас на глазах тебя так отходили, а мы смотрели и плакали, и ничего не смогли сделать для тебя, потому что если бы мы попытались что-то сделать — а кроме как драться, вариантов не было — может быть, не говорил бы я этого тебе сейчас. Не говорил бы.

… А потом начал петь какую-то песню. Наверное, это была твоя собственная песня, потому что я ни разу такой не слышал, а уж я всегда в курсе всех событий. Знаешь, ты сочинял ее на ходу — ты пел про обезъянник, про блядей напротив, про эту шантрапу, про ментов и про то, что блюз — это когда хорошему человеку плохо …

… В общем, досталось всем сразу. Больше всех, конечно же, тебе и Вовику. Тот слишком много говорил. Печерников предупреждал, что когда попадаешь в участок, надо сидеть тихо и спокойно, иначе будет хуже. А он … знаешь, вот ты говоришь, что не помнишь, как оно все было, да? А он помнит. Так вот, вокалист, тебе не сиделось. Я думаю, это оттого, что они разбили твою гитару. Вовкиной технике тоже досталось — они порвали пару динамиков и покалечили пульт. Один-сединственный пульт, который у нас был. Тарзан обычно бывает тихий, но тогда он разошелся не на шутку. Вот никогда бы не подумал, что он может так ругаться. Знаешь, есть люди, которые матеряться, ужасно матеряться — но на их слова не обижаешься, потому что понимаешь, что это всего лишь слова, которые почти не имеют смысла. А вот Вовка ругался со смыслом, и почти без мата. Сначала он прошелся насчет их умственных способностей, и никто не знал, что Вовка знает столько анекдотов про ментов. Потом, когда эти подонки всосали, что они и правда тупые, он начал смеяться — даже более того — все стали смеяться. Тогда их терпение лопнуло, и они пришли в камеру, и всем нам пришлось очень туго. Деньги, которые мы честно отпахали, конечно же, выгребли — а как же без этого? Приятель, тебе повезло, что тебя вырубили с первого удара и ты этого не видел. Тебе повезло, что ты почти никогда не дрался и не был так вынослив, как Печерников или Колян. Эти псы обмотали руки полотенцами — тогда удары почти не оставляют синяков или царапин …

… тебе повезло …

***

[13:00. Новый Арбат. Очень тяжелый октябрьский день]

— На кого я похож? — слабым голосом поинтересовался Паша. Нещадно палило солнце, голова отказывалась соображать, а остальные бесмысслено пялились на груду покореженной аппаратуры.
— Если бы ты не так опух, то я бы сказал, что на енота. Ну а так — на опухшего енота, — отозвался Вовка.
— Аппаратуре хана?
— Не всей. Но придется очень долго ее восстанавливать. Это очень хорошо, что вы не поехали к Киту отдавать гитару. Правда.
— Не сыпь мне сахер на хер, я тебя умоляю. Дядь Слав, чего делать-то будем?
— Снимать штаны и бегать. Если бы ты не выпендривался со своими импровизациями, все бы обошлось. Черт, слава богу, клавиши в порядке.
— А вообще? … — поинтересовался Рудольф.
— Вообще? Если у Вовки не пропало желание искать приключения на свою задницу, то попытаться восстановить аппаратуру, и еще где-нибудь выступить. Оператор, ты как?
— Да нормально, — Вовка отхлебнул пива. — Только дышать трудновато.
— Значит, договорились.
— Скоты. Они порвали мои томы, — Колька вертел в руках остатки того, что еще вчера было перкуссией. — Натуральная кожа. Датчики в ноль.
— Не кани, натянем пластик и будут как новые, — ловким движением оператор закинул бутылку в урну.
— А бас-бочка? А средние? Ты посмотри, что эти уроды сделали … — барабанщик всхлипнул. — Я ж каждый потом, кровью и соплями … а они — р-р-раз … и нет бас-бочки. Палочки — об коленку — хрямс … и нет больше палочек.
— Да ладно тебе, «потом и соплями». Скажем так, что ты кое-что упер из дэкашника. Бог дал, бог взял, а эпоксидная смола у меня есть.
— А даже если эпоксидка не поможет, пошарю по своим знакомым — уж они-то точно помогут, — ввернул Печерников. — Не плачь, ударник. Выгребемся. Эй, Паш, с тобой чего? …

Арлекино безразлично смотрел на то, что осталось от его первой электрогитары. Скорее всего, кто-то саданул по ней ногой сверху, когда она валялась на асфальте. Он пытался закрыть ее своим телом, но хороший удар по почкам свел попытку на нет. Сейчас она выглядела мешаниной струн, проводов и вишнево-черных обломков верхней обшивки. Из этого хаоса победно выглядывал гриф, как ни странно, уцелевший. По щекам беззвучно катились слезы, губы кривились бессмысленной ухмылкой. Дядя Слава подсел к нему и очень долго смотрел в глаза, а Арлекино не замечал.

— Паша … Паш … Арлекино! — он слегка толкнул его в плечо. Тот поднял глаза — печальные, пустые, битые.
— Ну что?
— Это всего лишь еще одна гитара, вот и все.
— Нет. Это особенная гитара. Я ее нашел …
— Да знаю, знаю, — Печерников усмехнулся. — На помойке ты ее нашел и отремонтировал. И теперь думаешь, что это подарок судьбы, некий знак свыше. Так ведь?

Паша молчал.

— Значит, думаешь. Славный ты парень, только наивный очень. Ладно, верь — так даже лучше для тебя. Гриф уцелел, кстати.
— Уцелел, — эхом отозвался Арлекино.
— А знаешь, это хорошо. Ты сохрани эти обломки, и когда-нибудь ты сможешь поставить этот гриф на подходящий корпус. Нижняя часть тоже цела, и что мешает тебе как-нибудь заказать верхнюю половинку такого же цвета?
— Ничего … разве что только деньги. У меня их нет.

Продюсер расхохотался.

— А их почти никогда не бывает, — понизив голос, он шепнул, — если возможно воскресить инструмент, то хули ты сопли здесь распускаешь, рядовой Долганов?
— Ну … жалко.
— Жалко у пчелки, а пчелка на елке. Тебе очень повезло вчера и сегодня. Однажды меня после такого концерта упекли на пятнадцать суток. Тогда у меня был длинный хаер, и за все это время я так и не помылся. Не говоря уже о проповедях. И вшах. Так что держи нос пистолетом, и никакая зараза тебя не возьмет, — тут он повернулся к ребятам, — и вообще, бродяги — ну-ка подойдите поближе. Я вижу на лице каждого по бемолю, а это не есть хорошо.

Печерников встал в полный рост над обломками, и все последовали его примеру. Это получилось как-то само собой, и уже никто не помнил, кто же именно догадался вытянуть вперед свою руку. Возможно, это был Арлекино, а может быть — басист. Люди удивленно смотрели в их сторону, хотя на Арбате чего только не увидишь. Конечно, со стороны могло показаться, что это просто побитые и перепившие неформалы. Однако, несмотря на синяки, ссадины и местами рваную одежду, всем своим видом они внушали уважение. Руки пяти человек, соединившихся в одно целое, смотрелись как в кино. Однако это не было фильмом, и поэтому люди глядели на них: кто-то радовался, угадав в них вчерашних баламутов, а кто-то проходил мимо с мыслью о том, что многовато психов развелось в поледнее время.

А они стояли и смотрели друг на друга. Никто не сказал ни слова, но именно сейчас, после концерта, после ночи в КПЗ стало понятно: надо быть вместе. Быть во что бы то ни стало, даже если самое необходимое лежит мертвой кучей мусора на асфальте.

— Ну что, всем все понятно? Коментарии не нужны? — хитро пальнув глазами по группе, поинтересовался Печерников.
— No coment, — отозвался Паша, а все остальные просто кивнули.

— 15 —

***
С тех пор, как пять человек разжали свои руки и отправились по домам, прошло много времени. Как ни странно, каждый из них держал свое слово, и каждый втайне удивлялся, каким же образом им это удается. Больше всех удивлялся продюсер, поскольку был далеко не юношей. Он по-прежнему совершал дерзкие вылазки в мелкие рестораны, кафе, бары под открытым небом. По-прежнему приходил домой под утро, совершенно честно выкладывая все деньги на стол, терпеливо выслушивая душеспасительные истерики жены и дочери. Бездыханным бревном падал в кровать, спал два-три часа, просыпаясь от очередного звонка: опять у кого-то был праздник. Старые приятели сменились новыми, но схема осталась той же. Он все-таки успел обменяться телефонами с Олегом и Катериной после того первомайского концерта. Само по себе это ничего не значило, но у Катерины была своя (правда, очень маленькая и очень скромная) студия, где она учила детей фольклорной музыке различных народов. Студия носила очень емкое и симпатичное название — «Теремок». Надо сказать, что особенного ажиотажа вокруг ее занятий не было, и в маленькую школу на окраине города шло не очень много людей: были дни, когда репетиционный зал пустовал. После очень долгого и неприятного разговора с администрацией «Идее Fix» разрешили там репетировать, но с одним условием. Перед каждой репетицией музыканты были обязаны пройтись со шваброй по всем помещениям и подсобкам «Теремка».

Разумеется, из «Юности» их благополучно выгнали. Арендная плата неожиданно подскочила в цене, а то, что делали диджеи, приносило одни убытки. Небезызсвестный Рустам несколько раз приезжал туда, задумчиво чесал затылок и медленно, но верно бросал дело в ДК. Когда же он бросил его окончательно, группу вежливо попросили вон. Господин Кит, несмотря на давнее знакомство, отказал самому Печерникову в работе: ему было гораздо проще пригласить в свой клуб профессионалов.

Но перед тем, как попасть в «Теремок» и иметь возможность репетировать, пришлось очень долгое время зализывать раны — ремонтировать барабанную установку, микшерский пульт, покупать новые динамики для комбиков. Сколько сил ушло на это? Лучше всех об этом знают Вовка и Печерников: первому пришлось много ночей не смыкать глаз, практически не выпуская из рук паяльника и тестера, а второму — работать подобно ломовой лошади. Ни Паша, ни Рудольф, ни ударник работать, разумеется, не могли. У студентов-дневников это самый больной вопрос, у увлеченных студентов-дневников — тем более. Каждая свободная минута, каждый свободный день протекал в «Теремке», и частенько без дяди Славы. Репетиции протекали совершенно по-другому: если раньше большинство воспринимало музыку как увлекательную игру, как некое хобби, то при их теперешнем раскладе это напоминало работу. А как еще воспринимать репетицию, которая начиналась со швабры в руке? Занятия имели очень строгую направленность, и каждый старался изо всех сил. Арлекино прекрасно понимал, как тяжело приходится их клавишнику, и при каждом удобном случае напоминал ребятам о нем. Понадобилось много времени для того, чтобы объяснить — Вячеслав Владимирович точно такой же человек, как и все остальные, только у него больше проблем и меньше времени. Как скоро Рудольф и Леша это поняли, не столь важно, но каждое воскресенье Печерников приходил к ним с чем-то новым — будь то старенький гитарный процессор или пара мощных динамиков. Они видели по его усталым глазам, что дались эти железки нелегко. Когда Вовка подключал его «KORG» к пульту, игра могла длиться часами, практически без остановок. Они очень мало говорили, зато говорили их инструменты. После таких разминок-джемов все песни, предназначенные для простой публики, игрались без осложнений. Паше приходилось заучивать очень большое количество текстов, но скоро он привык.

Что же касается изобретения звукооператора, то оно им очень помогало. Разумеется, Печерников брал хитроумное устройство во время своих вылазок по ночной Москве — вернее, ту его часть, которая была специально сделана Вовкой для клавиш. Иногда к дяде Славе присоединялся и Паша, но это случалось крайне редко. Арлекино очень боялся «Детонатора», потому что не знал, в какой именно момент у него может «сорвать крышу» от этих звуков. Однажды он взял это устройство домой и попробовал сыграть. Как тогда, на Арбате, так и на этот раз, он еле-еле сумел остановиться. Очень давно, в школе, на уроке биологии ему довелось услышать рассказ учителя о крысе, у которой был обнаружен центр удовольствия — где-то там, в глубине крысиных извилин. К этому центру подвели электрод, и когда по проводу подавался слабый ток, животное находилось в «состоянии нирваны». При таком раскладе дел крысе абсолютно ничего не было нужно, и когда ее научили замыкать ключ, посредством которого подавался ток, она делала это до тех пор, пока не подыхала от истощения. Паше казалось, что каким-то образом эти звуки могут действовать на его собственный центр удовольствия. Умирать от истощения Арлекино как-то не очень хотелось, но перестать пользоваться «Детонатором» он тоже не мог. Самое удивительное заключалось в том, что он никак не мог к нему привыкнуть. То, что собрал ему оператор, не было обычной «примочкой»: звук был не просто чем-то, что могло нравиться другим и не нравиться Арлекино. Когда электогитару и комбик разделял «Детонатор», звук становился вполне живым существом, которое делало с музыкантом все, что считало нужным. Паша подметил такую странную особенность: очень часто, когда он упражнялся — а делал он это довольно часто, очень громко и с какой-нибудь «примочкой» — к нему в комнату заходили родители и просили играть потише. Да что там родители — в пол частенько стучали соседи. Так вот, когда машинка действовала, никто ему не докучал. Скорее, наоборот: что бы он ни играл, вызывало одобрение. Он мог играть часами и не заметить, что «воткнулся» утром, а за окном уже давным-давно вечер. По-настоящему понять, насколько все серьезно он смог тогда, когда вышел на балкон подышать свежим воздухом. Под окнами стояли ребята, и самому старшему было лет двадцать пять. Паша уставился на них мутными глазами, и раздались аплодисменты. Тогда он вытащил на балкон и комбик, и гитару, и свои «студийки» с микрофоном. Концерт продолжался четыре часа, после него он решил прогуляться за хлебом и вернулся под утро: без денег и совершенно пьяный.

Этот звук словно пробирался куда-то внутрь Арлекино, заставляя все больше и больше уходить в себя, больше думать о музыке, больше играть. Он раскачивал его, наполняя все Пашкино существо тем, что обычно люди называют вдохновением, и которое приходит тогда, когда ему этого хочется. Получался замкнутый круг: Арлекино включал «Детонатор», тот «раскачивал» его, он начинал играть на пределе своих возможностей, игра, в свою очередь, еще больше «раскачивала». Скорее, это было медитацией, запоем, передачей мысли посредством гитары — но никак не упражнениями. «Упражнение» — слишком рутинное слово. Тяжелее всего было прекратить игру: тишина сопровождалась невыносимой головной болью и еще более невыносимым желанием поиграть еще. Да, было время в его жизни, когда он владел двумя-тремя простейшими аккордами и был вполне доволен дворовым репертуаром. Было время, когда он играл только то, что нравилось окружающим (девушкам в особенности), и собирал богатый урожай. Но оно прошло, и он стал чему-то учиться, играть и петь только то, что нравилось ему самому. Затем наступило другое время — время, когда чужие слова и чужая музыка стала тяготить его.

***

[Вторник, двадцать восьмое апреля, один из спальных районов Москвы. Квартира Вячеслава Печерникова, 23:30]

— Все-таки разъехались?
— Да. Мы поговорили и решили, что так будет лучше для всех нас … — продюсер усмехнулся. — Наверное, я стал невыносимым.

Он снова наполнил стопки.

— За что будем пить на этот раз? — поинтересовался Паша.
— За хорошие новости, — уверенно отозвался Печерников. — Хорошо пошла, — добавил он после.
— А в чем заключаются эти новости?
— Ты давай пей, я после расскажу.

Арлекино поморщился.

— Не понимаю, как ты пьешь эту дрянь, — он отправил в рот кусок лимона.
— Да я сам не понимаю, но пью. Знаешь, я так думаю: пей, да дело разумей. Ведь я разумею свое дело, или нет?
— Да, клавишник ты дай бог. Кстати, ты пользуешься «Детонатором»?
— Это одна из многих причин, по которой мы разошлись, — он вздохнул. Хотя … с другой стороны, дочка у меня уже совсем взрослая, а у жены давным-давно был хахль. При таком раскладе уж лучше одному, чем так … вот я и переехал.

Паша скептически осмотрел пространство кухни.

— Слушай, а когда будем делать ремонт?
— Когда-нибудь будем, — Печерников рассмеялся. — Когда наступят лучшие времена, тогда и будем. Ну так вот, насчет лучших времен. Ты знаешь, что будет проходить восьмого мая в Кусково?
— Вообще-то не знаю. Знаю только, что там время от времени что-нибудь да проходит. И туда, как правило, не пускают.
— Правильно. Так вот, там будет проходить презентация новых альбомов наших великих и ужасных новых русских рокеров. То есть, она уже была, в принципе — это такой халявный концерт-проба. «Гульчетай», «Пирл-харбор», «Трезвомыслящие коты», «Моральные уроды» и еще кто-то. По-моему, «Лицедей» тоже будет в полном составе. Ну и конечно же, гарные хлопцы с шестого канала. Мне Катюша рассказала позавчера. Для нас это что-то да значит.
— Чего-то я не совсем понял, какое отношение к этому имеем мы …
— К самомой презентации — совершенно никакого, тут ты прав. Но ты посмотри только, как оно будет проходить, — он вытащил непонятно откуда взявшийся листок бумаги и карандаш. — Смотри, вот оно, Кусково. Вот он — Кусковский пруд.
— Да, сразу сказывается отсутствие инженерной мысли, — Арлекино пьяно захихикал.
— Не ерничай. Вот она, усадьба графа Шереметьева — такая большая и красивая, и по вечерам, как ты сам понимаешь, подсвечивается. Но это неважно. Вот он, парадный вход. Как ты знаешь, почти сразу же перед зданием — пруд, а боковые стороны огорожены решетками. Впрочем, как и вся прилегающая территория. В общем, продумано все грамотно — хрен прорвешься. Единственное место, откуда это все можно посмотреть — противоположная сторона, так сказать, водоема. Может быть, площадка перед воротами, но скорее всего, она будет хорошо охраняться. Мне так думается, что весь парк будет на время оцеплен.
— Ты хочешь, чтобы мы выступили на противоположной стороне?
— Очень хочу.
— Ты псих, — Паша покачал головой. — Менты схватят нас за задницу до того, как мы успеем подключить аппаратуру. И устроят нам то же, что и в прошлый раз. А третьей гитары у меня нет.
— А я тебе говорю, что не схватят. Дядя Слава все продумал. Давай-ка еще по одной. Я вполне серьезно.

Водка была похожа на воду. Лимон казался сладким.

— Так вот, рядовой Долганов, в чем заключается моя стратегия. Нас не должно быть видно, но хорошо слышно. Выступать будем не на виду, а чуть глубже, в лесу. Игру начнем не сразу — там все заваривается в шесть часов местного времени. Мы будем играть, когда хорошенько стемнеет, когда туда стечется большое количество народу. Когда народ заткнет все мыслимые и немыслимые дырки, и охрана перекинет все свое внимание на эту толпень.
— Хм … это уже лучше. А дальше что? Ты забыл про аппаратуру. Она у нас была и так не очень хорошая, а теперь вообще — костыли, кислородная подушка для умирающего лебедя. Ты об этом подумал?
— Если дядя Слава сказал, что все продумал, значит, так оно и есть. Будет у нас аппаратура, и не хуже, чем у некоторых в штатском.
— Откуда?! Откуда ты ее возьмешь?
— Ты знаешь, сколько стоит «Детонатор»? Это же оружие массового поражения. Любая мало-мальски соображающая мастерская оторвет его с руками. Вернее, не его, а схему. И я знаю такую мастерскую. Там, где ты чинил свою «Музиму». «Гефест».

У Паши чуть не случилась истерика. Он смеялся до слез.

— Как ты меня тогда назвал? Маленьким глупым романтиком, да?
— С гиперболизированным чувством справедливости.
— Сам ты … романтик. С искаженным ощущением реальности. Я даже не представляю, сколько минут мы будем находиться в полете, когда нам дадут пинка под зад.
— А я думаю, что попробовать стоит, потому что под лежачую задницу шампанское не подтекает, — он оборвал Пашин смех, стиснув его руку. — Понял?
— Ну … ну ладно, положим, мы попробовали. Положим, у нас что-то получилось. А как же антураж? Осветительная аппаратура, например, не говоря уже о всяких хлопушках. С ним-то как быть?
— У тебя дома есть новогодняя гирлянда?
— Есть.
— И у меня есть … наверное. И у Рудольфа есть. И у Вовки тоже. Кое-что можно будет взять в «Теремке», там этого добра навалом. К тому же, не стоит забывать о старых новогодних запасах из дэкашки.
— Ты хочешь сказать, что-то осталось?
— Ну да. Бенгальская вьюга, например. Кое-что можно будет купить, у меня есть кое-какие сбережения.
— У тебя — сбережения?!
— А что? Это раньше они утекали сквозь пальцы, а сейчас у меня есть цель. В общем-то, она была всегда, только не было подходящих людей. Были ребята, которые что-то хотели, но не умели играть. Были ребята, которые могли играть, но ничего не хотели. Были и такие, которые и хотели, и умели, и добились — но дядя Слава постоянно оказывался не при делах. А сейчас я чувствую, что при делах, да и вы … в общем, с вами вместе.
— Знаешь, что чувствую я? Да, может быть, мы готовы. Кое-что у нас все-таки получается. Но почва постоянно ускользает из-под ног. То же самое ДК, например — как там все завязалось-то, а? Играй — не хочу. А «Три кита»? Отличный ночной клуб, возможностей — куча, а не сложилось. Арбат. Теперь эта затея с Кусково. Вячеслав, я боюсь.
— А ты не бойся. Знаешь, почему Джон Леннон стал Джоном Ленноном? Знаешь, почему Шевчук стал Шевчуком?
— Ну они это … как его … старались, наверное. Так?
— Не совсем. Вообще-то не в них дело, это просто пример. Понимаешь, я рассуждаю так: если есть у тебя дело, которое тебе назначил Бог, его нельзя забрасывать. Наоборот — тебе нужно им заниматься, что бы там ни случилось. Ото всего отойти и играть, играть, играть … а если что-то не закручивается — забей. Понял?
— А это откуда?
— Народная поговорка подсобного рабочего. Проверено временем.

***

[Вторник, пятое мая. По дороге к мастерской музыкальных инструментов. 17:00]

В «Гефест» они решили пойти всем составом — Арлекино, Печерников, Рудольф, Коля и звукооператор. «Те самые» инструменты взяли с собой.

— А ты точно уверен, что они работают сегодня? Как-никак, праздники все-таки …
— Да все нормально, Рудь. Я звонил с утра, они здесь постоянно, даже по праздникам работают. Потому что как раз в праздники они больше всего и нужны. Мало ли у кого что сломается.

Впереди, слегка согнувшись под тяжестью клавиш, бодрой походкой шагал Печерников, и беседовал с Вовкой. Убедить его пойти туда и продемонстрировать свое изобретение стоило больших трудов, для него это было просто дикостью. Сначала он просто не захотел разговаривать на эту тему. «Вы представляете, что будет, когда эта штука попадет в руки фонограммщикам?!» — так он говорил чуть позже. Но после того, как Печерников объяснил ему, что показывать схему и объяснять ее работу вовсе не обязательно, он немного успокоился. К тому же, мысль о презентации показалась ему довольно заманчивой.

— Значит, так. Мы пришли в «Гефест» для того, чтобы посмотреть гитары, комбики и процессоры. Не более того, — предупредил Печерников. — А дальше мы делаем все так, как договаривались. Ну что, готовы?
— Наверное, да, — Вовка ощупал свой рюкзак. — Все там, все работает. Весь вечер тестировал.

Паша докурил, чересчур сильно отшвырнул окурок в сторону и толкнул знакомую дверь. За два года там немногое изменилось — все тот же узенький темный проход, все тот же запах подвала, все та же металлическая дверь с эмблемой мастерской: вполне довольный жизнью кот с гитарой в лапах. В тельняшке. Единственное, что успел отметить про себя Арлекино — здесь стало намного чище. Видеокамера над дверью говорила сама за себя.

— Я чем-нибудь могу вам помочь? — спросил совершенно незнакомый парень. Молоденький, голубоглазый, русоволосый, но уже в татуировках. По крайней мере, руки. В голове мелькнула шальная мысль: а вдруг мастер Саша здесь уже не работает?
— В общем-то да, — уверенно отчеканил Паша. — Лично меня интересуют гитары. Хорошие гитары.
— Это какие же, интересно? — казалось, парня это начинало забавлять.
— А это такие, которые не хуже той, что у меня за плечами. Даже лучше …
— … а также — различное концертное обороудование. Эйч-кью, приятель, — добавил Вовка.
— Маршалловские комбики, басовые динамики, мини-микшеры, — мечтательно добавил Рудольф. — Хорошие мини-микшеры.
— А я … ударник, — Коля с вожделением рассматривал вишневую «Ямаху».

Такого наплыва менеджер явно не ждал, поэтому у него случился небольшой шок, который длился около минуты.

— Ребята, платить будете по безналу?
— Ответ неправильный, — ухмыльнулся Печерников. — Сначала надо потрогать стунки, покрутить ручки и послушать звук. Ты ведь продаешь, правильно?
— Ну, я здешний менеджер, — нагло заявил парень.
— Против менеджемента ничего не имею, но попробовать надо, — ответил Арлекино, распаковывая Вовкину «Ленинградку». — Кстати, пару лет назад в «Гефесте» работал замечательный человечек по имени Алекс Рыбаренко. Как он там?
— Этот замечательный человечек теперь начальник цеха, и зовут его Александр Васильевич. А вы знакомы?
— О да, — Арлекино широко улыбнулся. — Он мне мою первую гитару реставрировал. Трудяга и умница. Был бы женщиной, вышел бы замуж за него, — тут ребята прыснули со смеху. — Он вообще где?
— Там, где и положено — на своем месте, в АЗЛК.
— То есть здесь. Можно его сюда?
— А что за спешка?
— Пожалуйста, — отозвался Печерников. — Он нам очень нужен, потому что он мастер, а ты, прости меня пожалуйста, просто купец. Заказ будет большой, тестирование — нудным.

Татуированная рука потянулась к телефону. Рудольф облюбовал массивный басовый комбик с гордой надписью «Marchall», расчехлил свой безладовый бас и потянулся к выключателю.

— Эй, это трогать нельзя, — жалобно возразил менеджер. Рудольф развернулся, глядя но него то ли удивленно, то ли устало, с гитарой наперевес.
— Ну да. Вот уже восемь лет играю, четыре года выступаю и не знаю, как с этим обращаться. И не знаю, что прежде чем купить, надо попробовать. Спокойно, приятель, тут все свои.

Вероятно, парень испугался, что эти пятеро сейчас возьмут что-нибудь тяжелое, или выхватят из-под полы обрезы, потому что вращал телефонный диск дьявольски быстро.

— Алло. Александр Васильевич? Да … тут к вам пришли … да, конкретно к вам. Говорят, что знают вас. Хотят с вами поговорить … возможно … Не знаю … что? … Ну, как группа. Пожалуйста, приходите, а то они уже инструменты руками трогают. Хорошо … — он повернулся к ним, — подождите минут двадцать. Только ради бога, ничего не сломайте.

«А поднялся мужичок», — подумал Паша.

— Да ничего мы не сломаем, обижаешь прямо. Мы люди аккуратные и свое дело знаем, — ответил Коля. — Ты сам, кстати, не увлекаешься музыкой?
— Ну, частично английским панк-роком, частично русским панком. Люблю риффы. Хочу вот на гитаре играть научиться.

Коля сделал серию ударов по бас-бочке и средним, очень похожую на смех.

— Ну что ж, остается только пожелать тебе удачи на этом пути, — тут он начал выводить какой-то свой собственный ритм. Парень смотрел на него во все глаза, а Коля тем временем строил рожи Вовке. Это был знак, и пока менеджер смотрел на ударника, Вовка расчехлил «Детонатор». Очень скоро к ударнику подключился Рудольф. Некоторое время они валяли дурака, затем им это надоело, и Рудольф кинулся пробовать бас-гитары.
— Хорошая установка, — Коля изобразил глубокий кивок головой, слегка поджав губу. Плохо только, что шкура пластиковая. А так — вполне приемлимо.
— Пластик очень хороший. Родной, «Ямаховский».
— Да я пластик не очень … вот кожа — другое дело. А стики у вас есть?
— Это на другом складе. Впрочем, здесь тоже где-то валялись …
— Если валялись, то не надо.

Вовка с полуустало, полуиронично посмотрел на приглянувшийся ему пульт и спросил:

— Скажи, а схема к нему имеется?
— А зачем?
— Да так, взглянуть для уверенности. На характеристики посмотреть — входные и выходные, — глумился техник. Диапазончики там разные, а то на морде у него не написано. Надеюсь, он не аналоговый? А то на чипах оно как-то вернее …
— Да вроде не должен. У нас вообще-то народ такие серьезные вещицы нечасто берет, сам понимаешь. Поэтому получается маленький недокомплект.
— Ясно. А ламповые комбики есть?
— Ты сын Ротшильда? — видимо, оператор начал его доставать.
— Да нет, к сожалению. Или к счастью. Я просто сам увлекаюсь, вот и спрашиваю — может, у вас схемка какая-нибудь завалялась, а я возьму да скопирую на будущее. Вот Арлекину сделал комбик из трех старых телевизоров, и все было прекрасно, пока мент ногой не заехал. В комбик.
— Ой, не сыпь мне сахер …
— Арлекин — это фамилия?!
— Нет, Арлекино — это я, — Паша усмехнулся. Он вертел в руках гитару, очень похожую на гитару Карлоса Сантаны, или на одну из гитар Гэрри Мура. — Клен? — спросил он, кивнув в сторону грифа.
— Палисандр, — ответил менеджер с видом знатока.

«Все с тобой ясно, цыпленочек», — подумал Арлекино и спросил:

— Можно, я ее слегка опробую: уж больно она мне понравилась. Сами делаете, небось?
— Ручная сборка, на заказ, — с гордостью ответил он. — Корпус целиковый, по-моему, канадская липа.

«Сам ты липа», — подумал Паша, а вслух сказал:

— Мне, в принципе, своей гитары хватает — не этой, конечно, — он кивнул в сторону «Ленинградской», — только в последнее время чего-то сустейн не устраивает.
— Ну так чего проще — поменяй звукосъемы, — удивился парень. — Тогда и сустейн будет поболее. Пара дополнительных хамбаккеров вполне решит дело.

«У твоей головушки, наверное, хороший сустейн. Гос-с-с-поди, сколько же кроликов ты успел развести, родной?» Он провел рукой по струнам — раздался глухой, еле различимый звук, характерный разве что для ДСП, нежели чем для липы. Хотя бы и канадской, о которой, впрочем, Паша услышал только сегодня. Но кто знает, может, эту породу недавно вывели канадские Мичурины?

— Отличная вещь, — продолжал он. — На базе «Russian Stones», по фендеровским профилям.

Паша был поражен глубокими познаниями менеджера в области терминологии. После таких перлов он не знал, что еще сделать для того, чтобы не засмеяться. Кашель уже не срабатывал.

***
А он ничуть не изменился. Может быть, от тогдашнего мастера Саши его отделяла кожаная жилетка с битым узором и бородка. Арлекино с удовольствием пожал мастеру руку.

— Здравствуй, Александр Васильевич. Спасибо тебе огромное за ту гитару.
— Какую именно? — флегматичность вопроса остудила пыл.
— А … неважно.
— Итак, что будете брать, господа музыканты? Мне передавали, что вам нужна аппаратура, причем аппаратура в больших количествах. У нас она есть.

К нему сразу же подошел Печерников и почти прошептал:

— Послушай, разговор у нас будет серьезный, возможно, долгий. Лишних здесь быть не должно, — он чуть скосил глаза в сторону менеджера. — Мы не бандиты, не воры: наше оружие — наши инструменты. Пожалуйста, пусть вон тот парнишка немного подышит свежим воздухом.

Рыбаренко смерил клавишника взглядом, затем молча кивнул менеджеру в сторону двери. Тот бысто ушел.

— Итак, вы — молодая, и конечно же, нераскрученная команда с довольно интересным названием …
— … «Идея Fix», — вставил Паша.
— Ну хорошо, пусть будет «Идея Fix». Главное, чтобы вы были не слишком навязчивы. И конечно же, у вас нет никаких денег. Так ведь? Вы даже не в состоянии купить себе нормальные струны, не то чтобы аппаратуру средненького пошива. Или я неправ?
— Ты прав лишь отчасти, — Печерников сохранял дьявольское спокойствие. — Денег у нас нет, твоя правда. Аппаратура средненького пошива у нас есть, и струны у нас качественные. Но у нас есть что-то, что нужно тебе. Что-то, что даст тебе несоизмеримо больше, чем то, что мы у тебя попросим. Потом. На время.
— И это что-то — наверняка ваша гениальная музыка, не так ли?
— Ответ на пять баллов, но, к моему большому сожалению — опять неправильный. Музыка наша на гениальность пока что не претендует, а то, что мы предлагаем, носит, скорее, коммерческий характер. Александр Васильевич, ты позволишь нам продемонстрировать это нечто?
— А почему бы и нет? Только быстрее: цех нельзя оставлять больше, чем на час.

Это был сигнал к действию. Пока Коля и Паша беседовали с менеджером, Вовка успел на скорую руку подключить инструменты ко всему, что было в офисе. И все отлично понимали, что главным козырем в этой игре является простая ленинградская гитара и клавиши. Остальное — просто вынужденная необходимость. Специально для этого дня Арлекино и Печерников разучили «Wish You Were Here», потому что Паша хорошо помнил: в последнем разговоре мастер Саша говорил о «Pink Floyd». О том, что когда-то он играл в группе, которая создавала нечто подобное.

Естественно, Вовкина рука двинула ручку на микшере вверх, до упора. Возможно, что-то могло получиться. И Паша начал играть вступление, которое Вовка обработал почти с такими же эффектами, что и в оригинале. Небольшой магнит сделал свое дело по части помех. Первые аккорды не произвели на Рыбаренко должного впечатления, хотя в руках Паши была простая деревяшка, звучавшая как «двенадцатиструнка». Во много раз лучше. Но когда процессор «KORG»-а отразил те же аккорды и пульсирующим эхом заполнил ими маленькую комнатку, глаза мастера стали чуть шире обычного, а невозмутимое выражение лица стало меняться. Печерников, мысленно извиняясь перед Сидом Барретом, добавил свою оранжировку в эту песню, от чего она не стала хуже. Отнюдь.

Больше всего мастер Саша поразился тому, что простая гитара давала такую чудную палитру. Он серьезно занимался гитарами лет пятнадцать и четко знал все отечественные модели. Первое, что пришло в голову — сигнал обрабатывает какой-то процессор, причем довольно необычный. В последний раз у него были такие ощущения — или похожие ощущения — когда он прослушивал «родной» студийный диск «Led Zeppelin «. Их диск. Неожиданно перед глазами поплыли картины, к торговле и этой странной пятерке почти не касающиеся: его первые опыты с «самопалами», первый рок-клуб, первый выход, первое …

Вдруг игра оборвалась. Рыбаренко открыл глаза, обвел офис невидящим взглядом и попросил сыграть еще. Музыканты играли снова и свнова, и каждый раз мастер Саша проваливался глубоко в себя, заглядывая в самые дальние углы памяти, где под слоями двадцатилетней пыли лежали пожелтевшие газеты и битые пластинки.

— Вы … я … что это такое было?!
— Что-то такое, что есть у нас, а у тебя нет, — тряхнул головой Вовка. — И это не только твое восприятие, просто оно так работает. Понятно?

Он покопался у синтезатора и вытащил провода. Внешне это было похоже на усилитель, потому что оператор поместил схему в старый корпус.

— Я назвал его «Детонатором» — объяснять не надо? Машинка построена частично на аналоговых элементах, частично — на интегралках. Может быть, на западе такие есть, а может и нет.
— И мы пришли к тебе для того, чтобы ты услышал. А дальше — решать тебе, Саша Васильевич, — Печерников устало улыбнулся.

Саша задумался. К нему в мастерскую приходили разные люди, и большинство только один раз. Многие хотели создавать группы, но слова так и оставались словами. Они покупали гитары, «примочки», и в конце концов оказывалось, что для них инструменты были всего лишь игрушками. Дорогими игрушками, которые пылились в углу без дела.

— Если я все правильно понял, это своего рода оружие, так ведь?
— В хороших руках — просто «Детонатор», а вообще это сокровище для безголосых и глухих, — продолжал Вовка. — Абсолютно любая мелодия, любая песня, практически любой инструмент.
— И что же вы хотите за него?
— Что мы хотим? Как все разумные люди, подняться. Восьмого мая в Кусково будет проходить презентация новых альбомов некоторых новоявленных гениев русского рока. Это будет не простая презентация, а открытая. Кусково представляешь?
— Да я там живу …
— ???!!!! Отлично. Перед Шереметьевым, возле самого пруда. Мы должны быть на другой стороне, и тоже устроить презентацию самих себя. Наша аппаратура слишком слаба, чтобы перекрыть их. Нам нужен свет, потому что начнем с наступлением темноты. И нам нужна пиротехника. Хотя бы немного, чтобы люди увидели, где мы, — Вовка вздохнул. — Мы выступаем, может быть, не слишком долго, но если в этот вечер мы дадим концерт, это будет мощный рывок. Там же будет наша попсовая элита … нас даже не надо раскручивать. Нас надо просто услышать. А даже если это ничего не даст, мы все равно неплохо проведем время.
— Ну так что скажешь, мастер Саша? — Арлекино пробежался рукой по грифу.

Все смотрели на него так, как будто их расстреляют, если мастер откажет.

— Ребят, я, конечно, все понимаю … но я ведь не господь бог.
— Так всего один вечер!!!
— Как у вас все просто. Между прочим, многие достойные группы не имеют своей аппаратуры и берут ее напрокат. И это стоит денег. Не я отвечаю за звук. Вот гитары — это да. Катайтесь хоть сейчас. А за звук отвечает совершенно другой человек, которого сейчас здесь нет, и раньше пятнадцатого числа он вряд ли появится. К тому же, показывать ему вашу штуку я бы крайне не советовал.
— Почему?
— Хитрожопая тварь, как и все торгаши. Обует, разденет, а если будете слишком сильно выступать — закопает. Он из тех, кто может на совковый «Урал» налепить лейбл «Fender» и не поморщиться.
— Значит, ты ничем не можешь нам помочь? — Вовка обреченно сложил провода в рюкзак.
— Я этого не говорил, — улыбнулся Алекс. — Как ни странно, на свете есть добрые люди. И я их знаю. Сколько сейчас времени?
— Половина восьмого.
— До десяти подождете?
— Да хоть до двенадцати!!!

***

[Вторник, пятое мая. Рок-клуб «Дядя Элвис». 11:32]>

— Сашка, какими судьбами?! — он был рослый, плечистый, с проседью в волосах и чем-то походил на Печерникова. Только в отличие от последнего, он был веселым. — Сколько лет прошло? Года три? А это что за молодые люди?
— А это со мной, — Алекс говорил так, как будто сделал что-то кощунственное и стыдился этого.
— Ну раз с тобой … — он прищурился. — Тогда нормально.

Паша оглянулся. Тусклая, душная ячейка подвала поделена на две части фанерной перегородкой: операторская да инстументалка. Когда они только подходили к рок-клубу, в маленькое окошко стучали риффы.

— Что ж, будем знакомы. Зовите меня Дядя Элвис. Это наш рок-клуб. Клавишник, чего-то ты чересчур старый. Ребятки, а вы какие-то слишком молодые. Чур, «Кино» мне тут не играть, ладно?
— Спокойно, роккобилл. Ты сначала послушай, а потом стебай кого хошь, — осадил Рыбаренко.
— Эу, «Розовая Пантера»! Хорош «очко» хлебать, к нам тут гости пришли! — он проорал в направлении инструменталки, где еще трое «старичков» пили пиво.

Роккобиллы оказались добродушным и приветливыми ребятами, но все-таки слишком осторожными. Они очень боялись, что к ним придет кто-нибудь неправильный. Слово «неправильный» по разумению коллектива «Розовой пантеры» означало: не любящий правильную музыку, правильные напитки, правильный транспорт и правильный образ жизни. Что именно под этим понималось, станет ясно дальше.

В течение многих лет они регулярно портили нервы местным пенсионерам, выводя свои риффы, регулярно увеличивая дозу пива перед каждой песней. Алекс Рыбаренко попал к ним в самый разгар репетиции. Нельзя сказать, что соло-гитарист «Розовой пантеры» играл как B.B.King, но свою партию держал достойно. Они никогда не называли себя по имени, и только Алекс знал их настоящие имена. О том, какими они были в действительности, история молчит. Их клички были такими: Дядя Битлз (бас-гитара), Невозмутимый Вилли (соло-гитара) и Стаханов.

Вокалист (а им как раз и был Дядя Элвис) действительно чем-то напоминал Престли: манерой говорить, петь и ходить во время выступлений. Вели они, как и полагается всем роккобиллам, жизнь хмельную, жизнь музыкальную и жизнь безбашенную. Коллектив «Розовой пантеры» очень любил после хорошей репетиции садится на свои мотоциклы и кататься по ночному Арбату, заезжать в мелкие ресторанчики и продолжать банкеты. Как правило, дядя Элвис никогда не приезжал домой один после таких вылазок. Равно как и остальные участники группы. Самое удивительное заключалось в том, что у таких, казалось бы, взрослых мужиков должны быть жены и дети. Со слов Рыбаренко, часто он задавал дядюшке Элвису один и тот же вопрос:

— А почему, собственно?

На что тот неизменно отвечал:

— А зачем мне этот геморрой?

Но самым любимым их развлечением было следующее. Четыре мотоцикла, собранных и доведенных до ума по всем канонам культовых «рок’н’ролльных» фильмов, были оснащены специальными креплениями под гитары и комбики. К тому же, их звукооператор, как и Вовка, был неплохим электронщиком (его все звали Дюже Пурпурным — за излишнее пристрастие к пиву и «Deep Purple»). Помимо этого, он прекрасно разбирался в мотоциклах. Эти знания позволили ему собрать нехитрое устройство, которое представляло из себя генератор постоянного тока, в сочетании с аккумулятором. Для того, чтобы задействовать его, достаточно было соединить специальные контакты на двигателях машин и генератор. Он был тяжелым, но портативным. Весь шик заключался в том, что требовалось ровно четыре мотоцикла.

Они очень любили приезжать в парки культуры и отдыха, особенно в праздники, и портить нервы эстрадникам. «Розовая пантера» просто обожала этим заниматься, хотя порой эти концерты обходились им слишком дорого. Но они всегда успевали сматывать удочки в самый последний момент. Они не стремились «раскрутится», просто это была их жизнь, вот и все. Помимо этой группы, в клубе «Дядя Элвис» репетировали команды похожих направлений: «Сестры Стругацких», «Горячие Финские Парни», «Крышелеты» и коллектив с очень говорящим названием «Гитлер Капут». Что происходило, когда эти динозавры собирались вместе, не требует коментариев. Но случалось это не так уж и часто, а если случалось …

— Ну что, ребята, мы готовы вас слушать, — заявил Дядя Элвис. — По крайней мере, ваше название показалось мне интересным.

***

[Среда, шестое мая. Рок-клуб «Дядя Элвис». 3:02]

— Вы, часом, не шаманы какие-нибудь? — пролепетал Дядя Битлз. — Может быть, вы окуриваете народ во время игры? Может быть, ваши гитары сделаны из прессованого гашиша?
— Да нет, к счастью, — пустился в объяснения Вовка. — У нас тоже срывает башни, и нам так же, как и вам, необычно. Но дело вот в этой штуке, — тут он положил руку на старенький усилитель. — В ней-то все и дело, это мое изобретение.
— Саша, это правда? — Дюже Пурпурный первым вступил в беседу. — Неужели такое возможно?
— Ты слышал только то, что слышал.
— Это … это превосходно, провалиться мне на этом самом месте! — воскликнул Невозмутимый Вилли. — С этой штукой вам открыты двери во все студии. Считайте, что вы в верхней строчке всех хит-парадов. Считайте, что весь FM-диапазон у ваших ног. В моей голове пока слишком много пива для того, чтобы здраво рассуждать, но поверьте, ребята — я уже почти протрезвел.

Печерников тяжело вздохнул:

— Твоими бы устами … если б все так просто получалось, как ты говоришь …
— А что надо-то? — Дядя Элвис хитро подмигнул Паше.
— Им надо просто до фига, — Рыбаренко уселся на басовый комбик. — Дело в том, что эти парни пытались выступать на Арбате.
— Вот с этой штукой?! — Дюже Пурпурный хихикнул. — Я не понимаю, как вы до сих пор живы.
— Им сломали аппаратуру, которая, в общем-то, не годится для того, что они задумали.
— И что же вы такое задумали? — Дядя Элвис с каждой минутой становился все хитрее и хитрее.

В трех словах Рыбаренко объяснил им, какое мероприятие будет проводится в известном парке, и как «Идея Fix» на это отреагировала.

— Им нужно все то, что есть у вас, и чего нет у них. Спаренные басовые динамики, микшер, «шуровские» микрофоны, комбики. Всего на один вечер. Я бы помог им с ударной установкой …
— Ну хорошо. Конечно, маршалловской крутизны у нас нет, с неба звезд не хватаем, но драйв у них отличный. Проверено неоднократно. Кстати, а что будем иметь мы с этой поддержки? Помощь помощью, но хотелось бы знать, что зажигаем, — тут Дядя Элвис позволил себе закурить.
— А ты как будто бы не понимаешь? — Алекс придал своему лицу то же выражение, что и у вокалиста «Розовой Пантеры».
— Не совсем, — он выпустил жирное кольцо.
— Промоушн. Очень хороший промоушн.
— Это спорно, да и неактуально. На свете полным-полно групп, которые играют лучше нас, но сидят в заднице — более глубокой, чем наша. Дальше?
— Когда вы в последний раз так отрывались?
— Уже теплее, но мне все еще прохладно, — тут Дядя Элвис притворно поежился, будто от холода.
— Утереть нос этим … как их там? «Моральные уроды»?
— Та-а-а-к, ты уже пнул стартер. Я почти что завелся. Еще что-нибудь?
— … И самый главный приз этой вечеринки — Вовкина примочка, — Алекс вопросительно посмотрел на Тарзана. — «Детонатор».

Вовка утвердительно кивнул. Эти ребята того стоили.

— Считай, что я уже в пути. Сто двадцать километров по встречной полосе, семь футов под килем. Со светом и пиротехникой, я думаю, вы разберетесь? — он выразительно звякнул своей бензиновой зажигалкой. — Смотрите, если будут сложности, скинемся всем кланом.
— Пиротехника.
— Значит, договорились. Кстати, Паш, ты что-нибудь из «Deep Purple» знаешь?..

— 16 —

***
Ну, здорово, что ли. Старина Макс опять на связи. Даже и не знаю, с чего начать. Я должен продолжать свой новостной блок — так этим и займусь, пожалуй. То, что «Идея Fix» до сих пор жива, уже не новость. Также не хочется по сто первому разу втирать очки по поводу суперпримочки и концерта в Кусково, который потихонечку наклевывается. Дай-то бог, постучу по дереву. Вы знаете.

Но о том, как это все будет происходить, вам никто из наших не скажет, а вот я могу легко. Итак, боевая задача такая: провести концерт так, чтобы быть замечеными и желательно — раскрученными. А исходные данные у нас такие: скорее всего, весь парк будет забит ментами под завязку. Ментов мы хорошо помним по Арбату, поэтому нам с ними не по пути. Слава богу, меня там не было — застрял в метро. Электричества — ноль ампер по шкале Рихтера. И народу, народу … вы ведь не понаслышке знаете, сколько там их бывает, на этих концертах. Зажигалочки — свечечки — пивко — презервативы — битые морды — блевотина. Такие вот у нас исходные данные. А решение приблизительно такое. Начнем, как говорится, с самого конца задачки: ведь так нас учили в школе их решать, или нет?

Во-первых, народец. Вы не обращайте внимания, что я о них сужу по мусору, который всегда остается после концертов. Но блин, если б вы только знали, как это не в кайф — выгребать ЭТО с утра пораньше. Да, я еще забыл о биосортирах, и о километровых очередях в них. Так о чем это я? О народе. Усадьба графа Шереметьева будет оцеплена, вернее, не вся она, а только ее маленькая часть. В основном — местность вокруг дворца и частично — другого берега. Но лишь частично: откуда ж столько ментов взять? Да и выступает-то кто? Я вам скажу так: лохи форменные, которые не знают, с какого конца гитару держать. Вот я, например, диджей — и то в курсе, что электрогитара включается в пульт путем втыкания в оную большого «джека». А Гульчетай, например, не в курсе, хотя самой крутой рокершей года считается. Страм-то какой, а? Птьфуй! Ну да ладно, ее Снусмумрик раскрутил, дело ясное. Но эти «Моральные уроды» с их хитом «Здравствуй, папа»? Это вообще ни в какие ворота не лезет: у Гульчетай хоть голосок имеется (по крайней мере, в ноты попадает), а у этого кабана — ни слуха, ни голоса, да и рожей не вышел. Настоящий урод, чтоб мне пусто было. А эти, как их … а, «Трезвомыслящие коты»? С этими вообще целая история с географией. Вы только представьте: всю жизнь играют что-то, напоминающее гранж. А потом проходит время, они потихонечку утихомириваются, а потом ка-а-а-к выступят вместе с Фудселом! А он, этот Фудсл — мало того, что ни кожи, ни рожи, ни слуха, ни голоса, так еще и мозгами боженька обделил. И эти вот «типа гранжи», эти крутые парни, насквозь проженные овердрайвом и ЛСД, вдруг становятся на одну сцену с этим недоразумением природы, и на мотив чижовской «Вечной молодости» эта «типа альтернативная группа» поет что-то о любви. Список можно продолжить и «Пирл-Харбором» (чья музыка настолько же ужасна и нелепа, как и то самое событие, если хоть немного историю знаете), и «Лицедеем». Но я не буду, потому что мое «во-первых» здесь кончается. Старина Макс хотел сказать, этим «музыкантам» есть такая противофаза, что им и не снилось. А ведь народ-то, его нельзя обмануть до конца. Как бы ни поливали ваши и наши усталые мозги этим гоневом, что-то внутри вас и нас не позволяет утонуть в нем.

Во-вторых, электричество. Это решается довольно просто: четыре байка, четыре роккобилла и один генератор. И двести двадцать вольт. А уж сколько ватт — уж и не сосчитаю. Уж никак не меньше ста, ста пятидесяти. Ключ поверни, и полетели. Как все-таки хорошо, что на свете есть люди, у которых руки растут из правильного места.

В-третьих, менты. Ну, здесь приходится применить солдатскую смекалку. Фестиваль проходит восьмого мая, а мы там начинаем собираться к вечеру шестого мая. Понятно, что это сложно, что это некоторых товарищей очень сильно напряжет, но ведь это фестиваль, а не у тещи пироги трескать. Заныкаемся где-нибудь в живописной части парка, где деревьев побольше, и дело с концом. Но это еще не все. У них, у этих замечательных ребятушек из «Розовой пантеры», есть друзья. То, что они практически все — байкеры, я думаю, вы и так догадались. Уверяю вас, дорогие вы мои: их много. И они обещали помочь, а если байкер что-то обещает байкеру, то это надолго и всерьез. Кроме того, толпа байкеров заменяет пять килограмм тротила и в мирных целях не используется. Это мне Дядя Элвис по секрету сказал, так что проблему с ментами можно решить, я думаю.

В-четвертых, пиротехника и веселые новогодние огоньки. Остались у нас небольшие запасы из дэкашки, да и «Розовая пантера» чуток помогла. Так что устроим салют по полной программе. Само собой, зажигать буду Темик и я. Вовке не придется, будет следить за звуком. И потом, на разогреве у нас — «Крышелеты», «Горячие Финские Парни» и «Гитлер Капут». С этими не соскучишься, и я надеюсь, что они так разогреют, что «Идее Fix» останется только хорошенько выступить и прибить аудиторию до конца. Интересно только знать — какую …

***


[Пятница, восьмое мая. Весьма уютная, я бы даже сказал, роскошная квартира где-то в центре Москвы. 17:20]

Этим вечером Лике никуда не хотелось идти. Не было ни сил, ни желания. А самое главное — не было возможности, потому что ее муж благополучно вернулся из очередной командировки. Он дремал, положив свою умную голову ей на колени, а она время от времени поглаживала ее, задумчиво вперя свой взгляд в экран телевизора. На «DISK»-канале как раз показывали музыкальные новости, она почему-то любила их смотреть. Может быть, потому что ей нравилась легкая, не раздражающая глаз музыка, а может быть потому, что там были симпатичные ведущие. Неважно. Она успела соскучиться по мужу, как ни странно, европейский подход к проблеме замужества срабатывал. Наверняка у него там был небольшой романчик с какой-нибудь секретаршей. Нет, кто угодно, только не секретарша. Пусть это будет девочка-психолог или девочка-юрист. Он ведь умный и независимый, этот муж, и партнерши должны быть такие же — умные и независимые. Хотя и среди секретарш попадаются «очень даже ничего», но тем не менее. Что касалось ее, то Лике очень нравились телеведущие. И музыканты. Разумеется, мужчины и разумеется, помоложе. Например, такие, как Дима Табак. Самое удивительное, что у нее из головы ну никак не выходил тот молодой человек, которого она повстречала в «Трех китах». Она даже сама подсела к нему за столик, потому что он показался ей интересным, и даже привлекательным. Эти круглые очки, эта копна рыжих волос … Нет, не то чтобы Лика сходила с ума или постоянно думала о нем — только этого не хватало! Так или иначе, но время от времени она вспоминала «Когда ты уйдешь». Он пел с вызовом, пел хорошо и пел от души. Он был слишком молод для того, чтобы понять, как это — постоянно жить с одним и тем же человеком, видеть и слышать его каждый день. Но песня звучала так, как будто он прожил в браке лет пять. С другой стороны, эти почти детские глаза в стеклянных кругляшах очков приводили ее в полное недоумение.

… Всем привет, вы смотрите «DISK-КАНАЛ» и все это время с вами буду я, Дима Табак. Самые свежие музыкальные новости, самые горячие хиты — эти сорок минут постарайтесь быть вместе с нами. Итак, самая первая, так сказать, новость заключается в том, что именно сегодня, именно в парке Кусково состоится презентация альбомов ваших любимых групп, а именно …

***

[Пятница, восьмое мая. Парк «Кусково». 16:00-19.20]

Концерт должен был начаться часов в семь, и как это всегда бывает, народ подтягивался к усадьбе Шереметьева ближе к четырем, дабы занять самые удобные места. Как обычно, порядка ради пригласили несколько взводов ОМОНа, с их извечными резиновыми дубинками и слезоточивым газом. Самая стратегическая и наиболее охраняемая точка представляла собой клочок асфальта перед воротами. В мирное время это была просто стоянка для автомобилей, там же находились кассы, где совсем еще недавно продавались билеты в музей-усадьбу Шереметьевых. До поры до времени туда никого не пускали, но собирались.

На этот раз ограждение укрепили. Устроители распорядились поставить дополнительные барьеры, и единственный путь, по которому можно было прорваться к подиуму, телекамерам и любимым группам — только по воде. Но берег пруда тоже очень хорошо охранялся. Люди толкались, наступали друг другу на ноги, заправлялись пивом, курили и ждали зрелища.

Итак, в ожидании какого-то подвоха прошло полтора часа. В половине пятого по толпе пронесся дикий рев: с противоположной стороны, у самого края ограды стали запускать народ. Молодые люди бежали сломя голову к решетке. Как всегда это бывает на подобных мероприятиях, масса двинулась к единственному входу, который был достаточно далеко от злополучной решетки. Было бы гораздо проще запустить ребят через ворота, но их наглухо закрыли и тщательно оберегали. Некоторые решили попробовать другой путь: добраться до места вплавь.

Поскольку народу было слишком много, и молодежь пыталась бежать, что очень трудно сделать в толпе, где люди расположены подобно семечкам в гранате, люди спотыкались, падали, образовалась страшная давка. После полутора часов стояния на ногах, отчаянно пытаясь не упасть (падение в такой ситуации равносильно смерти), любому нормальному человеку захотелось бы только одного — поскорее уйти из этого места, где основательно заправленные пивом молодые неформалы сносили на своем пути все, что только можно было снести. Испуганные бабушки, ухитрявшиеся в подобной толчее продавать мороженое на своих лотках, забирались на свои лотки и испуганно озирались по сторонам; гигантские зонтики, защищавшие их неизвестно от чего, вырывались из пазов.

С криками вроде «Спартак — чемпион» или «Еще не знали мы пока команды лучше ЦСКА» молодые люди размахивали злополучными зонтами перед носами испуганных бабушек, прямо на месте начинались какие-то разборки между фанатами пресловутых футбольных команд и между приверженцами различных музыкальных направлений. Над всем над этим возвышался ОМОН, великий и ужасный.

***
— Пиво кончилось, — с грустью констатировал Невозмутимый Вилли. — Никогда не сидел в парках так долго.
— Терпи, казак, атаманом будешь. Дюже Пурпурный, как там с генератором?
— С ним порядок, Элвис. Ну что, мужики, разобрались с тачками?

Они уютно расположились на траве, позволив себе немного отдохнуть. Поскольку первыми на разогреве были ребята из «Розовой пантеры», кто-то должен был сидеть на мотоциклах и следить за тем, чтобы они не заглохли. Они напрасно боялись преследования со стороны ОМОН-овцев, поскольку бетонные берега заполнили зрители. Их было такое количество, что «серым братьям» заниматься кучкой людей в глубине лесопарка было некогда. А вели они себя культурно, и в отличие от некоторых, пивные бутылки складывали в одну кучу.

— Мне даже понравилось, — вздохнул Арлекино. — Вот вырасту, выучусь и обязательно куплю себе такую же штуку.
— Этого мало, — дядя Битлз погладил хромированный бак. — Мало вырасти и выучиться, надо еще работать. Как папа Карло.
— Ты, кстати, не боишься?
— Боюсь чего?
— Всего того, что будет. Вы же первые …
— Да нет, не очень. Мы часто проворачивали подобные штуки, только при других обстоятельствах. И народу было поменьше, и охраны. Тут все слишком серьезно, и возможности смыться не будет.

Арлекино задумчиво посмотрел в сторону: возле огромных басовых колонок копошились Печерников и Вовка. С такими мастодонтами, случись что, не убежишь. На этот фестиваль они собрали всех, кого только можно было собрать: был Макс, был Артем, и даже Биг с Микки. Со своей стороны, дядя Слава пригласил «Небесный табор» и того самого конферансье из Кузьминок. Не считая коллективы «Дяди Элвиса».

Коля, как обычно, приноравливался к новой ударной установке. Кое-что он захватил из «Теремка», но тем не менее. Рудольфу и Максу поручили ответственное дело: разложить и проверить новогодние фонарики. Неприятно, если в самый неподходящий момент что-нибудь откажет. С веселыми криками и пивной отрыжкой по лесу бродили ребята команды «Гитлер Капут». Они искали подходящие места для пиротехники. Времени оставалось в обрез, с противоположного берега уже можно было различить приветственные речи. Байкеры почему-то не приезжали, все с нетерпением ждали Алекса Рыбаренко. Всем было немного жутко от того, что небо начинало темнеть.

***
… и на этот раз в прямом эфире те, кого мы с таким нетерпением ждали. Об этой группе можно рассказывать бесконечно долго, но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Встречайте — «Моральные уроды»! Ребята, ну как вам вечерок?
— Вечерок отличный, местечко — то, что надо. И народ собрался подходящий. И вообще …
— А что будете играть, ребята?
— Ну как же. Наш новый стопроцентный хит — «Здравствуй, папа». Может быть, сыграем что-нибудь из старого. Но это секрет.
— Что ж, остается только пожелать вам удачи и занять первое место в строчке хит-парада августа.
— Пасиба-пасиба …

***
Часовые стрелки доползли до отметки «восемь». Людей становилось все больше и больше, как назло, все норовили в усадьбу Шереметьева, как можно ближе к сцене. Отряды бойцов ОМОН-а еле справлялись. Если кто-то подходил слишком близко к металлическим барьерам, они били своими резиновыми дубинками ребят по головам, по лицам — куда придется. Причем, есть одна тонкость: в больших людских массах, как правило, задние напирают на передних, и здесь те, кто каким-то случайным образом оказался впереди, получали толчки сзади, налетали на кордоны и тут же получали свою порцию. Доставалось всем — и тем, кто прав, и тем, кто виноват. Раздосадованная молодежь брала числом (в любом случае их было больше). Бойцам ОМОНа ничего не оставалось делать, как применять слезоточивый газ, вещь достаточно неприятную.

Тяжелее всего пришлось тем, кто прорвался к решетке. Около сцены сжатие было особенно сильным. Публика в основном состояла из подростков и ребят постарше. Первым приходилось тяжелее всего: слабые и малорослые, они оказались в тисках из тел высоких и сильных. Невыносимый жар, насквозь пропитанный испарениями и алкоголь делали свое дело. Экстазирующее стадо не обращало внимания на то, что делало с собой же, и неизвестно, какой урожай синяков и переломов собрал этот концерт.

Шоу продолжалось.

***
Байкеры подтянулись к половине девятого, вместе с Алексом Рыбаренко. Мотоциклетным ветеранам пришлось прорубать себе дорогу в толпе, дабы оказаться рядом с водой. Их было очень много, и скоро весь берег заполнился машинами. Мастер привез с собой комплект из пяти маек с изображением торговой марки «Гефеста». Так, на всякий случай.

— Ну что, вы готовы? — Алекс выглядел счастливым. Вся компания была в сборе, каждый знал свое дело, и не было никаких причин, по которым фестиваль был бы сорван.

Ребята посмотрели на фиолетовое небо. Изрезанное шрамами лазеров, заплеваное огнями ракет, оно было готово к их феерверку.

— Пожалуй, да, — Дядя Битлз раздавил окурок.
— Ну что ж, пиротехники — по местам, звукооператоры — к пультам, а музыканты к стойке.

Словно кто-то отпустил до предела сжатую пружину. Бегом, бегом и только бегом! Рудольф опрометью кинулся к берегу, к воде, где стояли наготове байкеры. Рев десятков машин оповестил участников о начале фестиваля.

***
… Боже мой это тоже входит в программу?! Гхм, извините, дамы и господа, но похоже, по техническим причинам наша программа …
— Стоп! Камеры! Все камеры туда!

***
То, что с самого начала задумывалось как веселая вечеринка, начинало терять всякий вес, вкус и смысл. Давка была невообразимой. Организаторам пришлось вызвать дополнительный патруль, чтобы оцепить Кусково. Иначе пришлось бы вызвать катафалк.

А всестороннее сжатие нарастало, и очень скоро у наиболее верных поклонников русского рока возникли затруднения с дыханием: ребра сдавило настолько, что грудные клетки сокращались достаточно слабо. Но это еще полбеды — проблема заключалась в том, что со всех сторон многих окружали разогретые тела, воздух был горячим, как в бане. Пот со всех катил градом, люди ростом поменьше то и дело тянули шеи, чтобы глотнуть свежего воздуха. Время от времени в толпу забрасывалась бутылка минеральной воды, из-за которой происходили целые баталии, вновь и вновь сзади напирали, тиски сжимались все сильнее. Когда дул слабый ветерок, по толпе вместе с ним проходил одобрительный возглас, многие просили бога, чтобы тот послал дождь. Обо всем этом поведали «Сестры Стругацких», чья очередь выступать еще не подошла. Может быть, все продолжалось бы так, как продолжалось, но рев моторов, который был намного громче рева динамиков, заставил слушателей развернуться на сто восемьдесят градусов. Как только «Гитлер Капут» и некоторые музыканты из команды «Крышелетов» услышали этот сигнал, зажглись фитили многих и многих ракет, бенгальских вьюг и бенгальских огней. «Крышелеты» носились с ними по парку, и во все горло распевали что-то несусветное и приглашали отдыхающих на концерт, где «вас не задавят и никто не будет травить газом».

Небо вспыхнуло новыми огнями, теперь уже с другого берега. С разных сторон. Из разных точек парка. Для «Розовой пантеры» это тоже послужило сигналом, и как только деревья осветились достаточно хорошо, они грянули свой долгожданный рок’н’ролл. Причем, котовасия с салютом произошла во время небольшого перерыва между выступлением «Пирл-Харбора» и «Гульчетай». Рыбаренко удивлялся, как после такого вступления не порвались динамики — давным-давно он не слышал таких мощных, таких чистых и сильных риффов. Ему даже показалось, что он почувствовал драйв. Да, аппаратура у «Дяди Элвиса» была на уровне. «Гульчетай» попыталась что-то спеть — скорее всего, это должен быть ее новый хит «Штурвал на себя», но перекрыть звуки, доносившиеся с другого берега, было просто невозможно: возле особняка господина Шереметьева стоял всего один комплект аппаратуры, а у тех, с другого берега, аппаратура была разбросана чуть ли не по всему парку. Шутка ли — противостоять аппаратуре шести групп, сшитой воедино и работающей, возможно, в последний раз? Шутка ли — пытаться перекрыть слабым голоском хриплый вокал Дяди Элвиса? Не смешите меня. Это просто бесполезно.

Многие пошли по легкому пути. Просто прыгнули в воду, решив добраться до другого берега вплавь, потому что прорваться сквозь заслоны ОМОН-а посуху не представлялось возможным. Если бы у нас была возможность наболюдать это сверху, то скорее, это походило бы на побег крыс из трюма тонущего корабля. Неизвестно, сколько людей добралось до противоположного берега живыми, но ушедшие позволили остальной части спокойно и без потерь добраться до места по суши. Тем более, что дополнительные отряды бойцов ОМОН-а получили приказ: поддерживать порядок на другом берегу. К сожалению, поддерживать порядок не получилось: слишком велико было количество людей на берегу, и практически никто не мог сообразить, откуда же доносятся эти звуки. Где рок’н’ролл? Бойцы пытались определить его по огням ракет, то и дело вылетающих из разных мест, но находили лишь обгоревшие остатки пиротехники. Они пробовали идти на усиливающийся звук, но то и дело натыкались на басовые динамики. К тому же мало кто из них понимал, что музыка, гремевшая напротив особняка, к презентации отношения не имела. Об этом же не имели понятия и многочисленные операторы, которые, как по команде, развернули объективы своих видеокамер на другой берег, совершенно забыв о Гульчетай и «Трезвомыслящих Котах». И даже о Фудселе. Некоторые, наиболее сообразительные, решили: нужно найти их во что бы то ни стало, иначе это шоу, на которое возлагали свои надежды многие продюсеры и которое уже давным-давно транслировалось в прямом эфире по шестому каналу, будет обречено на провал. Но, господи боже мой, почему же их никто ни о чем не предупредил?

В числе этих некоторых, которые догадались, оказался и Дима Табак. Только он сомневался, что это часть шоу. Сильно сомневался.

***


[Пятница, восьмое мая. Весьма уютная, я бы даже сказал, роскошная квартира где-то в центре Москвы. 22:53]

Обычно она не очень сильно обращала свое внимание к телевизору, но на этот раз в эфире творилось что-то несусветное. Никаких аккуратных разворотов видеокамер, никаких милых улыбок и неторопливых коментариев. Беготня, неровное изображение, помехи, секундами выхваченные бледно-перепуганные лица операторов, ведущих и «звезд». Матерная брань безо всяких правок. Плеск воды, вспышки в небе, и надо всем этим — сумасшедший голос, объявляющий о выходе команды «Крышелеты».

— Ты видел, откуда это? — голос за кадром дрожал.
— Понятия не имею. Гхм … уважаемые … короче, уважаемые, наша программа … в общем, дела у нас такие: часть шоу действительно запланирована здесь, в усадьбе графа Шереметьева …

(Резкий поворот изображения в сторону пылающего дворца. Фокусировка просто отвратительная).

— … а другая, наиболее интересная часть — на другой стороне. К сожалению, пока изображение оставляет желать лучшего, но это временно. Дело в том, что на фестиваль приехало, помимо заявленных групп, множество малоизвестных, но не менее интересных, — бледный Дима сглотнул слюну, но все-таки произнес, — я бы даже сказал, более интересных, чем заявленные. И у них — своя собственная программа, которой не знаю даже я, не говоря уже вот об этом перепуганном дяде с видеокамерой. Рома, ты в курсе их программы?
— Нет, не в курсе, — оператор не смог сдержать идиотский смешок. — Но это круто. Круче Фудсела. Тотальнее, чем три «Пирл-Харбора».
— Ром, значит, такое предложение, пока нас к чертовой матери не уволили. Давай-ка найдем этих ребят и сами у них обо всем спросим, а затем расскажем и покажем. Идет?
— В общем-то, все к тому и шло, — голос за кадром больше не дрожал. Это потому, что появилась какая-то определенность.

(Камера наклоняется вниз, несколько секунд бегущих ног и едва различимых реплик).

— Рома, держи, держи эту чертову камеру. Ребята … эй, ребята, меня зовут Дима Табак, я веду муз-блок на шестом канале …

(Объектив выхватывает несколько размытых фигур, затем весь объектив заполняет бледно-красная физиономия неформала после ударной дозы пива).

— Ну и $ули? А меня зовут Винни-Пух. А это мой друг — Пятачок. Пятачок, ты там как, нормально?

(Приглушенное пьяное хихиканье, отрыжка, вторая бледно-красная физиономия попадает в прицел прожектора).

— Народ, хорош, вы в прямом эфире, — Дима натянуто улыбнулся. — Откуда это играется?
— А ты что, не слышишь, что ли? В лесу они, в лесу. А где — хрен его знает. Да обрящет ищущий. Аминь. А … а-а-а-а-а Гульчетай — в отстой!!!!!

(Пи$дец, Виталик, нас по телеку покажут …)

То, что до этого Лика воспринимала как очередную хохму, оказывалось реальностю. «Бедолаги, у них там внештатная ситуация». А дошло до нее именно тогда, когда два «всамделишных» и совершенно пьяных неформала ругнулись безо всяких задних мыслей.

***


[Пятница, восьмое мая. Парк «Кусково». 23:30]

Блок «Крышелетов» закончился, их сменили «Сестры Стругацких». Играли не очень долго: ровно столько, чтобы люди могли прочувствовать — насколько это было возможно, конечно. Вообще, «Крышелетам» всю жизнь не везло. У них не было ни одной «своей» песни, они привыкли играть «Aerosmith», «Led Zeppelin», «Rolling Stones» и даже «Roxette». Их уделом был вечный разогрев, и они великолепно справлялись с этой задачей, поэтому их группа так и называлась. Может быть, в этом как раз и состояло их неформальное счастье? «Сестры Стругацких» — нечто совсем другое. Во-первых, весь коллектив был женский, и все играли исключительно на акустике. Изредка какая-нибудь добрая душа устраивала им оранжировки на клавишах, или «подстукивала», или подыгрывала. Они не делали упора на музыку, и песни могли играться на трех «дворовых», но если слушатель был достаточно внимателен, то сожалел, что их записей нет в продаже. Именно поэтому дверь в рок-клуб «Дядя Элвис» была для них открыта, и в составе трех человек они могли приходить в любое время и репетировать столько, сколько нужно. Вера, Надя и Люба.

«Идея Fix» устала крутить ручки газа, после них несла вахту «Розовая Пантера». Музыканты устали бояться того, что может произойти и чего не может, поэтому выжидательно-напряженная поза сменила непринужденно-общительная. Например, у Печерникова и Рыбаренко нашлось очень много общего, и пока Вячеслав Владимирович разбирался со своими клавишами, мастер Саша допытывался, где же они могли встретиться. Продюсер определенно ничего не мог сказать по этому поводу, время от времени издавая звуки врое «угу» или «наверняка на какой-нибудь свадьбе». Тарзан, как всегда, стоял у микшерского пульта и творил очень доброе дело: записывал на пленку всех подряд. Макс сидел рядом с микрофоном в руках и лихорадочно соображал, что же ему еще «слепить» такого небанального на следующий блок, чтобы публика завелась еще больше. В общем-то, публике было все равно. Для них имела значение только музыка. Остается только добавить, что работали группы практически в полной темноте, если не считать пиротехнику, которая уже подходила к концу.

***
— Вилли, что там творится?
— Только что доложила разведка. Макс, нас уже ищут …
— Не понял?
— Сейчас поймешь. Ракурс такой: народ говорит, что по берегу и по лесу бегают какие-то дядьки с видеокамерами и микрофонами.

Глаза Макса увеличились раза в два. Он смотрел на рослого рокобилла и не верил своим ушам.

— Гонишь …
— Вот те крест. А … а пошли и посмотрим. Там еще патруль шарит, никто ничего не понимает, дезориентация полная. Смотри, сколько народу! Да я уже и сам не понимаю, что происходит. Кстати, ты предупредил Вовку, что елочку зажигать после «Капутов»?
— А я думал, что мы уже давным-давно договорились.

В двух словах объяснив Любе, как крутить ручку газа, Невозмутимый Вилли и Макс пошли на разведку.

***
— Молодые люди! Молодые люди, пожалуйста, постойте! Не могли бы вы?..

(Рослый, подозрительного вида тип в кожаном пиджаке и парень с кляксоподобной прической щурятся на свет).

— Да. А вы — кто?
— Дамы и господа, неужели наш рейтинг так низок? Меня уже не узнают на улице. У меня скоро депрессия начнется …
— Вилли! Посмотри на него, это же этот … с шестого канала.
— Я не смотрю телевизор из принципа, — флематично отзывается Вилли. — Там в последнее время какой-то бред показывают. И кто же он?
— Все верно, молодые люди, вы абсолютно правы, я тот самый Дмитрий Табак. Но я не курю.
— Зажигалка-то хоть есть? — рокобилл смеется.
— А меня зовут Макс. Гхм … диджей Макс. Так что мы с вами коллеги, — кляксоподобная прическа размывается, поскольку мимо слонопотамами пробегают бойцы ОМОН-а.
— Ага, прямо как менты и говно, — у пьяного Вилли начинается истерика.
— Молодые люди, вы можете объяснить, что здесь происходит?
— Не люблю, когда меня называют молодым человеком. А вообще — здесь происходит фестиваль.
— Это часть сегодняшней программы, я правильно понял?

(Дима Табак обращается к Максу, потому что он трезвее Вилли и на вид — сообразительнее. Подмигивает изо всех сил.)

— Ну разумеется, — диджей все понял. — Это не просто презентация. Жаль, но все произошло слишком быстро и в самый последний момент, — голос Макса звучит уже уверенно, а Невозмутимый Вилли потихоньку въезжает в ситуацию.
— А можете объяснить, почему?
— Конечно, можем, — в разговор вступает Невозмутимый Вилли. На лице ведущего и Макса — неподдельный ужас. — Это первый, и надеюсь, не последний настоящий рок’н’рольный фестиваль, и называется он «Противофаза». Проводится специально для того, чтобы молодые люди могли услышать музыкантов. Настоящих уличных музыкантов, которые прошли огонь, воду и медные трубы, прежде чем выступать. Пожалуйста, дайте вид на Шереметьева. Кстати, совсем забыл. При поддержке мастеров «Гефеста» и рок-клуба «Дядя Элвис».

Камера плавно разворачивается в сторону особняка. Там практически никого нет, за исключением нескольких кучек самых пьяных и самых усталых поклонников русского рока. Исключая операторов, звукорежиссеров, охраны и «звезд», сиротливо жавшихся к своим микроавтобусам.

— Ну что, много там людей? — Вилли улыбается. У него слегка заплетается язык, но он держится молодцом. — А теперь разверните камеру вон туда. Нам придется спешить, иначе туда не пройти.
— Простите, а вы организатор или участник?
— Я и то, и другое, и можно без хлеба.

(Изображение прыгает, то и дело возникают помехи из-за нечаянных столкновений с разными людьми).

— Пока мы будем идти, я буду рассказывать вам о группах, которые работают на этой площадке. Все команды интересные, талантливые. Ну, вы сами видите, чего тут объяснять?
— Это самая странная внештатная ситуация за всю мою жизнь, — сокрушается ведущий. — Должно быть, меня уволят, а потом расстреляют. Или сначала расстреляют, а потом уволят. С вами был Дмитрий Табак, шестой канал.

***
— Алло. Да … Борис Васильевич, послушайте, ситуация вышла из-под контроля, я не мог … что? Да, уже пришли. Да, ребята очень хорошие … у них все готово. Что?! Не упал!? Возрос?!… Да это просто фантастика … хорошо … алло! Алло! Чертова батарейка. Ну что, ребята, я вас поздравляю. Все нормально.
— Ты хоть с кем говорил? — поинтересовался Макс.
— Это неважно. Важно совершенно другое … мда. Вы хоть представляете, что натворили?
— Кому-то сегодня точно не повезло, — Макс почесал в затылке. — А кто-то оторвался по полной программе. Да, Вилли?
— Это уж точно. И Стаханов сегодня был в ударе.
— Так, ребята, все разговоры потом, хорошо? Сочиняем на ходу. Я не знаю, откуда вы, не знаю, чем это все закончится, но дело надо довести до конца. Итак, вы будете мне помогать?
— А почему бы и нет?
— Я просто задаю вопросы — вам и ребятам, а вы просто на них отвечаете. Ни больше, ни меньше. Материться не рекомендую, хаять правительство тоже не надо.
— Надо бы оповестить наших, — Невозмутимый Вилли направил было свои стопы к площадке.
— Стоп! Вилли, ты нужен здесь. Думаю, ребята неглупые и въедут. И не забывайте: вы — часть этой программы, иначе всем будет полный абзац. Мне, вам — всем. Дословный перевод речи верховного главнокомандующего. Всех операторов, всю королевскую рать — сюда. И после всего этого — пресс-конференция. Не разбегаться. Угу?
— Угу …
— Так, Ром, не забудь мне напомнить. После этого блока побежишь в машину за ноутом. Надо же глянуть, чего там на сайте творится?

***

[Пятница, восьмое мая. Парк «Кусково». 23:55]

Бледное, но все же довольное лицо Макса появляется в объективе. Затем быстро пропадает, его место занимает Дима.

— Вы смотрите MUS-канал, это не шутка, это прямой эфир. Итак, мы с вами — на рок-фестивале «Противофаза», где выступают ранее неизвестные вам команды. Надо сказать, очень хорошие команды. Итак, Максим, ведущий шоу-программы, а заодно и диджей — объясни-ка добрым людям, какие группы здесь выступают?

— Р-р … «Розовая Пантера», «Сестры Стругацких», «Гитлер Капут» и многие другие. Но самая лучшая — «Идея Fix». По крайней мере, я так думаю.
— А почему именно «Идея Fix»? Почему не «Гитлер Капут»?
— У них звук необычный. Да вы и сами скоро услышите. И техника исполнения на уровне.
— Кстати, а почему здесь так темно? Я, между прочим, практически не вижу музыкантов, если их чем-нибудь не освещать.

— Так задумано, — выручил Невозмутимый Вилли. — Народу много, вся охрана на другом берегу — вот и решили не светиться. К тому же, в темноте музыка воспринимается лучше. И не каждый сможет в ней играть. А вот, кстати, и один из участников, — у Дяди Элвиса каменно-непроницаемое лицо, хотя кажется, что еще чуть-чуть — и рухнет без сознания.
— Вы, как я понял, тот самый вокалист группы «Розовая Пантера»?
— Так точно, он самый. Мы играем старинный рок’н’ролл, который, между прочим, еще не умер.
— А почему именно рок’н’ролл, а не, скажем, альтернативу — ведь это сейчас так популярно?
— Если бы мы всю жизнь играли и пели то, что популярно, то были бы не здесь с вами, а на той стороне. C’est la vie.
— Весьма и весьма достойный ответ. Ну хорошо, а какую из групп вы бы называли самой необычной на этом фестивале?

Дядя Элвис перемигивается с Максом.

— Две группы здесь ну совсем особенные. Это «Сестры Стругацких» и «Идея Fix». Кстати, вот они, сестрички. Вера, Надя и Люба.
— Доброй вам ночи, «Сестры …»! Меня зовут Дима, как вы знаете. Буквально пара слов по поводу …

***

[Суббота, девятое мая. Парк «Кусково». 0:56]

— РАЗ, ДВА, ТРИ, ЕЛОЧКА — ГОРИ!!!!

Деревья, окружавшие небольшую площадку, вдруг вспыхнули разноцветными огнями. Люди сидели на них, под ними, друг на друге. Тусклый свет причудливо играл в хроме мотоциклов. Все было тщательно продумано, именно благодаря этим ветеранам дорог — а точнее, лучшим из них — площадка не забилась людьми, в отличие от ситуации на презентации. Вообще, этот фестиваль больше напоминал посиделки у костра, нежели чем что-то грандиозное.

— Ну, с богом, — шепнул Рудольф напоследок.

Арлекино стоял у микрофона и смотрел на людей, видеокамеры, мотоциклы, динамики. Выступать решил в том же, в чем и с самого начала, хотя Печерников был против. Белоснежное трико и черная борцовка. Сзади наготове с «Детонатором» сидел Вовка, Макс нес очередную околесицу со своего пульта. Паша устал бояться, устал ждать и «ОМОНизировать». Гриф гитары прочно лежал в левой руке, нужные слова, позиции и аккорды вихрем крутились в голове, и не было такой силы, что могла бы потревожить его сейчас. Каждый из них был спокоен и готов к тому, чего так упорно добивались в течении нескольких лет. Возможно, игра не стоила свеч, но кто знает?

КОНЕЦ

«Идея FIX». [2/3].

— 10 —

***
То был самый странный новый год, который когда-либо встречал Арлекино. В этот день ему пришлось работать. Не просто работать, а сделать так, чтобы люди, которые пришли к нему в ДК, почувствовали праздник. Что это не просто один из дней в году, когда просто много шампанского и разных слов.

***

«Зачем они все пришли сюда? Ведь Новый год — это же чисто семейный праздник. Когда мама готовит много разных салатов и прочего, а папа затаривается вином. Хорошим. Какого черта они пришли в этот так называемый дворец неизвестно какой культуры? Я помню, чтобы поехать в Химки к Лене, мне пришлось уговаривать предков полчаса — так они не хотели меня отпускать …»

Мысли плыли в голове, как-то совершенно не соответствуя тексту. А кто сказал, что так и должно быть? В конце-то концов, когда он расчерчивал детали для многочисленных задачек по сопромату, он совершенно не думал о них. Ну разве что немного.

«… значит, их что-то привело сюда. Значит, там, дома, у них не все в порядке. То есть — в эту ночь им не хочется быть там, где полагается. Как-то не верится, что они совершенно лишены чувств. Это на первый взгляд так кажется, все из-за этого дурацкого освещения. Собственно говоря, что влечет их в подобные места? Желание оторваться? Может быть. Но некоторых я знаю в лицо — из субботы в субботу они приходят сюда и танцуют. Неловко, неумело топчутся на месте, смотрят на меня. А потом уходят … куда они уходят? Домой?

Интересно, почему я не думал об этом раньше … ведь в эту так называемую тусовку их влечет одиночество. Или что-то еще, что дает забыть. Забыть что?

А я-то, шут гороховый, думал, что они мертвы. Ну вроде как марионетки прыгают по танцплощадке — все в едином ритме, в одинаковой одежде, с одинаковыми прическами и примерно сходными базарами. Неправда. Это только так кажется, потому что смотреть надо внимательно. А мне мама всегда говорила, что я рассеянный. Поэтому и трояки в школе по жизни хватал.

Они не мертвы. Мертва та музыка, которую они слушают. Вернее, тот шлак, который им предлагают — совсем им мозги загадили. Полный «ноги врозь». А что, после Эллы Попугаевой пошло такое бесполое поколение кастратов — сынков, дочек и внучков. «Папаша заставит весь зал кричать ему «Бис!» Раздолбай на раздолбае сидит, раздолбаем погоняет. Много шума, много модных костюмов и света (с англосаксонской мулькой), и все. Минимум слов. «Я тебя люблю, я тебя убью. Любовь-морковь. Короче, я звоню из Сочи». А ребятушки лет по четырнадцать это слушают и воспринимают за чистую монету. Я знаю — в таком возрасте во все веришь. Вот они и покупаются. А те просто стригут купоны, нимало не заботясь о том, что будет после. Как говорится, у нас теперь страна свободная, не хочешь — не слушай.

Никогда не забуду того, как они себя ведут перед журналистами. Все такие из себя звезды — прям спасу нет, таланты, блин, самородки. А их попсовые хиты забываются максимум через неделю. Особенно поразил эта … беззубая. Мурой себя зовет. Надо же докатиться до такого! Какая-то баба Яга по сцене скачет, шепелявит что-то — и это называется музыкой. А все визжат от восторга.

Черт, представляю, что чувствуют после всего этого настоящие музыканты. И смех, и слезы. Вон, все наши рокеры (правда, они были ими тогда, когда я пешком под стол ходил) по кабакам разным песенки наигрывают — вспоминают былое вместе с, чисто, нормальными пацанами. А может, они уже ничего не чувствуют? Может, они мертвы? Нет, все это бред. Просто устали. Им смена нужна — молодые ребята, которые могут играть и петь не хуже них. Даже лучше.

***

[Первое января, понедельник, ШЕСТЬ ЧАСОВ УТРА. ДК «Юность»]

Все разошлись, разъехались, разлетелись по домам, оставив группу ребят (во главе с Печерниковым) в опустевшем ДК. Как следует набраться им просто не дали — когда делаешь шоу, тогда не до пьянки. Впрочем, как и в любом другом хорошем деле. Домой уехала даже старенькая уборщица и сторож: они сделали это еще с утра. Внуки, как-никак. Именно по этой причине ребятам пришлось убираться самим.

— Ну и гадюшник, — выразил свою мысль Макс. — И как так можно?

Он глядел туда же, куда и все остальные — на гору пивных жестянок. Она впечатляла своими размерами. Впрочем, не только она. Сигаретные окурки валялись буквально повсюду, в каком-то математическом порядке чередуясь с лужами блевотины и пластиковыми баллонами из-под джина с тоником.

— Ты бы лучше сюда посмотрел, — заметил Артем.

Все повернулись туда, куда указывала его рука. Вроде бы ничего, на первый взгляд, обычного не было — просто разбитая бутылка водки. А на ней темнела какая-то жидкость.

— На вишневый сок это не походит, — нарушил молчание Коля. — Тут кого-то пырнули «розочкой», да?
— Получается, что так, — отозвался Рудольф. — Теперь я понимаю, почему на любой дискотеке в центре города существует фейс-контроль …
— И что теперь нам делать? — не понял Арлекино.
— Снимать штаны и бегать, — отозвался дядя Слава. — Ничего ты не сделаешь. Пырнули и пырнули, главное, что не нас и не мы.
— Да как же это так?! — удивился Леша. — А вдруг к нам менты на разборки приедут? А вдруг нашу лавочку вообще прикроют после этого?!
— Не кипятись, дружок. Ты лучше подумай: а что мы вообще могли сделать? Кстати, если мы это уберем (а точнее — выкинем куда подальше), ничего страшного не будет. Ты бы видел, что на концерте «Monsters of Rock» творилось — вообще бы припух, — проговорил Печерников.
— Может, охрану какую-нибудь нанять?
— Запомни, дружок: от дурной башки ни одна охрана не поможет. Никогда. Чего бы ты ни делал.
— Я не хочу, чтобы на моих концертах людей пыряли бутылками, — сказал Паша.
— А с чего это ты взял, что они твои, сынок? Ты вокалист и довольно средненький соло-гитарист. Остальное за тебя делает команда. Вот если бы ты …
— Ну ладно, оговорился … бывает …
— А вот ты не заговаривайся. А то будешь как Даша Расступина: на всех перекрестках орать, что ты звезда и отец русской демократии. Чем это кончилось, ты знаешь …
— Ага. Что-то ее совсем не слышно.
— Ну вот, ты все понял, — дядя Слава улыбнулся. — Никогда не забывай тех, кто с тобой. Ладно, ребята, собирайте осколки, а я пройдусь здесь тряпкой. Потом присоединяйтесь: будем елочку сворачивать …

Вся команда вяло, то и дело спотыкаясь, убирала мусор. Да и это немудрено: они провели на ногах сутки. Причем не просто на ногах, а постоянно нервничая.

— Вовка, а что ты будешь делать, когда домой приедешь? — спросил Паша.
— Спать завалюсь до третьего января, — ответил он. — Мне еще одному челу нужно усилок починить, но он перебьется. Нельзя же всю дорогу бегать …
— Это ты прав. Я, наверное, тоже завалюсь спать до завтрашнего утра.
— А потом?
— Репетировать. Сейчас как раз будет время подходящее: все дрыхнут после праздников, и никому эта дэкашка до поры-времени нужна не будет …
— Хитро. А остальные? Ты у них спросил?
— Колян будет точно. А если и не будет — не беда. Один тут буду тусоваться.
— Ну ты маньяк какой-то! — Тарзан добродушно расхохотался. — Рокеры все крезанутые, или ты один такой?
— Я думаю, они еще более. Думаю, что отвисают день и ночь. Наверное, кайф немеряный.

Тут сзади подошел Рудольф:

— Пашка, когда на репу собираемся?

Арлекино и Вовка понимающе переглянулись и рассмеялись.

— Теперь ты понял, Тарзанище лесное?
— У-у-у!!!
— Рудя, забиваем стрелку на второе число, в одиннадцать утра! Чтоб был как штык.
— Тогда и я буду с вами, — отозвался Леша. — А то че дома-то делать в такую глухопень?

Тут Тарзан безнадежно махнул рукой, повернув голову в противоположную сторону:

— Б-б-л-л-ин, раз такие дела, то я тоже с вами! Буду паять здесь, буду звук делать…
— Прости, парнишка, но место уже забронировано, — спокойно отозвался Печерников. — Но из тебя получится толковый звукорежиссер … да что там режиссер — ты будешь у меня на все руки мастер! Буду тебя учить, как с пультом управляться.

Тут вся команда как-то оживилась — пропала вялость, и остатки усталости словно куда-то исчезли. Артем поставил какую-то очень модную и в то же время красивую композицию, и работа пошла раза в два быстрее. Только и видно было, как отправляются по пакетам пивные жестянки, осколки, бумажки и прочий мусор. Для того, чтобы зал выглядел точно так же, как и сутки назад, им потребовалось часа два — не больше, не меньше (и к тому же, всего-навсего).

Когда весь мусор был вынесен, аппаратура зачехлена, а пол вымыт, они присели отдохнуть. Дядя Слава, по обыкновению, засунул в рот свой извечный «Союз-Аполлон» и слегка прищурил правый глаз.

— Ну, мужики … а все-таки мы — молодцы!

Все согласились. Само собой.

— Ну что, пора бы нам и по домам, а?
— Давно пора, — откликнулся Артем. — Жить здесь я не собираюсь.
— И правильно. Дома тепло, дома кушать есть и все такое … а у меня там сейчас черти что творится, — сказал Печерников. — Уж лучше бы и не приходить …
— А в чем дело?
— Да … долго рассказывать. Когда всю дорогу музыкой занимаешься и ни черта с этого не имеешь, то возникают определенные проблемы. Жена … вообще, женщины — дело тонкое.
— Из-за денег?
— В общем-то да. Это раньше, до перестройки, можно было себе музыкой на хлебушек заработать. Сейчас, как ты сам понимаешь, дело обстоит сложнее … очень долгое время я никому не был нужен. Вот Рустам — он мне помог устроиться сначала в одну кафэшку (я там на клавишах обстановочку романтическую создавал). Потом только я стал заниматься именно продюссерством — так, кажется, это теперь называется?
— Руководил группами, да?
— Ну, этим я занимался и до больших перемен. Просто времена «Лево руля» и «Динамита» прошли, точно так же, как и прошли те времена, когда молодежью кто-то занимался. А ребята, которые достигают определенных вершин в этом бизнесе (раньше этого слова не употребляли так часто, как теперь), частенько забывают тех, кто им помог.
— Это так не только с группами. Часто так бывает везде, — ответил Паша.
— Плохо. Если бы не этот клуб, я бы сейчас совсем голодный ходил бы … а так хоть полтинник в неделю имеешь. Ччерт, пять лет назад ни за что не поверил бы, что это я говорю! Короче — не люблю сидеть дома, ясно? Будем репетировать …

***
Ну что мне сказать? Поднимаемся мы в горку, ребятки. Люди ходят, отрываются и радуются. Со всяким бычьем разобрались, больше на нашей дискотеке никто бутылками не пыряется. Пашка продолжает петь и играть — у него это здорово получается. Впрочем, не у него одного: все это делают здорово. Иногда им приходится репетировать и выступать без дяди Славы, но и тогда они делают класс. Вячеслав Владимирович Вовку так натаскал, что звук у них теперь грамотный — инструменты друг друга не перекрывают. И из зала слышно хорошо. Тарзан Пашке даже примочку какую-то притащил — хорус называется — через нее петь самое оно. Как будто несколько голосов получается.

Пару раз Арлекин и Печерников ходили в какой-то клуб ночной. Как потом Пахан рассказывал, первый раз он только смотрел, а во второй — даже подыгрывал. Публика там, конечно же, еще та — сплошные новые (есть также и русские). Поначалу было стремно: они это все не готовили, Пашка это так, «от балды» играл. Соляк, в смысле. Люди не то, что у нас — все в пиджачках, да на меринах, да со швабрами под мышкой. А дядя Слава пел блатняк, Пахан подыгрывал так, что новые риши его чуть не споили. Конечно, попробуй тут откажись — сразу начнется базар типа: «Ты меня уважаешь?», и прочее. Арлекин рассказывал, его тогда очень яйца сырые спасли — перед выходом выпил парочку и порядок. Хоть бензин заливай, ничего не будет.

Пашке там тяжело пришлось. Думал, поиграл — и домой, к маме. Ага. Щас, домой … посадили его в мерин, и к кому-то на хату — Круга играть под водочку. Совсем, говорит, достали: спой, чисто, «про маму зону три по пять». Может, люди они и неплохие, но музон слушают … не то чтобы плохой. Неискренний он какой-то. Все эти блатные песенки — на один мотивчик, да и рифмы какие-то банальные, что ли. Я даже понимаю, на что они там покупаются: на ключевые слова. Готов спорить на свой микшер — если из песен убрать все предлоги и оставить только ключевые слова, риши все равно будут тащиться.

Да, о чем это я? Если я буду заговариваться, можете меня одернуть: болтлив стал в последнее время непомерно. В общем, Пашка сделал развед-рейд, очень удачный, кстати. Правда, петь ему там не дали, но игре порадовались. А как же — слышать Арлекиново соло и не порадоваться?.. Надо быть полным идиотом. Короче, после того, как он сходил в ночной клуб, вся команда держала совет. Вся команда — это не только группа, но и мы, диджеи: если уж выступать, то вместе. Если дядя Слава сидит на клавишах, то кто будет звук сводить? Хоть это и ночной клуб, а на пульте у них лох какой-то сидит, только портит атмосферу. Значит, хороший звук группы — это по Вовкиной части. Я, Гнус и Темик должны делать звук той музыке, которую будет крутиться с компов. На одной машине я, на другой — Гнус, а на микшере Темик. После Вовки он владеет микшером лучше всех нас. Эх, интересно, какое у них меню по части песен и музыки? Надо бы побыстрее намылить что-нибудь свеженькое: не джанглом же их кормить. В конце концов, не дети же …

А вообще-то поживем — увидим. Чего раньше времени загадывать-то?

— 11 —

[Воскреcенье, первые числа августа, 3:00. «Три кита»]

— Ребята, а сколько лет вы этим занимаетесь?

Этот вопрос задал человек, который здесь был главным. Арлекино видел его пару раз и ни за что бы не подумал, что это существо было хозяином заведения.

Клуб, в котором они выступали вот уже третий месяц, назывался «Три кита». По крайней мере, так гласила неоновая вывеска. Все эти три месяца он не подходил к диджеям и группе, общаясь с ними через Печерникова (оба когда-то вместе учились в школе). А сейчас вдруг решил подойти, этот мастодонтоподобный гигант в костюме от Зайцева.

Раньше Арлекино был просто убежден в том, что чем человек больше, тем он глупее и неповоротливее. Сейчас он понял, насколько оказался неправ. Алик Волоконский (для них — Александр Васильевич, для братвы — просто Кит) поднял этот клуб с нуля, сам. Пять лет назад него не было ни денег, ни знакомых — вообще ничего. Только одна добродушная улыбка, гигантский объем и мозги, соображающие со скоростью восточного экспресса. Как прошлое любого ночного клуба в Москве, прошлое «Трех китов» было довольно грязным и мрачным.

— Вообще-то года полтора, — ответил Арлекино. — А так — всю жизнь.

Кит посмотрел на него в упор и провел огромной ручищей по не менее огромной шее.

— Полтора года? Маловато, конечно, но почтенной публике вы нравитесь, — отвечал он раскатистым басом. — Все приходят посмотреть на вас и послушать тебя. Видимо, все дело в «а так», который «всю жизнь».

Печерников предупреждал, что определить, в каком он настроении, в принципе невозможно. Он мог добродушно улыбаться, а потом неожиданно схватить за шиворот и приподнять над землей. Лицо его при этом будет абсолютно неподвижно. «Его лицо — это маска, глаза — две каменные стены. Но, в общем-то, парень неплохой», — так объяснял этот феномен дядя Слава. Поэтому сейчас Паше было немного не по себе — взгляд Кита буравил насквозь, как бы говоря: «Мальчик, я знаю наперед, что ты скажешь и сделаешь. Поэтому не надо со мной шутить».

— А что не так? — поинтересовался, в свою очередь, Паша.
— Да все в порядке, парень. Только пойми одну простую вещь …

Тут глаза его («две дрели», как называл их Арлекино) тускло загорелись. Паше казалось, что в них мелькали варианты ответов, а он выбирал из них наиболее подходящий.

— … тут ночной клуб, а не рок-тусовка. Спокойное место для спокойных людей. В лучшем случае тут можно играть рок’н’ролл, и то — иногда.

Он слегка развернул свою голову (это было похоже на разворот башни танка).

— Ты меня понял, Павел? Только спокойную, расслабляющую музыку. Люди сюда приходят отдыхать, а не напрягаться. Быстрые композиции запускаешь только иногда, и то — когда видишь, что людям это надо.
— Понятно.

В отличие от ДК, здесь было красиво не только в темноте, но и при свете. Причем было доподлинно известно: обстановку спроектировал сам Кит. Все, начиная от кораллового холла вплоть до стойки бара из красного дерева. И это после пяти лет службы на флоте. На вопрос о том, как ему все это удалось, никто и никогда не скажет ничего определенного. Одно можно утверждать точно: он сэкономил приличную сумму денег на дизайнерской работе, превратив темный и грязный подвал в одну из «звездочек» Арбата.

— Если у тебя будут проблемы, можешь позвать Крамара, — тут он показал рукой в направлении «гримерки».

Она здесь была всего одна, обычно там переодевались стриптизерки. «Идея Fix» являлась первой полноценной группой, которая согласилась играть у них в «Трех китах». Вернее, которую согласились взять в качестве эксперимента — опять-таки, с подачи Кита и в большей степени — просьбы его старого школьного товарища.

Под проблемами Алик подразумевал один очень надоедливый тип людей, которые, приняв внутрь изрядное количество водки, проявляли излишее внимание к музыкантам и стриптизеркам. Впрочем, они никогда не желали ничего плохого — просто мешали работать тем и другим. Вот тогда и приходил на выручку Крамар. Вообще-то его звали Костя, но почему-то к нему приклеилась эта кличка. Это был мужчина лет тридцати — никому никогда и в голову бы не пришло, что этот невысокий человек — профессиональный (в прошлом) боксер. Впрочем, он хорошо разбирался и в восточных единоборствах, поэтому Темику было с кем поговорить.

Вся команда попала туда только после того, как там побывал Арлекино и Печерников. И то, это случилось лишь после того, как Александр Васильевич побывал в ДК — дядя Слава насилу вытащил его из «Трех китов». Как ему это удалось, до сих пор остается загадкой, но все-таки удалось. Обычно такие люди, как Алик Волоконский, бывают сильно заняты. А он как-то выбрал время и пришел.

Раз уж вся семерка нашла себе работу в этом ночном клубе, значит, Алику они понравились. Как объяснял потом сам Печерников, Кит тоже когда-то был музыкантом. Саксофонистом. Паша и остальные сильно удивились, когда в один прекрасный день (если точнее, в одно прекрасное утро) переступили порог «Трех китов», и получили первое задание — настроить аппаратуру и как следует поработать со звуком. Настраивались почти весь день: больше всего проблем было с инструментами. Тяжелее всего приходилось Коле — он должен был работать с совершенно незнакомой ударной установкой. К тому же у Паши не было приличной электрогитары, и переходить сразу на здешнюю — занятие довольно неблагодарное. Особенно, если на привыкание отведено часа три-четыре.

Одним словом, за всю игру ни одного тухлого яйца им не досталось. Паша играл на гитаре не первый день, да и Коля не подвел — просто он привык без ошибок отбивать ритмы за долгие часы репетиций. Рудольф оказался на высоте, Леша пару раз ошибся, но незаметно для всех (он сам потом честно признался). Диджеи сначала немного напутали с музыкой, за что Александр Васильевич их чуть не выгнал: шутка ли — поставить брэйкбит в самый неподходящий момент? Учитывая то, что для современных направлений там подходящих моментов вообще не было.

Но как же ребята тянули этот день! Ближе к шести часам у всех тряслись руки, даже Рудольф попробовал закурить (его прямо там же чуть не вытошнило). Гнусу, Максу и Артему было не лучше, но все же как-то спокойнее. Коля постоянно оглашал полупустой зал раскатами барабанной дроби, что-то подкручивал, опускал и поднимал кресло, критически осматривал палочки и перематывал их изолентой. Рудольф вообще воткнул бас в микшер, одел наушники и сидел в позе лотоса, как заправский монах из Шау-Линя. Арлекин и Печерников отстраивали гитару, Леша, приняв соответствующую позу, на пару с Рудольфом повторял ритмы …

От выступлений в «Юности» это отличалось тем, что люди были спокойнее. Это во-первых. Во-вторых, большинство находящихся здесь просто ели и пили, и группа служила лишь необходимой декорацией. Поначалу на них даже не обращали внимания. В принципе, «Идее Fix» можно было бы и вовсе не приходить, но так захотел Кит. «Живая музыка — это ключ к живым людям, к их денежкам — в особенности. Запомните это, парни».

***

Все было, как обычно. Полумрак бара чуть разбавляли огоньки неоновых ламп — красных, голубых, белых. Гнус поставил спокойную, расслабляющую музыку. Арлекино отдыхал, сидя за маленьким, уютным столиком, потягивая газировку и жуя бутерброды (причем совершенно бесплатно). Очень хотелось пива, но Паша не мог: от лишней дозы алкоголя терялась координация и слегка заплетался язык. А играющему соло и одновременно вокалисту этого никак нельзя. В конце-то концов, работа такая. И, как полагается на хорошей работе, пить строго возбранялось. «Пить будешь в другом месте и с другой группой», — выставил условия Печерников.
<br
Он рассеянно наблюдал за пузырьками газа, которые поднимались от донышка к серебристой поверхности. Как всегда, он думал ни о чем — просто "вникал в пространство". Оно ему нравилось, но в последнее время успело надоесть. Когда приходишь в такое место раз в году, можно наслаждаться и даже впасть в романтику, но когда это происходит два раза в неделю …

Таня куда-то уехала. В другой город. Почему-то она не удосужилась оставить адреса, даже не позвонила. Паше думал, что она просто не успела этого сделать. Вообще-то он привык мыслить вариантами, где одновременно присутствовало несколько "если" и чуть больше "то". "Если она уехала и не предупредила, то просто не успела, — думал Арлекино. — Но, с другой стороны, если она уехала и не предупредила МЕНЯ, то, значит, я ей не очень-то нужен …"

И чем больше он размышлял над этими "если", тем больше получалось ответов. Не слишком приятных.

— Пахан, кончай впадать в маразм, — произнес он отчетливо.

Впрочем, его голос потонул в полумраке клуба. Как и любое проявление эмоций в общественном месте.

Он как раз дожевывал бутерброд, когда к нему неожиданно подсела девушка.

— У вас не занято?

Он слегка поперхнулся и чуть не выплюнул остатки хлеба с колбасой и сыром в бокал с газировкой. Впрочем, на его месте так сделал бы любой: она была очень красивой. Даже слишком красивой для того, чтобы это было правдой.

— Я прошу прощения, — отозвался Паша, когда дожевал. — Это мой бутербродный кашель. А так у меня свободно, — тут его рот растянулся в Фирменную Улыбку Арлекино.

Девушка, в свою очередь, тоже улыбнулась ему. Такой притягивающей копны светлых волос, такого приятного лица и таких странных зеленых глаз Паша в природе еще не встречал. Разве что в фильмах, и то — с большой натяжкой.

— А при каких симптомах проявляется твой бутербродный кашель? — поинтересовалась она.
— Хм … когда происходит что-то необычное. И как раз тогда, когда я этого не жду, вот прямо как сейчас.

Тут он окинул взглядом весь зал, и с удивлением обнаружил — кругом было полно пустых мест. Или мест, где сидели дяди крупного телосложения (и, как правило, щедрого финансирования). С чего бы это ей вздумалось сесть рядом с мальчиком в тельняшке и дешевом пиджаке сверху?

— А что, мой приход получился таким уж неожиданным?
— Вообще-то да, — он еще раз посмотрел на нее. Казалось, слово "красота" каким-то непостижимым образом ожило и явилось к нему, прямо за столик. — Обычно ко мне девушки не подсаживаются. Особенно такие красивые, как ты, — тут он опять улыбнулся. — Кстати, меня зовут Паша.
— А меня — Лика.
— Мне всегда было интересно: как имя Лика выглядит полностью?
— Анжелика. Правда, пошло?
— Ну … разве что самую малость. Ангелы сюда редко залетают. Но уж если и залетают, то надолго.
Сослил, да? — она обиженно нахмурилась.
— Каждый понимает в меру своей испорченности. Я ничего обидного не имел в виду … просто у меня лицо такое.
— Какое?
— Э-эм … всем кажется, что я шучу. А я не шучу.
— Ладно, проехали, — она опять улыбнулась. При этом Паша почувствовал себя так, как будто бы через него пропустили сотню-другую вольт. — Что ты здесь делаешь?
— Если в данный момент, то то же, что и все. Отдыхаю.
— А если не в данный момент?
— Можно, я отвечу на этот вопрос не словом, а делом?
— Это как?
— Через пятнадцать минут ровно. Только обещай мне, что не уйдешь отсюда …
— Вообще-то просить женщину что-то обещать — дело неблагодарное, но я все равно никуда не тороплюсь.
— О’кэй. Я тогда допью свою газировку, выкурю сигаретку (только никому не говори, я бросил) и кое-куда свалю. Ненадолго. Обещаю — абсолютно точно — ты меня увидишь и услышишь. Договорились?

Лике даже интересно стало. Обычно она коротала долгие и бесполезные вечера в подобных местах, и часто к ней подсаживались мужики. Они были разные, но в чем-то обязательно похожие: все хотели от нее одного. Некоторые даже так прямо и говорили, но тем приходилось сразу давать задний ход. Многие намекали, Лика с ними вела довольно скучную игру, которая неизбежно заканчивалась одним (я сегодня очень занята я на секунду отойду меня заждался муж парень телохранитель и т.д.). Были и мальчики. Но те были слишком глупы для того, чтобы играть с ней. Хотя и попадались «очень даже ничего». Видимо, Паша был одним из них … но что-то не укладывалось в систему. Во-первых, его странный тельник, поверх которого был надет пиджак, довольно похабный. Во-вторых, джинсы и кеды. Большинство мальчиков, которые могли ходить в клубы, было одето иначе. Но, самое главное, в глазах его не угадывалось того отвратительного кобелиного огонька, который всегда горел у мальчиков и мужиков. Только интерес, и, похоже, интерес неподдельный. К тому же он загадал какой-то ребус, который никак не хотел решаться. Что это значит — «не словом, а делом»? Первое, что приходило в голову — парень был официантом. Но одежда не подходила. Уж больно странная. Может быть, это был диджей? Но они никогда не покидают своего места в клубе. Хотя он вполне мог бы …

Она закурила. Ей очень хотелось домой, но дома было скучно. Каждый вечер (точнее, каждую ночь) Лика ходила куда-то, каждое утро возвращалась, но скука ее просто съедала. Лике не нужно было работать — ее по полной программе обеспечивал муж. Хороший человек, имеющий довольно высокое положение — неважно, какое. Да она сама не очень хорошо понимала, чем он занимался …

Скука. Они решили отдохнуть друг от друга (где-то вычитали, и теперь жили как истинные европейцы).

Внезапно ход ее несколько скучноватых мыслей прервала тишина. Музыка куда-то плавно уехала, вместо нее она услышала звуки подстраиваемой гитары, гитаре вторил бас. Это продолжалось минуты полторы, и она краем уха слышала, как обеспокоенно залопотало вокруг нее пространство «Трех китов».

— ВЫ КАК ХОТИТЕ, ЛЮДИ ДОБРЫЕ, А МЕНЯ СЕГОДНЯ ЧЕГО-ТО НА БЛЮЗ ПОТЯНУЛО …

Этот голос был ей уже знаком, и Лика с удивлением стала искать его источник. Поиск длился недолго: она увидела группу ребят с инструментами на импровизированной сцене прямо посреди бара. Когда Кит планировал этот ночной клуб, он специально решил сделать нечто вроде сцены (круглой формы), по краям которого располагалась бы питейная секция. На самом деле он тогда не предполагал, что там кто-то будет выступать: эта сценка была сделана специально для стриптизерок.

Лика была поражена, хотя и видела такое довольно часто.

— Я ПОСВЯЩАЮ ЭТУ ПЕСНЮ ВСЕМ ЖЕНАМ НА СВЕТЕ, — продолжил Арлекино. — А ТЕПЕРЬ ХОРОШ МНЕ ТРЕПАТЬСЯ, ВСЕМ ДОБРЫЙ ВЕЧЕР И ПОЕХАЛИ, ЧТО ЛИ …

… Паше очень нравились слегка циничные блюзовые тексты, но еще больше — проигрышы между куплетами. Раньше он их немного боялся (часто ошибался), а теперь ловил себя на том, что мог одновременно вести соло-партию на гитаре и петь. Он никогда не пробовал делалать это на публике … за исключением этого дня. Видимо, его вдохновила странная девушка. Лика. Неважно …

Когда ты уйдешь …

… небольшой бокс между двумя радостными оккордами …

Совсем далеко-уо-у …

… зал оживляется … ну конечно они слушали и слушают «Воскресенье» …

Я выпью вина — мне станет легко …

… еще один бокс … блюз без боксов — это как пиво без градусов …

Потом закурю и вы-ы-пущу ды-ым
Как в кайф иногда побыть холостым.

… и тут вступает Леха, Рудька и Колян, а зал в покате: женщины — особенно.

Дом станет моим, моей и кровать …

… люди — особенно мужики — начинают ухахатываться, одновременно пытаясь пить пиво и курить … еще пассаж …

Я буду лежать и пеплом сорить …
И мне наплевать на все, что было твоим —
Как в кайф иногда побыть холостым.

Довольно продолжительный проигрыш, как раз вступает Вячеслав Владимирович. Не, все-таки он клевый клавишник. Так здорово раскладывает блюз по всей клавиатуре …

… Лика смотрела на это с удивлением. Ей не раз приходилось видеть музыкантов в ночных клубах, но только немножко другого профиля. Обычно это были довольно симпатичные молодые люди, которые просто танцевали под фонограмму. И, естественно, ни один не держал в руках инструмента. А эти ребята играли, причем делали это довольно-таки хорошо. По крайней мере, ей это нравилось. Остальным, похоже, тоже. Самым удивительным было то, что Паша был молодой. И его понимали все эти взрослые мужчины с подругами и женами. А ведь частенько было так, что группа до седьмого пота трудилась где-то в уголке бара, а их игру никто не замечал: вроде бы как играет — и ладно. Обстановочка. С этой группой было все немного по-другому. Казалось, это не они пришли в клуб играть, а все пришли в этот клуб послушать их.

И вещи твои покинут мой дом
Помада, духи — все исчезнет, как дым
И в драной джинсе я пою этот блюз
КАК В КАЙФ ИНОГДА ПОБЫТЬ ХОЛОСТЫМ.

Тут Арлекино демонстрантивно поднял гитару и слегка распахнул полы своего синего пиджака. Джинсы под ними были и вправду слегка рваными (как раз повыше колен).

— У МЕНЯ ДЖИНСА РВАНАЯ ПОТОМУ, ЧТО ОНА ЕЕ НЕ ЗАШИЛА.

… надо бы завязывать с этими экспромтами по ходу …

Когда он закончил, раздались не то чтобы овации, но уж по крайней мере не те жиденькие хлопки, что были в первый раз. Наверное, самое страшное — бояться выступить часов шесть подряд, готовиться и ждать, а затем после выхода просто нарваться на жидкие хлопки … Но сейчас все было по-другому. Люди были довольны и требовали еще. Ну что ж, раз они требуют — значит, надо играть. Сейчас Печерников и все остальные играли безо всякой определенной программы, просто музыку. Эти достаточно длинные медленные проигрыши служили «Идее Fix» возможностью хорошо подумать, что же играть дальше. А Арлекино в это время вспоминал текст песни, что было всегда кстати: нет ничего хуже, чем запнуться перед придирчивой аудиторией.

А слушатели танцевали. Пашины пальцы бегали по грифу клубной гитары, извлекая из нее незамысловатые пассажи, он почти не следил за ними: все получалось как-то отдельно от него. Все-таки не зря его Печерников натаскивал.

***

Арлекино поставил клубный «Ibanez» на специальную подставку и бодрой походкой направился к своему столику, где его ждал очередной бутерброд с газировкой и Лика.

Он просто сел рядом и посмотрел на нее. По усталому лицу струился пот, а руки едва заметно подрагивали.

— И давно ты так выступаешь?
— Вообще-то давно, а здесь вот уже третий месяц будет.
— У тебя неплохо получается, знаешь? А почему ты ничего не хотел мне сказать?
— Хм … хороший вопрос. Просто люблю делать сюрпризы, вот и все. А что, не получилось?
— Получилось. И что, так и выступаешь здесь за стакан газировки и бутерброд?
— Да нет. Не люблю говорить о деньгах, но я их тут зарабатываю. А это так … чтобы держать себя в форме. Соловья баснями не кормят, правильно?

Она немного помолчала, глядя куда-то в сторону сцены.

— Ты только не думай, что наша группа — только моя заслуга. Просто я все время на виду, поскольку вокалирую. Самый главный у нас — вон тот парень в джинсовом комбинезоне. Наш звукооператор. Вовка.
— А что он делает?
— Да в общем-то ничего особенного. Создает качественный звук. Так хорошо сводит каналы, что слышно всех: и меня, и Рудольфа, и дядю Славу с Коляном.
— А это кто такие?
— Рудя — наш басист. Просто гений, потому что … потому что у него бас без ладов. Дядя Слава — офигенный клавишник, звукооператор и вообще — наш художественный руководитель. Короче, знает, что и где надо петь. Коля — просто ударник. То есть не просто ударник, а ОЧЕНЬ ХОРОШИЙ УДАРНИК.
— А остальные?
— Диджеи? Ну, Макс, Гнус, Артемик и Вовка … они тоже клевые ребята. Свое дело знают. Ставят музыку тогда, когда это нужно, и причем — совершенно ненавязчиво. Создают атмосферу. Тебе здесь нравится?
— Да, наверное. Просто в своей жизни я много где побывала … но здесь как-то теплее, чем везде. Тебе когда выступать?
— Теперь еще нескоро. Часа через полтора, а что?
— Мне домой пора, — она улыбнулась. — Хочется спать.
— Да, мне тоже порой хочется спать. Я и сплю иногда в гримерке, но часто просто жду своего выхода. Ты же понимаешь … все никак не могу привыкнуть, хотя занимаюсь этим уже года два. Что ж, удачи. Ты еще приедешь сюда?
— Не знаю, — она снова улыбнулась. — Если не забуду, как сюда ехать. Таких клубов ведь по Москве много.
— Согласен. Но «Три кита» — это отдельная история. Ладно, я, пожалуй, пойду в гримерку … кстати, у тебя нет такого желания — дать мне свой телефон? Ну, так, на всякий случай …
— Всякий — это какой?
— Ну, например, вдруг тебе захочется устроить дома вечеринку с живой музыкой. А музыканты будут цену ломить. Между прочим, я и денег с тебя не возьму, и музыкальное сопровождение будет — дай бог.
— Я подумаю …

С этими словами она встала со своего места и удалилась в неизвестном направлении. Пашке очень хотелось ее догнать, но он не посмел. «В конце концов, может быть, она снова придет сюда. Да и кто я такой, чтобы …»

… Три часа ночи. Люди, в «Трех китах» до сих пор находившиеся, можно было условно разделить на три категории: пьяные, мертвецки пьяные и смертельно пьяные. Несмотря на то, что ребята работали здесь около трех месяцев, им приходилось особенно тяжело в эти часы. Рудольф, например, хронически хотел спать, и делал это при любом удобном случае. Его можно было застать спящим абсолютно везде: в гримерке, за каким-нибудь столиком в положении сидя и «мордой в салате». Арлекино лично видел его, беззаботно похрапывающим в туалете на сливном бачке, когда зашел туда по понятным причинам. Леша излишней сонливостью не отличался, но порой впадал в такой транс, что Пашке приходилось одному проигрывать его ритмы и свои соло. «Продюссера» в лице дяди Славы Печерникова не в чем было упрекнуть, кроме одного: время от времени он пропускал стопку-другую водки. Поскольку работали всю ночь, стопок-других набиралось на добрый литр, а уж как набирался художественный руководитель … как следствие — почти полная бесполезность ветерана отечественного рок’н’ролла в плане клавиш. Колю позднее время не смущало нисколько: будучи постоянно на взводе, он не испытывал потребности спать. Частенько Паше приходилось устраивать акустические концерты — как по «техническим причинам», так и просто по заявкам почтенной публики. Диджеям время суток было глубоко безразлично, поскольку ночная жизнь и привычка не спать давным-давно стала нормой. Некоторые из «Идея Fix» завидовали им: они могли спать, сменяя друг друга по очереди — и не делали этого …

… Было три часа ночи. Арлекино только что отыграл последнюю песню на этот день. Устало привалившись к стойке бара, он тупо смотрел на подиум. Как раз дежурил Гнус, ведь именно он сопровождал музыкой стриптиз-отделение. Паша знал каждую из них в лицо, и уже не первый день, но все равно не мог понять: почему каждый раз, когда Оля, или Наташа — неважно, кто — выходят на сцену, они такие разные. Вроде бы спокойно обмениваешься ничего не значащими фразами в гримерке, и прекрасно знаешь, что знаешь ее как облупленную (и она тебя — тоже) … но когда Гнус заводит что-нибудь расслабляюще-подвижное, а Вовка делает такой свет, что не опишешь словами — ты не можешь есть и пить. Ты просто смотришь и возбуждаешься. И восхищаешься. И удивляешься. И еще черт его знает какая метель задувает в голове. Самое смешное, что ближе к шести часам, когда самых безнадежных завсегдатаев пинками выгоняет Крамар, ты прощаешься с той же Олей, или Наташей — и странное дело! Никакого волшебства, все по-утреннему серо и буднично, и гаснут лазеры, и грязная полоса смытого грима навсегда уходит в пол душевой. Часть этой ночи, этого выступления можно прочитать в их усталых глазах. Паша хорошо понимал: просто раздеваться и танцевать — не одно и то же. Та женщина, в которую он вперил свой взгляд, не просто танцевала … она пела в танце. Все ее движения, ее походка, ее взгляд были одной песней. Точно так же, наверное, некоторые из песен Паши становились танцами.

— Сколько ты стоишь, детка? — пьяный возглас резанул по ушам, вызвав дрожь воды в бокале. Конечно, в «Трех китах» такая реакция на стриптизерок не являлась редкостью, но только не на нее. Она не обратила внимания. По крайней мере, сделала вид.
— Я спросил, сколько ты стоишь, СУКА?! — Паша повернул голову у существу, которе исторгало из себя эти фразы.

Вроде бы ничего особенного: малиновый пиджак, волосы ежиком, поросячьи глазки и перстни-печатки. Он не знал его имени, знал только кличку — Волкодав. Он не раз доставал и его (а Мурку смогешь а ты че меня не уважаешь не пьешь со мной денег заплачу только Мурку сыграй падла шарманщик клоун хренов мы еще встретимся).

И Пашу взбесило это существо — впрочем, не столько оно, сколько его собственное бездействие. Надо сказать, что хоть Арлекино и был симпатичным, и поющим, и играющим — но никогда в своей жизни он не был героем. И он прекрасно помнил тот вечер когда …

… когда возвращался домой один, теплым осенним вечером. По случаю теплой погоды на улицу выползла шпана, изрядно выпивая, изрядно портя симметрию своих лиц. Честно говоря, тогда Паше было глубоко положить на то, чем она там занималась. Вдруг впереди себя он увидел довольно прилично одетого, но дохлого на вид молодого человека, ведущего непринужденную беседу с довольно симпатичной ( насколько это было видно в темноте) девушкой. Если тщательно отфильтровать мат, то получится разговор был приблизительно таким:

-Я с тобой, придурок ты …., больше не общаюсь. Для меня ты ноль.
-Да, но зачем надо было такую …… творить ?! Вот я сейчас возьму и …… тебе разобью!
-Да разбей , ….., разбей!

Все это происходило уже позади него, поскольку шли они достаточно быстро, едва увидев его. И позади Арлекино послышался характерный стук, когда один человек бьет другого. Не такой звонкий, как в кино, а такой глухой, отвратительный, подлый стук. Паша резко остановился и развернулся по направлению к ним. У него было чертовски жгучее желание — пойти и так отметелить этого молодого «человека», чтобы тот уж больше и не встал. Приговаривать при этом, как ковбой из вестерна, сокрушая его ребра, зубы, нос …

Но он этого не сделал. Паша хотел, очень хотел крикнуть ему : «Хей, ублюдок, а слабо теперь справится со мной?»

Но он не крикнул. Просто пошел себе мимо. Как добропослушный гражданин города Москвы …

… а существо с заплывшими жиром глазками уже влезло на подиум. Гнус приостановил музыку, а прожектора застыли в немом испуге. На глазах почтенной публики («при всем честном народе» тут вряд ли уместно) он грубо обнял девушку на сцене. Самое главное — Крамар не бросился никого защищать. Повисла «музыкальная пауза», которую прервал один-единственный возглас:

— Эй, отморозок, тебе что, больше всех надо?! — тело била подлая нервная дрожь, а где-то в глубине живота клокотал страх. Но сознание того, что просто так этого оставлять нельзя, подгоняло вперед.

Кто-то допивал свой коктейль, а кто-то доедал очередное блюдо. Безразличные струйки дыма поднимались вверх. Однако вопрос, словно пощечина, остановил нечто в малиновом пиджаке.

— Или ты оглох, что ли?! — уверенность постепенно крепла.

Потные, пахнущие перегаром объятия ослабились настолько, что она смогла вырваться из них и убежать. А ведь это самое главное. Теперь все внимание человека, которого почему-то не остановил Крамар, сосредоточилось на парне в нелепом пиджаке и тельняшке. Он медленно спустился со сцены. Время слегка приостановило свой бег. Краем глаза Паша видел, как оттаскиваются в сторону столики — те самые, которые были близко к сцене. Нетрезвой, петляющей походкой человек направлялся к нему.

— Так, все спок …

Раздался оглушительный хлопок. Внезапно мир вокруг Паши потерял свои привычные очертания, в глазах потемнело. На коричневатом фоне он различал только «искры» и смутные очертания зала. На губах — солоноватый привкус крови. Боль приходит потом.

— За блядь полез вступаться, манекен?! Тельник нацепил — и можно крякать, да?! Да у нас на зоне …

Вспышка боли, вспышка искр снова. Арлекино не успевал набрать воздуха в легкие, и сразу же получал еще серию ударов. Он не успевал подняться с пола, его пинали, словно футбольный мяч, из одного угла в другой.

— … опускают …

Он закрывал лицо и живот руками — и получал удары по почкам. Он хватался за ноющие бока …

— … клоун …

… и тут же ловил кулаки лицом. А все стояли, сидели и смотрели на новое шоу, под пиво. «Муз-ринг». Постепенно сознание, и не было уже сил, чтобы прикрываться. Да что там прикрываться — не было сил соображать, насколько это все серьезно и глупо. Когда эта туша шла ему навстречу, Арлекино знал, чем все кончится. Поражение. Конечно, соотношение сил вряд ли можно было назвать одинаковым, но для того, чтобы просто постоять за себя, вовсе не обязательно иметь такие же габариты, как твой противник. Нужно просто переплавить весь свой страх в кулаки, придать ему новое качество. Паша этого не знал — а если и знал, то лишь в теории, а как известно, теория без практики мертва. Но все-таки нужно отдать ему должное: Арлекино ни разу не вскрикнул и не просил не бить…

То, что происходило дальше, Паша почти не помнил — были какие-то люди, оттащившие его в гримерку, кто-то упорно поливал его водой, кто-то предлагал выпить для профилактики. Одно он помнил точно: никто не сказал ему «спасибо».

***
Ну что уставились-то так, а? Слушатели, блин, почтенная публика. Может, вам еще автограф дать? Не, с Арлекином-то все в порядке, двух зубов только не хватает, и рожа на помидор смахивает. Как ему глаза не выбили с этими очками — до сих пор удивляюсь. Полежит с недельку дома, отойдет малость — и снова на подиум. Вот я думаю, зря нас туда угораздило. А с вами-то чего произошло? Значит, как песенку задушевную спеть или выпить на брудершафт — это мы с Пашей завсегда друганы закадычные, а как телом своим закрыть ото всякого бычья — стоим, смотрим? Да, хороши вы, ничего не скажешь. Да и я тоже хорош, не прощу себе этого никогда. Испугался сильно. Ведь слабаки всегда всего бояться. А Крамар впрягаться не стал, потом даже объяснил, почему. Шибко крутым тот малый оказался, вот и все. Попробуй тронь его, кабаноподобного — через пять минут соберется братва, и камня на камне не оставят. Не то что кого-то там в живых. Хорошо, что Темик вовремя подоспел, даром что спортом занимается. Нет, вы уж не подумайте ничего такого плохого: просто за Пашку Темик голову оторвать может. Друг все-таки. Правильно кто-то сказал, что друзья познаются в беде.

Я-то сам никогда драки не любил — ни смотреть, ни участвовать. Но на то, как наш Артемий работал, было любо-дорого смотреть. Волкодав не мог пинать Пашку все время, ну и решил сделать себе передышку. А все вокруг стоят, смотрят — видать, продолжения увидеть захотелось. Картина Репина маслом: подходит наш Артемий к нему, значит, спокойненько так прокашливается … почему я сказал — картина Репина? Да очень просто. Волкодав и Темик немного по весовым категориям не стыкуются: этот бычара раза в два повыше и раза в три пошире, чем он. Так вот, прокашлялся Темик, легонько так его в плечо толкает, а он почему-то падает. Волкодав, конечно же, не врубается, с кем связывается — думает, если росту мало, значит все можно. Ну, Артемий и говорит ему, мол, раз с Пашкой совладал, пусть с ним попробует разобраться. Тот ухмыляется и без лишних вопросов впендюривает с правой. Естественно, промахивается. Тема стоит, спокойный как танк, он у нас мастер уворачиваться. Волкодав не понимает, в чем дело — может, промахнулся — противник-то махонький. Само собой, пробует еще раз, а Тема как волчок вертится, и все серии ударов мимо. Волкодав злится, потеет, пытается его достать — и все без толку. Размахивается он напоследок, бьет, и вдруг сам по себе падает. Только он встает, а Тема ему с ноги по черепушке, вполсилы примерно ка-ак саданет! Ну, ясное дело, с одного удара быкам ничего не бывает, но разозлился он капитально. А этот боец делает ему элементарный бросок через бедро, и переходит на удержание. Волкодав внизу, под Темиком — ни дохнуть, ни пукнуть. Мне он как-то показывал это удержание: чем больше дергаешься, тем хуже. Все равно что голову с шеей в тиски зажать — то же самое и с Волкдавом стало. А толпа на это дело смотрит, по-моему, кто-то уже на деньги спорить стал, кто выиграет. Мне Артем часто рассказывал, что главное в этом деле — не масса и даже не сила, а способность направить чужую силу в нужное русло. Так и получалось: Волкодав в свои удары всю силищу вкладывал, а Темик вовремя их перехватывал и направлял эту тушу по нужной траектории. Получалось, чем сильнее тот бил, тем больнее ему было падать. Кучу ударов тот вообще зря сделал, только без пользы силу тратил. Само собой, изматывался. А Темик если и напрягался, то очень мало и в нужный момент. Ну и уделал он его, я вам скажу. Просто праздник какой-то. Только знаете, осадок очень неприятный остался.

Понятное дело, «Идея Fix» работать там не будет очень долго, если вообще будет. Да и диджейский состав тоже теперь побаивается: эти гориллы просто так никого в покое не оставят. Подкараулят где-нибудь в подворотне, и поминай как звали. И самое главное, никто не знает, когда именно. У Печерникова с Волоконским разговор был долгий и неприятный, у нас с Печерниковым — еще дольше и еще неприятнее. Начал объяснять нам, сколько дней он Алика уговаривал пустить нас на площадку и как долго фанера над Парижем летает. Как будто мы все полезли вступаться за эту, на подиуме. Как будто бы мы всем составом Волкодава фигачили. Хорошо, что он Арлекина отчитать не догадался. Впрочем, не сомневаюсь, что и до этого дело дойдет. Когда синяки да порезы заживут. Темика, конечно же, он обложил по полной программе: объяснял ему обязанности диджея и обязанности охраны. А он как будто бы виноват, что этот Крамар сдрейфил … Потом, конечно, дядя Слава чуть-чуть обороты сбавил, даже извинился — но похоже, придется нам в скором времени менять место работы. Я даже знаю, на какое именно. Тут еще тоже новость — Рустам звонил Гнусу. Говорит, совсем труба, ребята — дискотека загибается. Думал, некоторое время обойдется без нас. Типа, имя и репутация сделана, и народ должен валом валить. Ага, щас!! Три раза … поставил за пульты лохов каких-то, и началось. Братки жалуются — блатняка нету. Неформалы жалуются — нету «ДДТ», «Алисы», «Кино» и прочего. А откуда ж им взяться — нас-то нет.

Вот и расходиться стал народ потихонечку. Одни подростки с малолетками остались, да быки наведываются местами. То есть, тот же ситуэйшен, что до нас. Естественно, Рустаму бабки почти не капают, а плата за аренду идет и идет … впрочем, так и должно быть, а как иначе-то? Когда лохи за дело берутся, оно так и получается: никакого доходу, расходы одни, блин. Или я — не Макс.

В общем и целом — у нас пока затишье. Лакомый кусочек под названием «Три кита» теперь работает так же, как и раньше: никакой живой музыки, один стриптиз. Артемик, Гнус, Вовка и Пахан сидят дома — первые трое потому, что делать нечего (а скорее всего потому, что немного боязно). А я даже учиться начал, знакомые удивляются. Парадоксы, парадоксы.

— 12 —

***

Все думали — пройдет полторы недели, синяки и шишики Арлекино заживут, и все встанет на круги своя. Коля будет отбивать свои ритмы, Рудольф — по-прежнему стоять на басу, а Макс — составлять программы, заводя почтенную публику. В принципе, весь состав, как музыканты, так и диджеи — были готовы к бою в любое время суток. Все, за исключением самого Арлекино. Внешне ничего страшного не произошло, и Паша отделался лишь незначительными царапинами, правда, пару дней он вообще не мог свободно передвигаться. Как и полагается настоящим друзьям, его навещали, звонили, справлялись о делах — сначала это была «Идея Fix» , затем Артем с Максом. Паша никого ни в чем не винил, с охотой разговаривал, отвечал на вопросы, расспрашивал о делах — о том, как продвигаются дела в ДК, какие люди туда ходят и что говорит Печерников.

Но по-прежнему не получалось. Каждый раз, когда он брал в руки гитару, перед глазами снова и снова всплывала пьяная физиономия в малиновом пиджаке. И толпа, равнодушно взиравшая на разборку с высоты своих столиков. И та ее часть, которая не просто была равнодушна — смотревшая на драку с интересом, делающая ставки. И гриф клубной гитары начинал невыносимо жечь руку. Идеально отстроенный инструмент фальшивил, хоть такого не могло быть в принципе. Он не играл — он лишь упражнялся, боясь потерять форму. Заученные гаммы и пассажи не хотели переходить в импровизацию, и дело было не в руках, и винить в этом гитару было бы глупо. Импровизация начиналась в сердце, а там творилось нечто непонятное. Он пробовал петь, но вместо песни получалось козлиное блеянье — надо сказать, очень чистое блеянье. Самые простые вещи Паша пропевал невыносимо плохо, настолько, что хотелось плакать, или нырнуть вперед головой с балкона. Родители, которые всегда сомневались в его музыкальной карьере, читали ему длинные лекции по поводу и без. Весь смысл этих речей сводился к тому, что если Паша будет и дальше «заниматься всякими глупостями», то никогда не окончит институт. А если никогда не окончит институт — не устроится на хорошую работу, а если не устроится на хорошую работу — то будет как дядя Слава Печерников: завершит свою жизнь одиноким, нищим и никому не нужным плохим музыкантом. Арлекино терпеливо выслушивал поучения, молча кивал, безразлично соглашался, равнодушно учился и редко брился.

Он даже сделал вылазку на дискотеку в ДК, но то, что там происходило, не радовало его. А происходило то же, что и всегда: люди веселились, танцевали, обнимались, целовались — все то, что и положено делать на дискотеке. И ребята держались молодцами, с удовольствием вкалывая. Арлекино заметил, что реакция их на того же самого Муру была абсолютно такой же, как и на его собственные живые выступления. Раньше он наивно полагал, что его воспринимают как-то по-особому, но нет, он ошибался: точно так же, как и работников эстрады. Попса пользовалась, кстати, большей популярностью, и это ввергало его в еще большую меланхолию.

С ним пытались говорить, но все было без толку. Ребята из группы не могли найти нужных слов, чтобы «раскачать» Пашу, поскольку не совсем понимали суть его проблем, а если кто и понимал — не мог найти нужного слова. Печерников, казалось, провалился куда-то и не звонил, не показывался. Может быть, решил заняться чем-то более выгодным, нежели раскруткой начинающей группы? По большому счету, он взялся за это дело, не понимая его до конца, надеясь на случай. Но, как всегда это бывает, случай почему-то не подворачивался.

Все думали — пройдет полторы недели, и Арлекино снова начнет играть и петь. Но прошел месяц, второй, третий — а Паша все не пел, не играл, не приходил и даже не позванивал, как обычно. Первое и единственное его появление в ДК повергло в шок всех его товарищей по площадке. И единственное, что напоминало ему о том, что он — Арлекино, был «Ibanez», родной, японский, который почему-то никто не требовал назад, хотя он стоил кучу денег. Может быть, таким образом Кит решил возместить ему ущерб? Гитара пылилась в углу, словно издеваясь над ним, раздражая глаз своей серебристо-синей расцветкой. Редко кому удавалось вызвать Пашу на откровенность, но в то время, «когда все было хорошо», он частенько говорил, что в нем живут два человека, один из них — музыкант, а с другим все в порядке. Так вот, первый медленно умирал, потому что второй почти убедил его в бессмысленности всех его начинаний. «Ну что тебе это даст, сам подумай? Известность, которая постоянно спит с другими? Ты уже пробовал быть ей верным — а ей нравится все новое. Денег? Нет, не этого ты хотел. Хорошее дело, от которого ты ловил кайф? Не смеши, ты сам препарировал его, ты видел, что это такое. Может, хватит валять дурака?» Музыкант соглашался, и количество кивков головы приближало его к финишу. Своему собственному, персональному финишу. А безразличие успело проникнуть во все его поры настолько, что он уже и не замечал его.

***

[Полтора года спустя. Суббота, первое мая, 18:00]

По привычке, Паша отключил все телефоны в квартире. Ему часто звонили во время праздников, поскольку как раз в это время в ДК намечались разного рода «заварушки» — несмотря на то, что он слишком долго не вставал к микрофону. Отказываться было как-то не очень вежливо, а разговаривать — лениво, по десятому разу выслушивая пламенные призывы и слезные просьбы. Дома никого не было, поскольку родители, по обыкновению, направились на дачу. Он, как обычно, тупо сидел перед телевизором, сто первый раз просматривая акустический концерт Эрика Клэптона. Да, вот это музыкант, не то что он. Интересно, кем же это надо быть, чтобы до седых волос играть на гитаре и не сломаться? Возможно, в штатах по-другому относятся к музыкантам? Но Паша никогда там не был, поэтому вопрос так и повис в воздухе, как и множество других — не менее бессмысленных и важных. «Before you cuse me, please to look at itself». Да, старина Эрик, как всегда, прав. Посмотри на себя.

Паша поставил запись на паузу, из соседней комнаты притащил комбик, который в свое время смастерил ему Вовка. Ламповый. «Интересно, сколько телевизоров тебе пришлось распотрошить для этого, приятель? Ты верил в меня, может быть, поверишь мне в последний раз?». Он распахнул шкаф, откуда на него немым укором смотрела его старая «Musima Record». Пыльная, забытая, с перекошенным порогом. «Давно не виделись, детка. Но дело в том, что я — хороший парень, а блюз — это когда хорошему человеку плохо».

Когда он подключил ее, шесть струн жалобно сфальшивили от прикосновения. Какой знакомый, забытый голос! Он долго настраивал ее, делая это с какой-то сумасшедшей настойчивостью, будто от этого зависело его «все». После сорока минут копания в запасных струнах, кручения колков и передергивания порога ему удалось добиться правильного звука. Лампового звука, блюзового звука, того самого, который почти что забыт.

Пальцы соскакивали с ладов, но он заставлял их возвращаться на место. Постепенно всплывали забытые позиции и ходы, и Арлекино вторил Эрику — плохо, неумело, но вторил. Через какое-то время он уже не смотрел на гриф своей «старушки», вперив глаза в экран. Да, вот так. Посмотри на себя. Посмотри на него, какой же он молодец, этот парень с седыми волосами — он такой же, как и ты, да он даже не ходил в музыкальную школу. Его школа — это жизнь. Музыкальная жизнь. Он тоже падал, и наверное, ему не раз попадало по носу в забегаловках, но это разве повод? Нет. А ты, такой молодой, такой зеленый — и в сопли? Врешь.

Он не заметил, как закончилась запись, и если бы кто-то оказался в тот момент рядом с ним, то решил бы — парень поссорился с головой или принял чего-то лишнего. Абсолютно нормальная реакция на человека, смотрящего невидящими глазами в пустой мерцающий экран. И играющего нечто блюзоподобное, откинувшись в кресле.

Звонок в дверь заставил его подскочить на месте. «Во как», — пронеслось в голове. Он снял гитару и уверенным шагом направился к двери. «Интересно, кого на этот раз принесла нелегкая?»

— Ну ты там что, заснул, что ли? — его резкий, хриплый голос подействовал даже лучше, чем «Антипохмелин». Паша помнил, что закрыл входную дверь на все замки, но каким-то образом этот человек попал к нему в квартиру. Он и стоял возле нее, недовольно и как-то немного грустно глядя в глаза Арлекино. Паша потер глаза, даже пару раз ущипнул себя за щеку — но человек в круглых очках не пропадал. Крепкое рукопожатие убедило его в том, что все происходящее более-менее реально.
— Ты кто такой и как ты сюда попал?!
— Приятель, ты знаешь, кто я такой. Неважно, как я сюда попал. Какая разница? Мне открыты все двери. Кстати, Павел, разве так твоя мама учила тебя встречать гостей?
— Извини … вот тут у нас ставят ботинки, — он во все глаза глядел на его темно-синий пиджак и коричневую рубаху, отказываясь верить в происходящее. «Наверное, у меня поехала крыша, или еще что-то в этом духе», — подумал он мимоходом.
— Да нет, с крышей у тебя порядок — впрочем, как и у любого музыканта, — гость подхватил кофр со своей гитарой. — Ну, малыш, может, ты покажешь мне свою комнату? Ты не против?

Арлекино не возражал, и провел его в комнату, где предательски мерцал телевизор и отдыхала его старая гитара. Человек пригладил ладонью копну русых волос и обвел взглядом пространство вокруг себя.

— Хорошая комната, — сказал он после недолгого молчания. — Я вижу, ты читаешь хорошие книжки. Когда я был таким, как ты, у меня этого не было.
— Подожди. Ты же стал знаменитым в восемнадцать, если мне не изменяет память.
— Ну да. И жил в гостиницах. А там книжек нет. Да и на дом они, если честно, мало похожи. И потом, почему ты решил, что если я известен, то обязан быть богатым?
— Ну, не знаю. Решил, и все.
— Неправильно. Слушай, я немного устал с дороги, может, у тебя найдется что-нибудь вроде кофе?
— Найдется, — с жаром выпалил Паша. — Только у меня этот … растворимый. Сойдет?

Он одобрительно рассмеялся в ответ, и от этого смеха на душе стало легко. Арлекино давно так себя не чувствовал, как сейчас: привыкший устраивать праздники другим, он давно потерял ощущение своего собственного. Сейчас в нем словно что-то поднималось, и даже чайник кипел как-то по-особенному, по-праздничному.

— Я знаю, у вас все самые важные разговоры происходят на кухне, — он покопался во внутреннем кармане пиджака и извлек оттуда маленький ключ. — Это от чехла, — пояснил он. — Надеюсь, ты не будешь возражать, если на пару минут я вытащу свою гитару?

Паша не возражал.

— Вот и отлично, — Эрик уселся на табуретку и пробежался по грифу. Он всегда так делал перед тем, как сыграть что-нибудь серьезное. Паша не мог определить, что это была за гитара, но строила она идеально. — Я слышал, что у тебя какие-то неприятности?
— Да, — Паша вздохнул. — Мне кажется, что я никуда не гожусь. Что я — никчемный музыкант, мистер Клэптон.
— Я сижу на табуретке и смотрю по сторонам, — каждому слову соответствовал блюзовый пассаж. — Жду своего кофе. А напротив меня сидит малыш и думает, что он никчемный музыкант — и не потому, что это действительно так, а потому, что ему надрали задницу в какой-то забегаловке …
— Я …
— Он думает, что прошел весь путь, но не сделал и десяти шагов. Малыш думает, что эта дорога ровная, как шоссе во Фриско, а через каждые пять километров его ждет бесплатный ужин. Малыш ошибается. Приятель, я хочу, чтобы ты запомнил одну вещь. Ленивых удача обходит стороной.
— Но я не ленив, — пропел Арлекино. — У меня депрессия.
— Тогда познакомься с хорошей девочкой, — парировал Эрик.
— Это банально, — пропел он в ответ.
— Тогда возьми свою гитару в руки и помоги мне, — ореховые глаза прожигали насквозь. — И возможно, я помогу тебе, — Паша кивнул Эрику в ответ и пошел за комбиком и гитарой. А человек продолжал играть — он словно разминался перед долгим концертом.

— Ну что, малыш, сделай-ка мне обычный белый квадрат. Ты уж извини, но соло ты пока что не потянешь, а вот дать ритм вполне сможешь. Знаешь, когда мне было лет четырнадцать и совсем не было денег на электрогитару, я распотрошил старый радиоприемник и сделал из него звукосниматель. Правда, потом дед выпорол меня так, что я не мог сидеть, но это все ерунда, не так ли? Ну что, ты готов?
— Да, я готов.
— Вот и хорошо. Раз, два, раз-два-три. Ты хорошо знаешь эту песню, приятель.

Арлекино понял.

— Прежде чем винить меня в чем-то, посмотри на себя, — тут Эрик вопросительно кивнул головой, словно предлагая ему подпеть.
— Прежде чем винить меня в чем-то, посмотри на себя, — пропел Паша, и Эрик утвердительно кивнул ему в ответ — все правильно, так и надо было сделать.
— В моем глазу ты видел всякий сор, в своем не разглядел бревна.
— Прежде чем винить меня в чем-то, сделай лучше, чем я.
— Прежде чем винить меня в чем-то, сделай лучше, чем я, — подтвердил музыкант с улыбкой.
— И лишь тогда поймешь ты, сколь долог путь от слов к делам

(Павел, только вот сейчас не пой — будет проигрыш).

И человек из ниоткуда неожиданно смолк. Он не играл, а только смотрел на то, как ведет ритм его младший партнер. Через некоторое время он начал сам вести ритм, и когда Паша вопросительно посмотрел на него, тот утвердительно кивнул, тем самым разрешая соло. Словно подчиняясь негласному закону, Арлекино стал аккуратно, с опаской вписываться в «квадрат». Нельзя сказать, что он делал это хорошо — отвыкшие пальцы то и дело срывались со струн, и человек сочувственно качал головой. Но постепенно, шаг за шагом, опять-таки — подчиняясь тому самому закону — пальцы вставали на нужные позиции, освобождались, и неуверенность постепенно покидала его. Эрик широко улыбался Арлекино, но тот уже ничего не замечал: он весь словно превратился в сплошной слух и руки. Казалось, случись сейчас землетрясение или ураган — он все равно остался бы сидеть на кухне с гитарой в обнимку.

Сколько времени длилась эта импровизация, не знал никто. Только когда человек решил, что пора пить кофе, Паша посмотрел на свои пальцы и увидел, что те в крови.

— Ну что, малыш, тебе уже лучше?
— Гораздо лучше. По-моему, я мог бы продолжить начатое.
— Ну вот и отлично. Это самое главное. Но на твоем месте я бы побольше занимался.
— Не знаю, наверное, это не для меня.
— Ты о блюзе или занятиях?
— Брось, ты знаешь, о чем я, раз читаешь мысли. Мне посчастливилось собрать группу, выйти на сцену, найти нужных людей … но послушай, мне практически нечего играть. Если я буду гонять туда-сюда блюз, я буду еще одним из тех, кто подражает тебе — или Би Би Кингу, или Чаку Берри. И единственное, что я делал — пел чужое.
— Ну что ж, твоя мысль мне понятна. В первую очередь я хочу, чтобы ты понял — невозможно создать что-то свое, если не пропел чужого. Больше слушай, больше импровизируй — и тогда все получится. Между прочим, слишком многие мои песни родились еще до меня. А блюз … он появился там, где появился я.
— Проблема в том, что я — здесь …
— Это не проблема. В моих местах — блюз, в твоих — фолк.
— Народные песни, — поправил Паша. — Которые почти что забыты.
— Значит, тебе тоже придется путешествовать. Ты готов?
— Не знаю …
— Так узнай.

Словно что-то ударило его по ушам. От неожиданности Паша подскочил — так всегда бывает спросонья. Он обнаружил себя сидящим на диване, а причиной звукового удара была сильно фонящая «примочка». «Наверное, шипение телевизора слегка раскачало струны, а те по нарастающей — все остальное». Он прекратил визг, щелкнув выключателем. Никакого Эрика здесь не было, да и не могло быть — скорее всего, просто приснилось. Но когда он посмотрел на пальцы левой руки, из груди вырвался неопределенный возглас. Указательный, средний и безымянный были ободраны чуть ли не до мяса. Пространства между пальцами покрылись пузырями, а на подушечке мизинца красовался свежий порез. «Не заметил, как заснул. Не заметил, как пропустил руку через мясорубку. У кого-то шарики заходят за ролики».

Зазвонили телефоны — все сразу. Паша четко помнил, что отключил их сегодня, а они звонили. Он ошарашено стоял посреди комнаты, пытаясь понять — надо взять трубку, или не надо. Потом все-таки предоставил решение автоответчику.

— … Алло. Здравствуйсте. Вы только что позвонили на квартиру Долгановых. К сожалению, сейчас никого нет дома. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение после короткого гудка …

— Арлекино, черт возьми, это я, Печерников. Возьми трубку. Возьми ее, я знаю, что ты дома, я же не глухой, в конце-то концов. Нельзя вечно прятаться дома, слушая Клэптона.
— Ну да. А исчезать на четыре месяца и в течение этого времени не давать о себе знать — можно?! — рассердился Паша. — Тоже мне, продюсер называется. «Я буду вашим штурманом в этом говеном мире звезд» — так, кажется, ты говорил?
— Паш, Паш, не гони волну. Ты не знаешь всего. Я же не просто так пропал, а совсем. Слушай, ну что тебе стоит просто пустить меня к себе и просто поговорить?

Арлекино поступил сообразно совету Печерникова. Он стоял прямо за дверью, все тот же самый дядя Слава. Только немного другой. А может быть, он уже начал забывать, как выглядит «продюсер». Пусть его джинса местами была латаной или даже драной, но Вячеслав Владимирович всегда был опрятен. Его стиль всегда назывался «скромно, но со вкусом». Сейчас Паша не узнавал своего старшего товарища. Во-первых, он выглядел каким-то помятым: казалось, он не снимал куртку и штаны несколько дней подряд. Запах … не то чтобы вонь, но и приятным его назвать было никак нельзя. Сколько дней было его щетине, доподлинно неизвестно — наверняка очень много. Волосы он предусмотрительно убрал в пучок, так что оценить их немытость Паше так и не удалось. А завершали картину совершенно красные глаза, «KORG» в правой руке и мобильный телефон в левой.

— И долго ты стоял под дверью? — наконец спросил Паша.
— Долго. Неслабо ты размялся, — Печерников кивнул на его руку. — Может, все-таки пустишь меня — посидим, кофейку попьем, потолкуем кое о чем. Кстати, как там поживает серебряный «Ibanez»? Просто Кит интересовался — дорогая вещь, как ни крути.
— Да хоть сейчас забирай. Инструмент, может быть, дорогой и качественный, да не по мне эта машинка. Чистенькая, ладненькая, гладенькая — но души в ней нет.
— Ладно, философ. Ой, с тобой чего?

Паша уставился на кухонный стол, будто кролик на удава. Две чашки кофе — и не просто кофе, а дымящегося, свежеприготовленного — дожидались его.

— Ну ты чего, кофе первый раз увидел? — как сквозь туман, прозвучал вопрос.
— Да нет, ничего, все в порядке. Садись, рассказывай. Черт, у меня на почве Клэптона совсем чердак поехал.
— Ладно, парень, твой чердак я оставляю вправлять тебе самому. Собственно, рассказывать-то особо нечего. После того случая в найтклабе я, как ты сам понимаешь, оказался без работы. Кит отчитал меня, как первоклассника, что в теории верно, а на практике очень обидно. Ребята разбрелись кто куда. Да я и не пытался их собрать, честно говоря: кто остался, тот и остался.
— И кто же … остался?
— Ну, диджеев в расчет не берем — у них свои дела, они по-прежнему устраивают дискотеки. Остался Коля — он приходит в ДК днем, в свободные дни, и репетирует один. И остался Вовка-электронщик. То есть, не то чтобы остался — согласился помогать в случае, если ты захочешь продолжить. Он, кстати, с тобой очень хочет поговорить — о чем, пока говорить не буду … да, и насчет того, что же было дальше. А дальше — почти как всегда. Мои клавиши, мой поношенный репертуар — кафе, забегаловки, изредка — рестораны. Очень плохие рестораны, то есть, которые тоже суть забегаловки.
— А как же Леха, как же Рудольф?! Неужели они?!…
— А что Леха, а что Рудя? Им что, делать нечего, что ли? Лехе учиться в институте надо, Рудольфу тоже — он же у нас в музыкальном училище по классу бас-гитары. Не забыл, надеюсь? Поэтому им не до наших далеко идущих планов. Ты и сам во многом виноват: в то время, пока ребята чего-то хотели и к чему-то стремились, ты сидел тут и умывался соплями. А мне работать надо, у меня семья. Прихожу утром, ухожу вечером, устаю как собака — вот такая теперь у меня песня. Как девочка по вызову: сегодня свадьба, завтра — выпускные озвучивать, а послезавтра — черт его знает, может, и забудут меня совсем.
— Прости меня, пожалуйста, — Арлекино отхлебнул кофе. — Получается, что я все испортил?
— Спору нет, руку ты к этому приложил. Но винить себя ни в чем не надо, послушай. Так сложилось, понимаешь? Помнишь тот новый год в Марьино — как классно все тогда было?
— Ты еще тогда сказал — типа, это такая маленькая удача … или победа?
— Да, нечто вроде. То, что произошло в «Трех китах» — просто одна маленькая, хреновенькая неудача. Понял? Жизнь — штука полосатая. И что, какая-то одна-единственная неудача должна губить вполне сложившийся коллектив? А? Ну ты сам подумай. Грош цена коллективу, где при случае чего все разбегаются.
— Наверное, ты прав …
— Слушай, это принципиальный вопрос, приятель. Тут без «наверное», тут конкретика нужна, — Печерников полез в карман за сигаретами. — Сейчас постараюсь тебе объяснить. Понимаешь, когда я только начал заниматься с вами, то сразу понял: вы ребятки что надо. Ты знаешь, сколько надо смекалки и сил, чтобы организовать команду? А она уже была. У тебя. Такие молодые — и уже управляете толпой, даже денежку чуть снимаете. Я уж было совсем отчаялся найти кого-то, думал, так и сгнию в этих чертовых кафухах под три блатных аккорда. А тут — ты, и Рудя, и Вовка — и такие молодцы! Во мне словно кто-то по новой моторчик запустил, тот самый, который тарахтел во мне лет двадцать назад — когда я был таким же, как и ты — молодым, задорным и без гроша в кармане.

Вячеслав Владимирович неожиданно смолк. Он глядел прямо перед собой — может быть, он что-то вспоминал, или формировал свои отчаянные мысли в слова. Черные глаза блестели, и казалось, что из них скоро потекут слезы. Но они не текли.

— Да-а-а-а … — только и выдохнул Паша. — Дядь Слав … ты … это … я … рассказывал тебе о том, как мне досталась моя первая электрогитара? «Musima Record». А ведь я никогда не рассказывал тебе об этом. Я ее нашел, понимаешь — только я сомневаюсь, что это я ее нашел — скорее всего, это она меня встретила. Она была сломана, а я ее починил … а еще мне как раз сегодня приснился Эрик Клэптон, хотя, может быть, это был и не он вовсе, и знаешь, что он мне сказал? Он сказал, что все нормально, что все у меня получится, только надо стараться. А еще я отключил все телефоны дома, специально отключил, чтобы не доставал никто — я помню точно, я ведь не псих — а ты все-таки дозвонился, и кофе я не ставил — точнее, ставил, но во сне — а на кухне на столе стояли две чашки — для меня и для Эрика, и все сходится, и меня не остановить.
— Знаешь … а у меня сегодня день рождения, — неожиданно выдал Печерников. — Что-то многовато совпадений для одного дня, тебе не кажется?
— Что-то мне подсказывает, что я больше не могу сидеть в четырех стенах.

— 13 —

***

[Суббота, первое мая. Кузьминский парк культуры и отдыха. 18:00]

Непривычно свежий воздух путал мысли, краски были слишком яркими, а звуки — слишком резкими. Рядом шагал Печерников и что-то тихонько насвистывал. Арлекино пытался угадать, о чем же таком с ним решил поговорить Вовка, если даже Печерников не хочет в двух-трех словах объяснить ему суть разговора. Бесспорно, он ее знал. Пока план был таким: они часок-другой погуляют по парку, опрокинут по пиву в честь Славиного сорокатрехлетия, а затем поедут в центр — отдавать Киту гитару.

— Интересно, как там Волкодав поживает?
— У него все пучком, — заявил дядя Слава. — К моему большому сожалению. Кстати, можешь объяснить мне, что тогда произошло?
— А чего объяснять? Я думал, тебе обо всем рассказали.
— Да нет, ты не понял. Из первых уст, так сказать …
— Все очень просто. Значит, так. Жил-был на белом свете Вася Волков. Петь и играть он, естественно, не умел. А может и умел, но стеснялся. А еще — был он крутой дядя и любил выпить.
— Ну, это мы уже знаем.
— Слушай дальше. А еще жил на свете гарный хлопец Паша. И пел, и играл — все при нем. И тоже был крутой мэн. И когда Паша выступал, то после выступлений Вася просил «special» для него спеть блатную песенку — при этом он любил трясти пачкой денег, своим непотребным девкам на потеху. Усек?
— Так, яснее.
— Ну, а еще была Ольга ненаглядная, и была она стриптизеркой. Ну, тот и решил, что ему все можно. А вот Паша ему сказал, что ни фига, не все можно. Вот и все. Набили Пашеньке морду, тут и сказочке конец. А кто впрягся — молодец. Отдельное спасибо Темику, что не оставил этого просто так и воздал злодею по заслугам.

Вячеслав Владимирович кивком предложил Паше сесть на ближайшую лавочку. Он молчал, время от времени прихлебывая пива из бутылки и покачивая головой.

— Ну ты чего, дядь Слав?
— Дурачок ты наивный, — только и ответил он. — Маленький глупый романтик с гиперболизированным чувством справедливости.
— Да ты объясни, в чем дело-то хоть?
— Только обещай проглотить это молча, с достоинством — договорились?
— Ну ладно.
— Знаешь, какой конец у твоей сказочки? Твоя ненаглядная Ольга, за которую тебе так больно настучали в репу, на следующий же день уехала с Васей Волкодавом на сверкающей карете «BMW» в тридевятое королевство. Ей-богу, если бы я не был таким отчаянным скептиком, то промолчал бы. Но ты ведь живешь в мире, где сплошные хэппи-энды и справедливость торжествует …

Паша молчал, старательно изучая этикетку на пивной бутылке. Печерников старательно изучал молчащего Пашу и криво ухмылялся — то ли сочувствовал, то ли глумился.

— Ладно, старик, ну бывает, ну что поделаешь? Зря я тебе это сказал, наверное …
— Кстати, дядь Слав, а у тебя мобила откуда? Вроде бы такой запущенный, а с мобильником.
— А, это? Да так, один товарищ подарил по пьяни. Я ему «Мурку» ровно четырнадцать раз сыграл. Представляешь, такая картина: свадьба, жених и невеста отправляются в свадебное «путешествие» на своих черных … этих … иномарках. Гости уже потихонечку расходятся, и остается один мужик — заливает в себя водку и хоть бы что. А я тоже собирался было сваливать, а он мне — мол, стой, музыкант, врешь, спой-ка мне песенку. А знаешь, такая амбалина четыре на четыре — в общем, возражать как-то не захотелось, тем более что рабочий день еще как бы не закончился. В общем-то добродушный дядя оказался на самом деле. И говорит, шутит вроде — давай-ка мне «Мурку» сбацай. Ну, я ему и сбацал. А он еще просит «Мурку». И так целых четырнадцать раз. После этого он совсем подобрел и сказал — извини, мол, братан, что столько раз тебя одно и то же петь заставлял, просто песня хорошая, наша любимая, дворовая, «пацановская». И, видать, в силу солидарности со мной вручил мне мобильник. Прям, говорит, не возьмешь — обижусь. Ну а я что, я ничего … не нарываться же на рожон, тем более что удобно. Стой, а для чего это тебе, Паш?…
— А с кем у тебя контракт — с «Билайном» или «МТС»? — продожал Паша. — Тариф какой — молодежный, для деловых людей или просто так? А то знаешь, как говорят обычно: хочешь насолить другу — подари ему мобильник и заставь самому за него платить … одна морока, а не связь, в общем.
— Не, тариф у меня обычный, общечеловеческий, а компанию не помню. Знаешь, если эта хреновина работать не будет — выкину куда-нибудь подальше, чтоб глаза не мозолила. А могу прямо сейчас ее в пруд закинуть. Усек?
— Усек. Слушай, а сейчас правда не слабо? — настала очередь Арлекино ухмыляться. Печерников вытащил мобильник, повертел его в руках, а затем посмотрел на Пашу.
— Слушай, я действительно с ним не смотрюсь?
— Более того, такое впечатление, что ты его упер.
— Ну тогда смотри …

Мобила описала дугу в воздухе и плюхнулась в пруд. По воде пошли круги, а молодые люди, случайно проходившие мимо и все это безобразие видевшие, стали думать: догонять аппарат или не стоит.

— Ну вот, мои четырнадцать «Мурок» отправились в плавание.
— У тебя в запасе есть много хороших песен. И они стоят гораздо больше, чем эта игрушка. Разве не так?
— Очко в твою пользу, — на этот раз улыбка получилась искренней. — Продолжаем игру?
— Идет.

Печерников молча, кивком головы предложил Паше прогуляться. Настроение начинало постепенно подниматься, свежий воздух и выпитое пиво способствовали этому. Арлекино думал о том, что Вячеслав Владимирович никогда не говорил с ним серьезно — по крайней мере, если дело не касалось репетиций. Все, что лежало за пределами «Идеи Fix», было его проблемами, посвящать в которые он никого не хотел. Может быть иногда, вскользь он упоминал о них. Сегодня с самого утра с Пашей происходили странные вещи, и Вячеслав Владимирович тоже каким-то образом относился к ним. До какой же степени нужно быть не от мира сего, чтобы даже на свой собственный день рождения заходить к нему — к парню, который, в общем-то, никем ему и не приходился. А может быть, в этом был какой-то расчет? Арлекино видел только два пути: или Печерников настолько одинок, что он, ритм-соло-вокалист, оказался наиболее близок ему, или же «продюсеру» настолько безразлична собственная дата, что он не придумал ничего лучше, как просто завалиться к Паше и пытаться восстановить группу — просто потому, что так надо. Ему хотелось верить, и в то же время он не доверял этому человеку. «Доверяй, но проверяй».

Неожиданно ход его мыслей прервал шум, доносившийся, казалось, отовсюду. Музыкальный шум. Правильно, первого мая во всех парках города Москвы происходило нечто увеселительное. Природа выбрала не слишком удачный день для праздника — накрапывал мелкий неприятный дождик, а небо, которому в мае полагается быть голубым, было серовато-блеклым. Они целенаправленно шли на шум — по крайней мере, Печерников сразу же ускорил шаг и слегка поменял направление. Очень скоро Паша стал ощущать легкое подрагивание земли под ногами и различать отдельные выкрики ведущего, а затем его глазам предстало зрелище, заставившее его сердце работать чуть быстрее. В общем-то, ничего особенного он не увидел: деревянный помост, претендующий называться сценой, кое-какая аппаратура, микрофонная стойка и немолодой «конферансье», отчаянно пытавшийся расшевелить серую толпу в этот серый день. Плоские шутки, пошлые анекдоты — в ход шло абсолютно все — заставляли народ смеяться. Ненадолго. Время от времени к микрофону вставали «артисты» и делали вид, что поют — в этом случае некоторые наиболее пьяные товарищи делали слабые попытки танцевать, но это, как вы понимаете, были только попытки. А вся территория вокруг сцены была заставлена ларьками с едой, спиртным и газировкой. Люди ели, пили, мусорили и обращали свои скучающие взоры к сцене. Никто не уходил — скорее всего потому, что ожидалось что-нибудь необычное, что дало бы почувствовать этим людям: да, сегодня первое мая, праздник, а не обычный серый день, коих и так хватало.

— Ну, и что же мы видим? — полусерьезно, полушутя обратился к Паше Печерников.
— Непорядок, — ответил он, — аппаратура есть, люди есть, а праздника нет.
— Доложи-ка мне обстановку.
— Конферансье — идиот, артисты работают под фанеру, народ скучает.
— Ваши соображения, рядовой Долганов.
— Ситуацию может изменить только хорошая музыка, или, на худой конец, просто живая музыка.
— Ваши действия, рядовой Долганов.
— Итак, что мы имеем? Неплохие клавиши, очень тяжелые к тому же. Гитару. Пару музыкантов, не самых лучших — но на порядок повыше этих «артистов». Наша конечная цель — сцена, до которой надо добраться. А для этого нужен подходящий момент. Наверняка ведущий потехи ради попросит кого-нибудь спеть — это входит в стандартный набор прибауток.
— Значит, ты предлагаешь торчать здесь под дождем и ждать момента, которого может и не быть? — удивленно спросил Печерников.
— Ну да.
— Думаешь, то, что когда-то прокатило на пэтэушной дискотеке, сработает и здесь?
— Думаю, что все может быть. Надо держаться ближе к сцене.

С Печерникова градом катил пот — все-таки «KORG» есть «KORG». Через десять минут продирания сквозь толпу они наконец оказались прямо перед сценой. Как в старые добрые времена, закладывало уши — с той лишь разницей, что сейчас они находились не на сцене, а под ней. Как и предполагалось, из аппаратуры на сцене были только воспроизводящие, усилители и сводящие. «Живыми» здесь были только голоса (и то лишь на первый взгляд).

— Да, кстати, Паша. Если вдруг что-то получится, никакого художества. Сначала что-нибудь народное, причем такое, подо что можно плясать. А затем, когда увидишь, что они твои — делай что хочешь.

…»Конферансье» время от времени поглядывал на двух подозрительных типов у сцены, а когда его взгляд встречался со взглядом Паши или Печерникова, то в ответ летели Самые Широкие Американские Улыбки. Олег Александрович (вообще просто Олег) вел вечера в парках очень долгое время — лет десять. Впрочем, вечерами дела не ограничивались — в ход шли свадьбы, юбилеи, чьи-то праздники. И везде, особенно в последнее время — он натыкался на такое «серое» настроение. Может быть, люди разучились отдыхать, а может быть, праздников было слишком много, поэтому каждый воспринимался абсолютно одинаково. А ведь было время, когда он учился в Щукинском, и впереди маячила мечта. И что получилось? Стареющий, усталый, отпускающий «шутки», разбивающийся в лепешку перед толпой — лишь бы убить этот день и получить свой «гонорар» …

… Печерников смотрел на ведущего и улыбался ему. Он смотрел на эти подкрашеные волосы и узнавал себя — просто тому удалось пристроиться на халтурку в парке. Не надо быть телепатом, чтобы прочитать его мысли: да, сегодня он в парке, завтра, может быть, еще где-нибудь. А что будет через месяц? А через год? Через два? И если Арлекино смотрел на все происходящее как бы свысока, даже презрительно — то Вячеслав Владимирович хорошо понимал ведущего и его проблемы. «Черт, ведь наверняка женатый», — пронеслось в голове. А что такое — быть женатым и заниматься тем, чем в принципе надо заниматься лет до тридцати — он знал прекрасно …

— А теперь мы представляем вашему вниманию совершенно нового и абсолютно талантливого исполнителя, лауреата Московского конкурса молодых эстрадных исполнителей Стаса Бойко и его боевых подруг! — прокричал «конферансье». — Встречайте!

В ответ раздался одобрительный рев. На сцену развязной походкой вышел «абсолютно талантливый» и смазливый молодой человек, затянутый в кожаные портки и белую шелковую рубаху. О том, что это все-таки был парень, говорили только широкие плечи и бородка от Джорджи Майкла. Арлекино прыснул со смеху: Стас Бойко с самым великосветстким видом отпускал воздушные поцелуи толпе, которая совершенно не понимала, что это такое.

— ЗДРАА-ССТВЙТЕ, МАИ РАДНЫЕ! — выдал Стас.

Больше он ничего не выдавал: на граждан обрушился шквал децибел и килогерц. Возле сцены это вообще воспринималось с трудом. Краткий Пашин диагноз был таким: сильно выраженная попса с замахом на «Ноги врозь», с элементами имиджа Архипа Кирки. В слова он тоже особенно вслушивался, но до него четко долетали рифмы «кровь-любовь», «ушла-ждала», «кинул-покинул» и что-то еще. При всем при этом парень успевал подтанцовывать, виляя всем, что вилялось. Боевые подруги тоже не отставали, и дружно подвиливали ему вслед. Сначала Арлекино наивно полагал, что фанера идет только на инструменталку, однако неудачно раскрытый рот и слишком усердные па с закрытым ртом во время очередного припева вызвали еще один презрительный смешок. Пашин смешок. Впрочем, остальных это мало волновало: ритм был, красивый мальчик привлекал женскую часть, красивые девочки — мужскую. Постепенно толпа раскачивалась, но как-то неуверенно, словно размышляя, стоит плясать, или дождаться более удачного момента. Может быть, площадка и прокачалась бы, но организаторы немного переборщили с программой: на «музыку» отвели слишком мало времени, а на плоские шутки — слишком много. И все оставалось по-прежнему: серый день, чего-то ждущая серая толпа да горстка артистов. Когда Стас Бойко закончил «петь» свой гениальный хит, на некоторое время образовалась «дырка» (так диджеи называли время, когда одна композиция кончалась, а вторая впопыхах добывалась из недр кассетных стоек). Печерников снова заговорил.

— Ну что, еще не прошло желание поймать ветра в поле?
— Наоборот, оно только усиливается, — отозвался Паша. — Должен же кто-то их расшевелить?
— Ты немного не понял. Тут тебе не дискотека. Они же все разного возраста — даже старики пришли. И ты думаешь, что как только ты выйдешь на сцену, они тут же заведутся?
— Нет, конечно. С полпинка только молодежь заводится, им нужно что-нибудь особенное.
— А что-нибудь особенное — это что?
— Слушай, тебе виднее. Ты же варишься в этом много лет, а я только новичок.
— Вон тот тип на сцене тоже «варится в этом» много лет, и что ты видишь? Смысл-то какой? Я думаю так: либо ты рождаешься с этой жилкой внутри, либо нет.
— А как же музыкальное образование? А как же это … актерское мастерство? Как я понял, на сцену выходить неподготовленным нельзя.
— Можно быть хорошим исполнителем, великолепно владеть инструментом — если слух есть. Можно научиться вести себя на сцене и вызубрить кучу плоских шуток. Можно. Но если внутри ты пуст — выступления не будут приносить тебе радости. Наоборот. Ты будешь бояться зрителя. Ты будешь его ненавидеть, потому что ты его боишься, потому что ты должен выходить к нему — ибо ничего другого ты делать не умеешь. Как тебе формулировочка?
— Загнул, — Арлекино сделал вид, что внимательно наблюдает за сценой. — Слушай, а можно тебя спросить об одной вещи?
— Валяй, — Печерников тоже как будто бы уставился на сцену.
— Во мне есть та самая жилка?

Тут Вячеслав Владимирович оторвал глаза от сцены и в упор посмотрел на Арлекино. Он как будто читал его мысли, он даже что-то произнес — но Паша не расслышал из-за нового объявления конферансье.

— …самые эстрадные цыгане и самые цыганские эстрадники! Встречайте — Катерина Маслюк и «НЕБЕСНЫЙ ТАБОР»!!!!

На сцену горстью высыпал разноцветный народ — со свистом, улюлюканьем и улыбками. «Нет, все-таки еще не перевелись на свете веселые люди», — подумал Паша. Их настроение моментально передалось всем, кто здесь собрался — и молодым, и старикам. И средоточием этого веселья была довольно пожилая, но все еще молодая, тетка — чернобровая, голосистая, задорная …

— … как и двадцать лет назад! — расслышал Паша.
— Дорогие вы мои, родные, здравствуйте! — звенел голос. Да, это было сказано искренне, это вам не слащаво-тягучие приветствия боевых подруг. — С праздником вас, с праздником … а шо это вы такие все грустные? — казалось, у нее каждое слово имело именно тот смысл, который закладывался в это слово изначально. — Погода плохая? Та шо вы говорите? Дак это мы сейчас исправим.
— Слушай, она что, из Одессы?
— Да, она там родилась и выросла. Затем приехала к нам, в Москву, и стала тем, что ты сейчас видишь перед собой. Вот у кого действительно есть та самая жилка внутри — так это у нее.
— Дядь Слав, а у меня? …

Но тут динамики выплеснули очередную порцию звука, и опять Вячеслав Владимирович что-то сказал — Паша снова не расслышал. На этот раз Печерников улыбался. А «Небесный табор» грянул какую-то веселую народно-цыганскую песню, и Паше вдруг стало все равно, что скажет его старший товарищ. Он смотрел на сцену и восхищался. Арлекино сотни раз видел по телевизору фестивали народной песни, но это никогда не радовало его — наоборот, только раздражало. Почти то же самое происходило с джазом и классикой — особенно если оркестры состояли из духовых инструментов. Но с течением времени он все-таки понял, что есть музыка, которую «по ящику» слушать абсолютно бесполезно: нужно либо быть на концертах, либо прослушивать ее на очень качественной аппаратуре. Сейчас он смотрел на народников и просто ловил кайф — в который раз убеждясь в том, что живая музыка воспринимается гораздо лучше, чем запись. Если бы не дорогая (и к тому же не его) гитара за спиной — он пустился бы в пляс вместе с «Табором» и серой толпой, которая постепенно превращалась в слушателя.

А «Небесный табор» действовал очень грамотно. Паша в этом убеждался с каждой их песней: они то подогревали (и каждый раз все сильнее), то наоборот, охлаждали зрительский пыл (с каждым разом все слабее). Там было всего восемь человек, причем только четверо из них играли на инструментах. А инструменты были самые простые: семиструнная гитара, тамбурин, кастаньеты и настоящий акустический бас. Остальные изредка подпевали, одновременно выполняя роль массовки: танцевали, пестрели, свистели и разбрасывали монеты. В какие-то моменты они даже ухитрялись «а дай тебе пагадаю дарагой пазалати ручку».

И хотя совсем никто не понимал, о чем они там пели, все дружно подхватывали их «ай-нэ-нэ». У Арлекино чесались руки: его так и подмывало открыть чехол, подключиться к ближайшему каналу и играть вместе с ними. Тем более, что мелодии были несложные — вероятность ошибки сводилась к нулю.

Всеобщее веселье нарастало, и длилось это нарастание минут десять. Всплеск был просчитан просто мастерски, и Арлекино удивлялся, что же этот ансамбль делает здесь, в обычном парке культуры и отдыха на окраине города. Обычно артисты такого класса должны крутиться в ресторанах, казино, некоторых весьма солидных музыкальных клубах — например, таких, как «Небраска» или «Колорадо». Он видел и ощущал вокруг себя веселых людей, которые, невзирая на плохую погоду, работу, выпускные экзамены и просто аховое положение с пенсией, нашли в себе силы радоваться.

Повисла музыкальная пауза. Гитарист продолжал терзать свою семиструнку, кастаньеты и тамбурин вторили ему, а женщина как-то удивленно — я бы сказал, даже хищно — уставилась на зрителей.

— Неужели никто не хочет мне подпеть?! Ай-нэ-нэ, граждане?

По разношерстной толпе пошел шум. Люди то ли стеснялись, то ли не воспринимали артистов.

— Ай-нэ-нэ, граждане? — повторила она.
— АЙ-НЭНЭ, КАТЕНЬКА!!!! — взорвался голос рядом с Пашей. Он удивленно обернулся и обнаружил, что это Печерников так дико орет. «Никогда бы не подумал, что …»— АЙ-НЭНЭ, КАТЕНЬКА!!!! — Паше показалось, что начинает закладывать уши.
— Я, Я, Я ХОЧУ ПОПЕТЬ И ПОДЫГРАТЬ!!! — рявкнул Арлекино. — У МЕНЯ ГИТАРА ЕСТЬ, НА НЕЙ СТРУНОК ЦЕЛЫХ ШЕСТЬ!!! Я-УУУ!!!!

Она удивленно покосилась на них, и кажется, узнала Печерникова — потому что обрадовалась. Недолго думая, Арлекино пробился еще ближе к сцене, протянул гитару и забрался на помост. Пока не передумали. Затем с совершенно невозмутимым видом помог Печерникову поднять на сцену его тяжеленный «KORG», и пока они с Катериной обнимались, разведал обстановку с микшерским пультом. Народ удивленно пялился на двух типов в драных джинсах, но их это нисколько не интересовало: Печерников встретил старинную подругу и пел вместе с ней, а Арлекино возился с проводами. Сердце пульсировало в висках, руки потели и дрожали, все его существо предвкушало ШОУ. К сцене ломились желающие, но был уже поздняк …

Он знал, что готов …

… звукооператором был какой-то молодой парень. При виде расчехленной гитары он ухмыльнулся. «Наверное, ты уже успел стольких гитаристов подключить, что уже заранее разочарован во мне, приятель», — пронеслось в голове.

— Слушай, помоги, пожалуйста, — Паша машинально пожал ему руку. — Я не Стас Бойко, и боевых подруг у меня нет.
— А что играешь?
— В парках — импровизирую по ситуации.
— А по жизни?
— Трудно сказать. Но скорее рок, чем попс.
— Ладно, расчехляй пока крагу, а я уж с ибанезом как-нибудь без тебя подключусь.
— Слушай, друг, как тебя зовут-то?
— Дима.
— Дима, спасибо тебе огромное. Меня зовут … Арлекино.

Дима безразлично пожал плечами, тихонько покрутил пальцем у виска и занялся делом …

… в то же время Вячеслав Владимирович и Катюша отвлекали публику, и бедный конферансье совсем ушел на задний план. Он сидел на стуле и безразлично курил, уставившись в одну точку. В конечном итоге, ему было уже все равно, чем это все кончится — в свое время «Небесный табор» мог сделать погоду даже на кладбище. Шутка …

… его хриплый, грудной голос сплетался каким-то немыслимым узором с голосом цыганки — оба человека на сцене были слишком поглощены друг другом, чтобы заметить кипение. Ну, может быть, совсем немного, уголком глаза. Однако обоим пришлось развернуться в Пашину сторону, потому что динамики успели пару раз взвизгнуть.

— Упс, — пробормотал Паша, а Дима переключился на наушники, торжественно водрузив последние на Пашину голову. Руки автоматом поворачивали колки в нужном направлении, а клавиши красноречиво говорили Печерникову о том, что уже пора. По толпе опять пробежал шепот, потому что все манипуляции с проводами и аппаратурой происходили за спинами артистов, а теперь неожиданно открылись. Минутная заминка длиной в целую вечность — и клавишник занял свое место.

— Ай-нэ-нэ, граждане …

К Киту они так и не доехали.

***
— Слушай, а что ты мне тогда сказал?
— Не понял. По поводу?
— Ну, я тебя спросил, есть ли у меня та самая «жилка», которая либо есть, либо нет.
— А-а-а … — Печерников расхохотался. — А хрен его знает. Именно это я и сказал.

Они шли по пустынной улице — усталые и довольные. Неприятный дождь уже кончился, но в воздухе висела водяная пыль. Стоял одуряющий запах листвы сумасшедших растений, перемешанный с желтыми огнями ночного города. Часов у них не было, но предположительно времени было около половины первого.

— А как ты думаешь, он сильно удивиться, если мы к нему сейчас зайдем?
— Если бы я не выкинул мобилу в пруд, но наверняка не удивился бы. К тому же, не оставлять же нас, таких хороших, в самом противоположном конце города, особенно тогда, когда уже не ходят автобусы?
— Да еще и с дорогой аппаратурой за плечами, — прыснул Арлекино.
— Да еще и с дорогой аппаратурой. Того гляди, ограбят.
— Да, кстати, с днем рождения тебя, старик.
— Вовремя вспоминил, однако, — его смех снова отразился от бетонных плит. — Но все равно спасибо. Ты знаешь, вот эта разминочка в парке — самое оно, то что мне надо было. Ты видел ихнего звукооператора?
— Димку-то? А чего, парень, по-моему, вполне нормальный.
— Да не в этом суть. Ты видел его глаза в самом начале, когда мы стали импровизировать нечто в теме Марти Лютера? Ну, еще такое попсовенькое начало получилось, я еще …
— Все, все — помню. Но я на его лицо как-то внимания не обратил — все больше на гитарку посматривал.
— Ладно, это неважно. В общем, у него было такое лицо, как будто мы его ограбили. Или чем-то очень сильно обидели. А потом ты — в самом конце, правда — в этой же теме начал творить нечто с овердрайвером. И самое главное, ритм шел все тот же, попсовый, и мелодика та же, и народ кипишился. А соло было, мягко говоря, немного тяжеловатое для таких мест. И хоть бы кто … и ты знаешь, у него лицо изменилось в лучшую сторону, — он выкинул измятую пачку в сторону. — Ну вот и сигареты кончились.

Они еще некоторое время петляли в незнакомом районе, но в конце концов нашли нужную улицу и нужный дом. Шли молча, и каждый думал о своем. Печерников наслаждался этим днем и этой ночью, Арлекино же думал о Печерникове. Несмотря на его «преклонный» возраст, он порой казался наивным — как будто ему не сорок два, а семнадцать. Может быть, талантливый человек имеет право быть наивным?

***

— Ребят, вы с какой луны свалились? — полусонный, полусердитый Вовка стоял на пороге в одних «семейных» трусах.
— Новолампие, приятель, — откликнулся Арлекино. — Извини, что разбудили, просто ситуация такая … ммм … безвыходная.
— Ваше счастье, что мои родаки со зверюгой на даче. Ладно, заходите, чего уж там … собаки, я такой сон видел … когда обувку сымете, прошу вон туда, — тут он удалился в ванную. В самом деле, не встречать же гостей в одних «семейниках».

В комнате Вовки царил страшный бардак. Пахло чем-то горелым, взгляд постоянно натыкался на разоренные или полусобранные магнитофоны, усилители, динамики. Горела маленькая настольная лампа, в ее свете он увидел множество фотографий на стене. При ближайшем рассмотрении это были фотографии с вечеринок в ПТУ, в ДК и «Трех китах». Они были немного странными — не такими, как обычные. Все карточки были сделаны под необычными углами, как бы исподтишка. Если бы Паша не увидел эти фотографии сейчас, он вообще не знал бы о том, что такие существуют.

— Ну и как? — поинтересовался одетый Вовка.
— Когда же ты успел все это сделать? Смотри, дядь Слав, тут каждый из нас на своем рабочем месте, в своем естестве. Никто и не знал …
— Паш, а ты когда-нибудь слышал о ломографии?
— О чем о чем? — глаза его расширились.
— Ломография. Направление такое есть в фотографии.
— От слова «лом»?!
— Нет, от слова «Ломо». Если ты помнишь, в свое время были такие маленькие симпатичные фотоаппаратики, которые так назывались. Вот у меня такой тоже есть. Я этим делом увлекаюсь давно — почти так же давно, как и всем этим, — тут Вовка обвел глазами кучи и кучки развороченной аппаратуры. — Ты уж извини, что не сказал, но я вас потихонечку фотографировал. Вот это художество — часть моего архива. Думал, очень кстати будет, когда про нас всякие передачи будут делать, интервью брать … да и просто — для себя.

Слова как-то проплывали мимо Пашиных ушей. Он не отрывал глаз от фотографий. Вот он Колька за своей ударной установкой. Лицо сморщено, будто у куклы из «Маппет-шоу». Руки — словно большой полупрозрачный веер — сливаются в одно большое пятно. А вот он Рудя, вид снизу. Губы поджаты, видно, что ему очень больно — но все-таки он жмет свою партию до конца … интересно, неужели Вовка ухитрился во время выступления бросится к нему под ноги и зафиксировать именно это положение? Вот он Леха, удивленно уставился на гриф своей гитары. Темик, блаженно закатив глаза, слушает очередной новоиспеченный асид-транс, прижав наушники до упора. А вот он и Арлекино, в своем колпаке деда Мороза, спиной к Вовке. На спине висит гитара. Он что-то кричит в зал. Вовка очень точно подбирал моменты — на самом пике действия. Печерников, весьма недовольно оттопыривший ухо правой рукой. Казалось, он говорит: «Ну вот чего ты опять там бренчишь?» Фотография была невероятно живой, и Паша словно погрузился в нее, в то время, когда группа существовала.

— Але, это гараж? Дядя Слава на связи.
— Ох … до чего же ломовая у тебя графия, Вовик!
— А то. Мне один знакомый говорил, что мне фотографом надо быть. Ну, как видишь, им я не стал — так, время от времени балуюсь.
— Вов, мне тут дядя Слава сказал, что ты со мной поговорить о чем-то таком важном хотел. Уж я его спрашивал, спрашивал — молчит, как партизан.
— Ах, да, о важном … погоди немного.

Тут Вовка полез под кровать, выудив оттуда груду свернутых в трубку листов ватмана. Он очень долго искал нужный, и когда нашел, расстелил его на полу и кивком головы подозвал Пашу — посмотреть. Когда он глянул туда, то, разумеется, ничего не понял. Непонятные прямоугольники, непонятные кружочки, треугольники с плюсами и минусами внутри, какие-то совершенно невероятные нагромождения формул рядом …

— Это чего такое? — наконец спросил Паша.
— Это? Мое, можно сказать, детище.
— Ну не надо, Вов, не заливай — это НАШЕ с тобой детище, — обиженно отозвался Печерников.
— Ну ладно, наше так наше. И все равно … в общем, ребята, я никогда не был музыкантом. Мне, наверное, в детстве медведь наступил на ухо. А я, понимаешь, устроен таким образом — ежели чего не понимаю, пытаюсь разобраться. День, два, месяц — но я это обязательно разгрызу. И вот смотрел я, смотрел, как ты выступаешь, как народ баламутишь — и завидно стало. Белая зависть.
— Ну, а что дальше?…
— И решил я почитать немного о самой музыке. О ее, так сказать, теоретических основах — по-другому я просто не понимаю. Ты-то музыкант, ты ее чувствуешь, а я могу только слушать то, что нравится и пытаться хоть как-то ее объяснить. Почему, отчего, зачем.
— Ты, как всегда, полез в справочники?
— Полез. И знаешь, что я выудил оттуда? Вот ты, великий гитарист всех времен и народов, скажи мне — сколько в октаве должно быть звуков? В смысле — тонов?
— Вообще-то восемь — от первой до равносильной последней. А ноток всего семь.
— Чайник. Дилетант, — ухмыльнулся Вовка. — А еще вокалист. Марш во двор с такими познаниями.

Дядя Слава прыснул со смеху.

— Вов, в чем дело?
— А в том, что есть такое понятие — чистый строй. Тоже своего рода октава. Только звуков там восемьдесят пять. Это больше, чем в десять раз больше, о чем ты только что мне сказал. Не октава, а восемьдесят пятка, — тут он разразился хохотом. — Искалечили музыку до семи банальных интервалов. Изверги. А теперь представь себе нотный стан из восьмидесяти пяти линеечек! Долбануться можно!
— И ты …
— И я. Позвонил дяде Славе и сказал ему, что мне на ухо наступил медведь, и что без него я эту штуку не соберу.
— Точно, без меня ничего бы не вышло, — гордо добавил Печерников. — Сутками сидели и выверяли эти интервальчики — таки выверили.
— Ну вот, и стало мне грустно, что такую богатую палитру заковали в такие тесные рамки. Вот хоть убей — не сможешь ты ее на своей гитаре передать. Потому что и гитара твоя, и Славины клавиши, и бас — все сработаны под этот чертов семи интервальный стан.

Дальше продолжал Печерников:

— И подумали мы так: есть два пути. Путь первый — соорудить гитару с восьмьюдесятью пятью ладами. Или клавиши аналогичной конфигурации. Как ты сам понимаешь, я не Амати, а Вовка не Антонио Страдивари. Да и ты не Паганини, надо сказать.
— Да, и я решил сконструировать такую хитрую примочку. Электроника, брат, порой творит чудеса. И решили мы поэкспериментировать с батиной «ленинградкой». Там я насчитал девятнадцать ладов. Восемьдесят пять делим на девятнадцать — сколько будет?
— Э-э-э … а калькулятор есть?
— Правильно — почти что четыре с половиной. То есть, каждому ладу — по четыре с половиной тона. А каждому «современному тону» — по двенадцать настоящих. Ну, почти по двенадцать — там закавыка одна получается, большая периодическая дробь. Остаток. Ее мы на свой страх и риск откинули, так, приблизительно рассчитали, округлив до первого знака.
— И этот будущий Эйнштейн взял да и запряг меня все эти тона — настоящие и не очень — своими ушами различать. Поначалу у нас ни черта не получалось, тогда этот маньяк взял осциллограф, и померил каждый уровень. Гармонические сигналы качественно различаются по одному признаку — по частоте. Разбил каждый гитарный лад на сетку из … из скольких настоящих тонов? У меня от этой математики уже крыша едет … — Вячеслав Владимирович зевнул.
— Двенадцать. Сеточка из двенадцати звуков, каждому ладу. Вот двенадцатиструнку представляешь хорошо? Одной струне там сопоставлено как бы две. А здесь, при помощи этой примочки — каждая струна уже разложена на двенадцать разных составляющих. Вернее, каждый тон отдельно взятого лада. Я не буду вас загружать устройством своей схемы, ибо все равно ни черта не поймете. Однако когда я при нем взял батину гитару …
— Он прилепил на нее простейший звукосъем и взял пару аккордов … — ввернул Печерников.
— … с дядей Славой чуть сердечный приступ не случился. Пробирает до костей. Конечно, эта штука получилась не сразу, многое пришлось переделывать, потому что дикая несостыковка получалась, от этой несостыковки уши вяли.

Здесь Печерников пустился в пространные объяснения о темперированном и чистом строе. Из этого длинного монолога Паше стало ясно одно: когда к отдельно взятому звуку примешивается другой, отличающийся хотя бы на десятую долю темперированного тона — да еще и усиленный — получается адская мешанина звуков, от которой люди с музыкальным слухом просто плачут. Из-за фальши. Вячеслав Владимирович очень долго объяснял, почему именно в таких условиях переходить в другую тональность очень трудно, но Паша его так и не понял. Разговор длился и, казалось, был бесконечен. Он ведь прогуливал сольфеджио, когда учился в музыкальной школе.

— Ну вот, маэстро, так обстояли дела с самого начала. Я включал гитару в схему, и она мне совершенно честно выдавала фальшь на выходе — то есть из динамиков текла такая отрава …
— Это были самые ужасные звуки на свете, — подтвердил дядя Слава.
— А потом мне пришлось доводить схему до ума. Сделать так, чтобы все звучало так, как будто бы игра происходила в темперированном строе, а на деле — поместить все восемьдесят пять звуков в обычную октаву.
— Тебе удалось?
— Представь себе.
— Как, как это выглядит?! — у Арлекино загорелись глаза.
— Как?… Ну, как груда железного хлама. Сам понимаешь, аппарат экспериментальный, за дизайном не гнались.
— Да нет, ты не понял. Как это слушается?

Вовка кровожадно ухмыльнулся и сказал:

— Ну что ж, друг, сейчас мы тебе это устроим. Только ничему не удивляйся и ничего не бойся.

***

Он держал в руках обыкновенную «деревяшку» со звукоснимателем. На голове плотной шапкой сидели «студийки» с выносным микрофоном. И гитара, и наушники были подключены к «Хитрой Вовкиной Примочке», а та, в свою очередь — к старой доброй «Электронике ПМ-10». К тому самому пульту, который использовали давным-давно в ПТУ.

— Ты, главное, просто сыграй одну простую песенку. Скажем, пусть это будут «Алюминиевые огурцы», — попросил Вовка.
— Ну ладно, огурцы так огурцы, — согласился Паша. Как только он услышал свой голос в наушниках, глаза его округлились. Голос … он был каким-то странным.
— О, уже действует, — усмехнулся Печерников.

Арлекино пожал плечами и взял первый аккорд — так, на всякий случай. Тот самый аккорд, до боли знакомый «C», но вместе с этим — другой. Он опять замешкался.

— Спой, красавица, не стыдись. Талант не пропьешь, Гертруда.
— Да пошли вы знаете куда, глумильщики? — рассердился Паша и подскочил на месте. У него возникло ощущение, что еще один смешок с их стороны — и он разобьет гитару об их головы. Непонятная ярость, ненужная.

В тот же момент он запел. Он никогда и не подозревал, что может делать это так необычно. Арлекино четко понимал, что пел сам, но все-таки было ощущение, как будто он слышит себя со стороны. Как будто бы это не он поет, а кто-то другой. Каждый звук словно разрывался на другие — от этого голос казался пугающе чужим. Гитарные же звуки больше походили на голоса, и в какой-то момент Паша был уверен, что с того света. Если бы ему поставили запись, он назвал бы какой угодно инструмент, но только не гитару.

— Черт, что это было? — только и смог выдавить из себя Паша.
— Это было то, что было, — на этот раз Вовка не смеялся.
— Может быть, это и есть та самая «англосаксонская мулька», о которой я говорил когда-то. Помнишь? А наш звукооператор Вовка взял ее да сконструировал. Подковал блоху.
— Как не помнить. Скажи, Вов, а машинка работает только для этой гитары?
— Конечно. Сам посуди: пришлось посчитать количество ладов, кое-что на кое-что поделить, повозиться с сигналами, схемой … я уверен, для клавиш схема будет чуть другой. Для баса — почти такой же, для электрогитар — не знаю. Надо смотреть.
— А голос? Это же тоже инструмент. И ладов у него нет — а получилось, что он тоже изменился. Как ты это сделал?
— А никак не сделал. Просто ты пел в той же тональности, в которой играл. И не фальшивил.

Арлекино подавленно молчал. Обычная гитара, простейший звукосниматель, несложные аккорды — а ощущение такое, будто это оркестр. Он отчетливо видел перед собой тех людей, которые к музыке отношения почти не имели — однако называли себя музыкантами. Звездами. Кумирами. Вот улыбается слащавый Архип Кирка — он совершает невнятные телодвижения на сцене и одет как Майкл Джексон. Из зала несутся восторженные крики, поклонницы складывают к его ногам цветы — он принимает их с благосклонностью графа Монте-Кристо, с обреченным видом дает интервью в своей гримерной. Безголосая, разряженная в пух и прах Кристина Арбалейте в окружении статистов. Беззубый Мура. Всеми обожаемые «Моськи». Тугой на ухо Фудсл, способный читать в ритм …

Постепенно на фоне этих картинок стала появляться другая. Она прорывалась сквозь них, выступала как кровь на белом. Он видел кучку непонятных радиодеталей, кое-как связаных между собой, и ухмыляющегося Вовку — в своем неизменном джинсовом комбинезоне и паяльником в руке. Внезапно от паяльника во все стороны потянулись тонкие серебристые нити-змейки, которые стали обвиваться вокруг Архипа Кирки, Арбалейте и Муры. Казалось, они их просто душили. А может быть, ласкали. А может быть, и то, и другое сразу.

— Значит, ты хотел мне рассказать именно об этой машинке?
— Ну да, — бодро откликнулся Вовка. — Я думаю, эта штука вам здорово поможет, когда выступать будете или записываться. И заодно — мне, когда открою фирму по производству этих примочек.

Арлекино грустно посмотрел на Вовку.

— Эй, я что-то не так сказал?
— Да нет, ты все правильно сказал. Только об одном хочу тебя спросить, и прошу тебя — отвечай серьезно.
— Ладно, постараюсь.
— Ты хоть в курсе, что именно ты изобрел или воспроизвел?
— Вопрос не понял. Ты это о чем?
— Ты несешь ответственность за это, вот что. Это же атомная бомба — без дураков. Музыкальная атомная бомба.

— 14 —

***
Вот уж не думал, что когда-нибудь снова увижусь с вами, ребята. Лично я полагал, что это финиш — и группе, и нашим дискотечным делам. Знаете, как это бывает: сначала ты занимаешься каким-нибудь делом, которое тебе в кайф, а потом замечаешь, что резко не хватает времени. Сначала ушел Пашка, и я не думал, что его так долго не будет. Как только он ушел, ушли и неформалы. Правильно сделали, кстати — без «Идеи Fix» в ДК ловить совершенно нечего. Потом свалил Рудольф, потому что без Пашки нет и самой «Идеи Fix». Практически тут же свалил и Леха — и тоже правильно — а что делать ритму и ударнику, когда нет солиста и баса? Логично. Был только Вовка, потому что еще никто не смог его заменить в этом чертовом пекле. Колька приходил раза два в неделю, мучил ударную установку — но с каждым разом все меньше и меньше хотел там появляться. Тоже логично. Когда они вместе — это огонь. Когда они порознь — это лажа.

Вы спросите — а что же я делал? Ребят, не волнуйтесь, делал. И с Пашкой говорил, и с Рудей, и с Колянм, и с Лехой. Бесполезно. Знаете, чего они мне ответили? «У нас дела». Или «нам нет дела». Вот что они ответили. Я пытался говорить, но результат был равен нулю. Плохо, что Печерников куда-то смылся. Без писка и стука — просто пропал и все. Дома его практически не бывает, а если и бывает, то в спящем режиме. А если не спит, то с бодуна — но при таком раскладе информация не воспринимается. Так что я плюнул и решил оставить все так, как есть. Жалко, конечно — мы здорово смотрелись вместе. Если бы не это Арлекиново чувство справедливости, наверно, мы бы уже были там, наверху. Но сослагательного наклонения в жизни не бывает, и я это знаю. Надеюсь, вы тоже.

Знаете, что страшнее всего на свете? Не, ну может, у вас свои понятия об этом, а по мне — так нет ничего страшнее, чем полупустой зал, в котором никто не танцует. Все сидят на креслах по периметру и важно курят. И важно пьют пиво. И важно слушают, или смотрят на брейкеров, которые из последних сил выбиваются, чтобы раскачать этот чертов зал. А потом ты подсчитываешь выручку за этот вечер и понимаешь, что за сейшн ты ничего не заработал — наоборот, ты в прогибе. Маст дай. И все, абсолютно все это понимают, и знаете, что происходит? Кажется, вы угадали. Ни-че-го не происходит. Весь этот веселый народ, с которым ты на протяжении стольких вечеров крутил вертушку, вдруг говорит тебе: «Все, приятель. Приплыли. Дальше только дно». А потом ты вдруг просыпаешься, допустим, в субботу, и понимаешь — а ведь сегодня что-то должно быть. И самое удивительное — не ты один такой умный. И ближе к вечеру ты с надеждой ползешь на другой конец Москвы, к ДК, что в Марьино. А на крылечке уже трутся люди, которые все еще верят в невозможное, и Темик с Вовкой, и у них уже наготове пиво.

Кто-то догадывается притащить простенький кассетник, звучит попса, а через некоторое время прибегают дворовые гитаристы и начинают на четырех аккордах слюнявить «Металлику», ибо ни на что другое они не способны. И ты начинаешь лакать свое пиво, словно кот. Ничего не происходит. Зевающий народ подходит к тебе и с надеждой в голосе спрашивает, будет ли здесь когда-нибудь что-нибудь, а ты не знаешь, что ответить.

Вот что самое страшное на свете. Для меня, по крайней мере. Ну какой из меня, к черту, инженер-землемер? Все, что мне надо — это микрофон и полный зал, чтобы кукарекающим голосом будоражить его и обещать, обещать, обещать, что сегодня будет жарко.

К плохому очень быстро привыкаешь, надо сказать. Где-то через полгода я перестал просыпаться по выходным, и как все нормальные люди, спал. Ходил в институт, сдавал зачеты и экзамены вовремя — предки не могли нарадоваться. Однако ничто не могло остановить меня — раз уж не получилось с дискотекой, пришлось заниматься диджейством дома. Да, я успел потихонечку заныкать ненужный микрофон, и ничто не мешало мне ставить музыку для себя, и объявлять чьи-то выходы — между прочим, не хуже, чем на приличных FM-станциях. Я прослушивал старые записи с вечеринок, где выступала моя группа (думаю, что я имею право называть ее моей) и погружался, погружался, погружался в прошлое …

Наверное, вы подумаете, что я псих. Кстати, это правда. Дело в том, что люди, развлекающие других в течение долгих часов, не имеют права быть нормальными. Для этого надо быть немного сумасшедшим. Вот я такой. Один раз меня чуть не взяли на «Radio Gaga» диджеем, но не сложилось. Сказали, что во мне слишком много дури и междометий.

Но, по счастливой случайности — или по такой же закономерности — Печерников, Пашка и Вовик все-таки собрались вместе. Я не знаю, что там у них произошло, скорее всего то же, что и со мной. Они устроены таким образом, что без переполненного зала им жизнь не мила. Как и я. Как все мы — те самые ребята, благодаря которым ваше настроение поднимается или опускается. Мне неизвестно, есть ли у них хоть какой-нибудь грандиозный план (которому, как всегда, не суждено сбыться), но одно я знаю точно: мы снова вместе, и это хорошо.

***

Прошло около двух месяцев с тех пор, как Арлекино и дядя Слава зашли к Вовке в гости. Все это время Вовка проклинал себя за то, что открыл им дверь, потому что на его плечи легла адская работа. С другой стороны, ему это нравилось. Он обрабатывал те инструменты, которые были в наличии у «Идеи Fix» — конструировал для них «хитрые примочки» по заранее разработанной схеме. Сначала ему пришлось соорудить аппарат для клавиш, поскольку это было самым простым делом. Синтезатор, как понятно, не имел обыкновения расстраиваться, поэтому на изготовление машины потребовалось всего две недели. И все эти две недели Печерникову приходилось сидеть у Вовки дома, и продюсер тоже проклял все на свете, в том числе и себя. Срывались свадьбы, юбилеи, вечера памяти, дни рождения. У него был приятель, который был всегда в курсе дел, и время от времени направлял клавишника на заработки подобного рода. Так вот, после двух недель бездействия этот приятель очень на него обиделся, отныне Печерников должен был сам искать себе работу. Но он верил, что ему повезет, иначе он не стал бы заниматься тем, чем занимался. Систему для «Ibanez» делали гораздо дольше, поскольку его постоянно требовалось держать идеально настроенным, поэтому следующие три недели у Вовки дома сидел Паша. Конечно, он мог обойтись и без помощи Арлекино, контролируя строй при помощи тюнера, но все-таки ухо музыканта гораздо надежнее. «Мышки плакали, кололись, но все равно продолжали жрать этот чертов кактус», — примерно так выразился Макс, который, естественно, был приглашен в их временную штаб-квартиру. Время работы исчислялось не часами и даже не сутками, а пластиковыми баллонами из-под пива «Старый тельник» — его за время работы пришлось выпить очень много. В целях поддержания творческого процесса, конечно.

А пока паялись транзисторы и разводились схемы, весть о том, что некоторые экс-музыканты группы «Идея Fix» по какой-то непонятной причине собираются на квартире звукооператора, неисповедимыми путями успела дойти до остальных экс-музыкантов. И конечно же, Колька и Рудольф созвонились и приняли решение: надо. Басист на всякий случай прихватил свой безладовый бас, а барабанщик для чего-то взял с собой свои палочки и хэт, но это им не помогло. Поскольку бас Рудольфа был безладовым, после очень долгих дискуссий Вовка принял решение «хитрой примочки» для него не делать, ибо, как он сам выражался, восемьдесят пять на ноль не делится, а если и делится, то бесконечно долго. Кольке тоже ничего не «впаяли», но Вовка обещал ему что-нибудь придумать. Единственное, что понял барабанщик из его пространной речи для узких специалистов — так это то, что барабанная установка также не обрабатывается. Барабанщик плюнул и принял решение: свистнуть все необходимые части для установки из ДК, а на те деньги, которые он успел заработать в «Трех китах», купить все остальное. Самым трудным делом для Вовки было собрать систему для Арлекиновой гитары. Да, она была полуакустической. Да, она была очень красивой, у нее был тот самый «ламповый звук» и найдена она была при очень странных обстоятельствах. Но, при всех ее достоинствах, у инструмента был один существенный недостаток: нижний порог. Он постоянно съезжал, и гитара постоянно меняла свой строй. В конце концов Вовке это надоело, и он решил его приклеить. Пашка долго упирался и возмущался, но Вовка его убедил. Так эпоксидный клей и три часа непрерывных мук поставили точку на стервозном характере Пашиной «Musima Record».

Что же делал Печерников все это время? Естественно, зарабатывал деньги, как и любой другой на его месте. Как уже говорилось, «старая шлюха лишилась своего сутенера» (это его слова), и ему пришлось действовать самостоятельно. В городе было полно пивных, мелких ресторанчиков под открытым небом. Одним словом, забегаловок. Обычно его рабочий вечер начинался так: он приходил в знакомый бар, заказывал кружку пива и медленно цедил его, пока кого-нибудь из посетителей не одолеет желание спеть что-нибудь. Как только музыкант слышал, что кто-то пытается петь, он моментально «расчехлял» свой синтезатор и подхватывал его пьяную песню. Он мог играть в течении нескольких часов, поскольку система предусматривала аккумуляторы. Но чаще всего администрация бара благосклонно предлагала ему розетку, бывали и такие случаи, когда его просто выгоняли. «Пара синяков ничто по сравнению с разрушающей силой бездействия», — говорил продюсер. Он брал в свои походы шляпу, и клал ее рядом с собой, чтобы каждый мог сделать посильный вклад в его финансовое состояние. Вернее, несостоятельность. Как и полагается сильному человеку, он не унывал. К тому же ему в голову пришла отличная идея: если он один мог выступать практически в любой точке города, то почему бы не делать это всем составом?

Конечно, для этого придется менять площадки. Он сам не понимал, как не дошел до этого раньше: ведь в Москве полным-полно парков, где по праздникам торжествовали фонограммщики. Можно было просто выбрать наиболее понравившийся уголок парка, раскинуть аппаратуру и спокойно выступать: начать дело хорошей репетицией, а народ уж как-нибудь сам сообразил бы, подтягиваться к ним или нет.

Для осуществления этой задумки требовалось многое. Во-первых, выводы должны обладать малым весом, а с басовыми колонками это превращалось в задачу века.

«Знаешь, есть народ, который не забыл про нас. У некоторых даже машины есть. С ними я держу связь, так что в случае чего могут и напрячься», — подумав, ответил Макс.

Во-вторых, требовался надежный источник питания, и желательно — автономный, легко переносимый.

«Знаешь, моих электротехнических навыков вполне хватит на то, чтобы запитать все это хозяйство от ближайшего фонарного столба», — подумав, ответил Вовка.

Но даже если выполнялось первое и второе, то сразу вставала такая проблема: как ни крути, а группа, выступающая в парке без особого распоряжения администрации, автоматически попадала под категорию возмутителей порядка и спокойствия. Граждан. Конечно, группа, выступающая в парке летом — это романтично, но пьяные рожи, драки и мусор всегда сопутствовали их концертной деятельности. Так уж сложилось. Дядя Слава никогда не забудет свой первый рок-концерт, по окончании которого его сразу же погрузили в «батон» и прямиком — в «обезьянник». Месяц. за нарушение спокойствия мирных советских граждан. Полагалось пятнадцать суток, но он же был «рокером». Ему казалось, что до сих пор все места, по которым прошлись резиновой дубинкой, слегка чешутся. А когда рядом появлялся человек в форме — неважно, в какой — они чесались еще сильнее.

«Ментов бояться — так лучше и не петь», — заявили все в один голос.

«Молодые», — отвечал старый клавишник, понимая, что других вариантов очень мало.

***

[Воскресенье, октябрь, 18:30. Новый Арбат]

— Мне здесь не нравится, — Рудольф затравленно озирался по сторонам, сжимая бас потными ладошками.
— Да расслабься, все будет нормально. Тут до нас столько народу выступало … — Паша уже двадцать минут успокаивал парня, но тот никак не мог уняться.
— А ты с ним говорил, с этим народом?
— Говорить не говорил, но много раз видел. Послушай, нам надо здесь дать хороший концерт, и желательно — не один. Считай, что это еще одно боевое крещение.
— Ох, не нравится мне эта затея, — басист присел на комбик и стал заинтересованно рассматривать граффити, коими были испещрены все стенки знаменитого перехода.

Вокруг уже крутилась компания неформалов, и пустые пивные бутылки красноречиво говорили о том, что они уже готовы к прослушиванию. Все-таки дядя Слава не ошибся насчет места. Новый Арбат подходил для них как нельзя лучше: во-первых, переход был очень известным местом и все окрестные менты знали это. Соваться на старый Арбат как-то не хватило наглости: там выступали только профессионалы. Во-вторых, то, что они собирались делать, скорее походило на репетицию, чем на концерт. На языке Печерникова это называлось «учебным выступлением в окружении искушенной слушательной массы». В плане электропитания здесь все было в порядке. Все-таки переход. Паша и Рудольф полусидели, полустояли на углу подземки и сторожили басовый комбик, большую часть ударной установки и свои гитары. Предположительно, через полчаса должен был подтянуться Макс, Вовка и Коля — те должны были подогнать микшер, хэты (с ними еще кое-какие погремушки) и блок «хитрых примочек». Вовка все-таки постарался и соединил все устройства воедино, запихнув их в большой черный корпус.

— Ты давай не дрейфь, лучше прокручивай в голове свои партитуры.
— Если я начну заниматься этим онанизмом, у меня крыша съедет совсем.
— А если ты не прекратишь ныть, я тебе ее сам откручу, — ласково ответил Арлекино. — Может, тебе купить пива? Ты его выпьешь, и тебе полегчает.
— Пиво я люблю, — обрадованно отозвался басист.

Паша неторопливо вытащил десятку.

— Сходи, купи себе «Старый тельник» и будь спокоен. Это говорю тебе я, Арлекино.
— Я схожу, куплю себе «Старый тельник» и буду спокоен. Это я тебе отвечаю, маленький толстый басист Рудя.

Он оставил свой безладовый бас на попечение Пашки и ушел. Тут же к нему подошел подозрительного вида бородатый тип в майке «Гражданской обороны» и спросил:

— Ну чего, выступать будете?
— Будем, — Паша улыбнулся.
— Ну, клево. А как группа-то хоть называется?
— «Идея Fix», — гордо ответил Паша. — А что?
— Интересное название. А в каком стиле работаете?
— А черт его знает. Будешь слушать? Может, тогда и сам мне скажешь.
— Да я тут каждый день слушаю, — с достоинством ответил подозрительный тип в майке «Гражданской обороны».
— Ну и как?
— Мне нравится. Когда видишь таких вот ребят, думаешь — еще не все потеряно. Не сдохла еще живая музыка. Небось, будете сначала народ разогревать чем-нибудь известным?
— А как же без этого, — хохотнул Паша. — Сначала подогреем, а потом поджарим. Слушай, как здесь насчет ментуры?
— Да нормально, — он криво усмехнулся. — Правда, советую вам до одиннадцати часов свернуть удочки: они заходят без стука.
— Спасибо, приятель, — Паша улыбнулся. — Как тебя зовут?
— Олег.
— А меня — Павел. Скажи своим, чтобы не особо безобразничали, а то ведь нам влетит, ладно?
— Думаешь, это повысит их культурный уровень?
— Не думаю, но попытаться все-таки можно.

Паша устроился поудобнее на басовом комбике, не выпуская из рук своей и Рудольфовой гитары. Настроение было очень хорошим, был какой-то очень радостный страх. Он ничему не мешал, а наоборот, раззадоривал. Очень скоро вернулся Рудольф, и вполне довольный собой, стал цедить пиво. Как и ожидалось, оно его немного успокоило. Паша решил позволить себе выкурить сигарету — он поймал себя на том, что у него все-таки дрожат руки.

Через полчаса ожидания подтянулся Коля с остальной частью ударной установки, палочками и перкуссией. Вовка и здесь постарался: в каждый том он вставил по микрофону, объединил их в небольшой усилитель, который крепился сзади играющего. Эти инструменты Колька купил на свои «кровные трехкитовые», и сделал так, чтобы их можно было крепить у пояса. Это давало некоторую свободу перемещения.

Ровно через три сигареты подъехал Тарзан, пыхтя и отдуваясь под тяжестью своей гениальной системы. Как и всегда, на нем прочно сидел его джинсовый комбинезон, а из карманов выпирали пучки проводов.

— Мужики, а я уже приехал, — в спокойных глазах прыгали искры.
— Ты мне лучше скажи, мы это сразу используем или немного погодя?
— Ну что могу тебе сказать, Паша? Все зависит от того, какая у вас на сегодня будет программа. Свое играть будем или нет?
— Нужен разогрев, — откликнулся Рудольф. После пива ему стало совсем хорошо. — Вся соль только в том, что играть с самого начала.
— Да как обычно. Держим нос по ветру — будем делать точно так же, как на концертах великого и ужасного русского рока, которого нет, — Арлекино зевнул. — В хитах у нас сегодня «Солдату пишут письма». С нее, наверное, и начнем. Разминочку какую-нибудь устроим, продолжим чижовской «Вечной молодостью». Ну ты знаешь.
— А потом?
— Потом как обычно. «Чайф». «DDT». «Наутилус Помпилиус». «Кино». В порядке убывания, или в порядке накала — как хочешь, так и понимай. А затем … затем я сыграю «Водяную песню». Тогда и врубай, причем на всех сразу.
— Что ж, хороший план. Очень хороший.

После этих слов все молча разошлись по своим местам. Тарзан почти сразу же обеспечил питание, и соединил все комбики, усилители и динамики. Коля, словно заведенный, носился вокруг своей ударной установки, приподнимая или опуская ту или иную бочку, по сто раз перематывая палочки изолентой, по тысяче раз перепроверяя перкуссию на бедрах. Чуть слышно повизгивал фон: Вовка пробовал звук. Рудольф углубился в свой безладовый бас, и казалось, не было такой силы на свете, которая могла бы его от этого баса оторвать.

В какой-то момент Коля перестал крутится вокруг установки — он просто сел за нее, и стал чуть слышно выводить какой-то ритм. Как правило, это «чуть слышно» минут пять спустя перерастало в могучие раскаты, заставлявшие все вокруг двигаться. Так получилось и на этот раз. А надо сказать, была у ударника такая особенность: если уж он «насел» на свои бочки, то не существовало такой силы, что могла бы его оторвать от них. Совсем как у Рудольфа с басом, или у Паши с его гитарой. Он еще не успел как следует освоить перкуссию, но справлялся неплохо, чередуя удары палочками и ладонями. Но самое интересное заключалось в том, как на это реагировал басист. Он уставился на Колькины руки: так смотрит голодный мышонок на кусочек сыра. Две-три минуты он молча стоял с гитарой наперевес, пока не «поймал» мысль ударника и не стал аккуратно вписываться в его ритм. Всех, кто находился рядом, рассмешил нелепый вид толстого юноши, который, казалось, сейчас бросит свой бас к чертовой матери и изнасилует не менее нелепого худого юношу за ударной установкой. Который, казалось, не бросит свой инструмент никогда в жизни. А ребята не обращали внимания на окружающих — Рудольф зря беспокоился — они были слишком сильно увлечены своим экспромтом. Это было так заразительно, что Паша решил плюнуть на все и присоединиться. Самое интересное заключалось в том, что он как следует не знал мелодию, которую выводил басист, поэтому приходилось сочинять на ходу. Ощущения были просто великолепными: это можно было сравнить с бегом от поезда, который стальной болванкой летит за ним по рельсам, и любой неверный шаг означал смерть.

Вовка внимательно следил за людьми, и размышлял, стоит ли перевести волшебный тумблер в положение «ON» или нет. А люди реагировали как-то странно: у них не было общего мнения. Кому-то это нравилось, кого-то это смешило, а кто-то наблюдал за ними, недобро поглядывая в Пашину сторону. Поскольку музыка была незнакомой им, этого и следовало ожидать. Несколько раз оператору казалось, что кучка неформалов в углу явно чем-то недовольна.

На мелодичный шум постепенно стал стекаться самый разнообразный народ. Среди пестрой, разноцветной толпы (там были и хиппи, и панки, и хардрокеры с альтернативщиками — и даже рэпперы с кислотниками) пытливый взор звукооператора различил майку с символикой группы «Воскресенье» и сердитого человека с «KORG»-ом за спиной. Печерников делал руками какие-то неопределенные знаки, которые могли означать только одно: «Да вы что, ребята, совсем спятили — начинать раньше времени и без меня?!!!» И в то же время он любовался своими питомцами: они действительно неплохо справлялись и великолепно себя чувствовали.

— Оператор, как протекает?
— Я сам ничего не понимаю, дядь Слав. Смотри: они почему-то не зажигаются. Колька затеял импровизацию, отсебятина идет тяжеловато.
— Правильно. Тебе не кажется, что как раз самое время опробовать твою примочку? Ладно, ты пока думай, а я буду втыкаться в пульт.

Привычным движением клавишник распахнул чехол, достал инструмент, развернул подставку и подключился на глазах уважаемой публики.

— Знаешь, ты ее вруби так … не очень долго, — предложил продюсер. — Мало ли, вдруг не сработает?

Вовка кивнул в знак согласия, и почти сразу же, когда клавишник вступил в диалог с остальными музыкантами, повернул тумблер — клавиши и Арлекинова гитара оказались под сигналом. Оператор немного подумал и решил, что сотни децибел с них будет вполне достаточно.

Эффект проявился почти сразу же, хотя Вовка немного сомневался: ведь для того, чтобы устройство работало правильно, инструменты должны были быть идеально настроены — а у ребят не было ничего, кроме обычного камертона. В бреду предстоящего концерта Тарзан забыл свой тюнер. Словно волна ударила как по слушателю, так и по музыкантам — а она не могла не ударить по ним. Результат был настолько неожиданным, что опешили даже охочие до «русского рока» неформалы. Казалось, они не понимали, что происходит — им не очень нравилась эта музыка, и в то же время их руки сами собой выгибали пальцы, поднимались вверх, доставали зажигалки. Они даже забыли про свое пиво. Тарзан и Печерников удовлетворенно переглядывались — все шло как по маслу. Собственная музыка также щекотала им нервы, но знание причины того, отчего все это происходит, обеспечивало небольшую защиту. С Пашкой творилось что-то непонятное, казалось, еще немного, и он сойдет с ума. Незнакомые, бессмысленные слова срывались с его губ, левая рука беспорядочно носилась по грифу, выжимая из полуакустики невероятные звуки. Кольку словно сорвало с цепи, он был похож на гоночный автомобиль, у которого вытекла тормозная жидкость и заклинило педаль газа. Рудольф сильно смахивал на выжатый апельсин.

Очень скоро в переход набилось столько людей, что зайти туда без потерь становилось невозможным. Толпа раскачивалась гигантскими взмахами, каких еще никогда не бывало до изобретения Тарзана. Какое-то время музыкантам нравилось происходящее, но затем они стали побаиваться. Из контролируемой аплодирующей публики они превращались в неуправляемое экстазирующее стадо, которое могло и убить в случае чего. Печерников понял это раньше всех, поэтому он прекратил игру и подошел к Вовке, который нервно дергал за ручки каналов. Надо сказать, ему самому это стоило больших трудов, потому что в такой обстановке соображалось с трудом.

— Выруби свою шарманку!

Казалось, он не слышал. Просто не обращал внимания.

— Выруби шарманку, мать твою за ногу!!! — проревел Печерников.
— А-а-а?
— Бэ-э-э!!! — он кивнул в сторону аппарата.

Вовка сразу понял, что требуется, и ручка канала с пометкой «Детон» плавно поехала вниз. Постепенно ощущение волны стало исчезать, и ребята стали выходить из состояния транса. Между делом, Вовка глянул на часы. Импровизация длилась целых тридцать минут — на их концертах явление довольно редкое.

Клавишник поднял руки и резко опустил их вниз — это был знак прекращать игру. Ребята послушались и прекратили. В толпе раздались недовольные возгласы.

— Вы что, погубить нас решили? — полушепотом, полукриком обратился он ко всем. — А ну марш играть старую программу, это нужно оставить на потом!

Дальше все протекало более-менее спокойно. В ход пошли хиты, на которые лишь некоторые реагировали слишком бурно — так, как и должно было быть с самого начала. Потом, ближе к девяти, когда все известное из свежего было отыграно, в ход пошли старые добрые песни «Чайф», «Чиж», «DDT» и в особенности — «Кино». Время от времени к ним подходили разные люди, просившие исполнить ту или иную песню, лихорадочно совавшие деньги. Группа ничего против этого не имела. На старую программу они потратили около часа, и когда подогретая публика воспринимала музыкантов так, как надо, Печерников дал группе играть свое, а звукооператору — повернуть рубильник в нужном направлении, постепенно поднимая частоту. Началась работа в режиме «поджаривания».

Когда они сидели на Вовкиной квартире и планировали свои «атаки», не было учтено следующее: «поджаривалась» не только аудитория, но и они вместе с ней. Внезапно обнаружилось, что какую бы малую частоту не подавал оператор на пульт, музыканты все равно теряли контроль над собой и над тем, что они делают. У детонатора был большой плюс — он играл роль некого моста между публикой и музыкантами, и для того, чтобы ее расшевелить, не требовалось играть хиты. Но то, что чувствовала публика — все ее переживания, эмоции, слезы, смех, сумасшествие — лавиной обрушивались на группу. Сразу на всех. Помутневшими глазами Вовка окидывал пространство возле себя и вспоминал, что в электронике есть такой термин — «эффект самовозбуждения». Он давно подозревал, что подобного можно достигнуть и без помощи хитроумной машинки — достаточно было глянуть на то, что делал с музыкантами джаз или классика. Но для этого надо было быть профессионалом — владеть инструментом до такой степени, как будто это естественное продолжение человека, а не бездушный материал. Посвящать репетициям не два-три дня в неделю по шесть-восемь часов, а все семь дней и двадцать четыре часа в сутки. Усталые глаза Тарзана становились все более мутными, а в голове пульсировала одна-единственная мысль — мысль о том, что придет время, когда детонатор можно будет закинуть подальше. Когда-нибудь.

Пожалуй, единственным человеком, который находился в относительно здравом уме во время этого шквала, был Вячеслав Владимирович Печерников. В отличие от Арлекино, он не плакал, не надрывался, не агонизировал в такт музыке. Желание было, но он держал себя мертвой хваткой, сказывалась многолетняя выучка и опыт. Он думал о том же, о чем думал Вовка — или почти о том же. В отличие от него, он не питал иллюзий насчет профессионализма ребят: мастерства достигают с детства, и не сами по себе, а с помощью. Самые гениальные люди на свете — это дети, их разум легко принимает самые сложные вещи. Ребятам вроде Паши или Кольки так быстро развиваться не позволит их же возраст. И детонатор здесь как нельзя кстати — он играл роль некого костыля, волшебной палочки, если угодно. Но кто-то ведь сказал, что нет ничего вечного на этой земле?