Павел Дрёмин: люди, изменившие мою жизнь к лучшему.

(с) http://nicksanych.ru

специально для спортивно-оздоровительного клуба «Слепые гонки»

http://blind-race.ru

ПАВЕЛ ДРЁМИН

Серия: люди, изменившие мою жизнь к лучшему

— 1 —

Первый человек, который действительно достоин того, чтобы о нём написать – здесь речь идёт о людях, которые быстро и бесповоротно изменили мою жизнь к лучшему – Павел Дрёмин. Или, как я привык его называть то ли в шутку, то ли всерьёз – Павлентий.

Итак. Было начало лета две тысячи девятнадцатого года. Я только-только, дня три как, приехал из авральной, абсолютно бесполезной в плане денег командировки из Башкирии. Мой карман был пуст. Мой организм был слегка подубит как физичиески, так и со стороны психики.

Первый раз с Павлом я пересёкся на картодроме «Серебряный дождь» в Сокольниках. Я приехал туда, в свою очередь, благодаря Владу Буяльскому. Накануне я брал у него интервью, как и у многих других наших пилотов и штурманов. Влад без особых разговоров, расспросов и размышлений снабдил меня довольно скромной, но ощутимой суммой денег – на проезд, сигареты и прочие мелочи жизни.

Я думал, что с 2011 года, общаясь время от времени в слепецкой среде, меня нечем удивить. Но пожав руку, начав разговор, и постепенно, шаг за шагом, час за часом и день за днём наблюдая за тем, как человек самостоятельно передвигается самостоятельно по славному граду Москва почти каждый день, как, где и кем человек работает – моя видавшая виды и очень много раз падавшая челюсть снова упала. И не один раз.

Работ у Павлентия на момент знакомства было целых две.

— 2 —

По порядку. Я видел и понимал, образно говоря, что мой бомбардировщик почти потерял рабочие обороты своих двигателей, получил жестокие пробоины в фюзеляже, геморрой по электрике и конкретно ободрал законцовки крыльев. Высота неумолимо уменьшалась, мой аппарат медленно снижался. И был не совсем готов к жёсткой посадке. Потому что приземляться было откровенно негде.

И только я приготовился к удару – а это, как всегда, рассказы моих «родственников по документам» о том, какой я идиот и неудачник, нравоучения в стиле «а давай ты без ног побегаешь» – Павел предложил мне пройти собеседование у себя на основной работе. На вакансию инженера-электроника – той самой специальности, которая была у меня на Петровке, во времена работы в Зональном Информационном Центре ГУВД города Москвы и Управлении Уголовного розыска. Та специальность, в которой я работал изначально. На удивление, меня приняли. Пришлось многое вспоминать, но тем не менее, голова и руки постепенно стали делать вещи, к которым серьёзно не прикасался лет девять, а то и десять.

Благодаря работе я стал вынужден рано подниматься, раскачивать изрядно заплывшие жиром извилины – в области поддержки ЛВС, создания сайтов, фотографий, целевых видео. Тем самым Павлентий, вероятно, сам того не подозревая, запустил процесс моего восстановления. Меня – настоящего, того, кто строит информационные структуры и наполняет их содержимым, которое также в состоянии создать сам. На уровне статичных изображений, движущейся картинки со звуком и текстов разного формата, смысловой направленности и объёма.

Возможно, вам это покажется чем-то новым, удивительным – чем-то, от чего, грубо говоря, ваша челюсть тоже упадёт. И не один раз.

Павлентий слепой с рождения. Работает в области IT-технологий. Особенно хорошо знает брайлевские мониторы и принтеры. Настройку ПО к этим устройствам. Кое-что понимает в структурах локальной и глобальной сети. В состоянии продумать и написать схему содержимого к любому сайту в Интернете. Одно время у Павла был свой бизнес, своя команда. И эта команда занималась разработкой мобильных приложений и web-ресурсов. Вдумайтесь, люди. Человек, у которого полностью отсутствует визуальное восприятие данных, возглавлял команду, которая разрабатывала информационные ресурсы для зрячих людей в том числе.

Вообще, одна из вещей, которые я более-менее понял об активных слепцах – а именно так себя называют незрячие – эти ребята любят и умеют читать. Когда-то в нашей стране большинство людей любило и умело читать. Сейчас у большинства людей, во всяком случае, в интернете, преобладает клиповое мышление.

У большинства. Но не у слепцов.

В отношении спортивно-оздоровительного клуба «Слепые гонки» Павел Дрёмин является действующим пилотом-инструктором.

Характер имеет настойчивый, дерзкий и даже где-то вредный. Но в любом случае, по сути своей это добрый человек, просто с лёгким налётом цинизма. И если Павлентий начинает взаимодействие с какой-либо личностью, он всегда решает вопросы в позитивном ключе.

А главное, случись какая беда – Павел Дрёмин всегда помогает тем, кто этой помощи достоин. Лично я рад, что хоть немного, но знаю его. Скажу даже больше: я горжусь тем, что его знаю. Не каждому человеку выпадает счастье быть с таким человеком, что называется, «в шаговой доступности».

Павлентий — неженат :).

Три шурупа. Часть четвёртая. 2019 год.

Фотоматериал предоставил Сергей Тихонов.

Завершая тему.

-5-

ЗВЕЗДНЫЙ ПЕС

Много случаев, разных и интересных, происходило с бригадой в Башкирии.

Как мы на свежее медвежье говно натыкались по дороге от деревни Ключи до башни связи, например. Там, где до точки работы ходу было пять километров. Там, где после дождика пройдёт только трактор. Как в той же будке для связистов и оборудования мы наткнулись на записку с телефоном тракториста, смайликом, сигаретами и шоколадной конфетой. Я даже помню текст этой записки: «Сига – норм». Со стрелочкой вниз. А у Серёги в архиве это, на удивление, сохранилось.

Как я почти каждое утро заходил в продуктовый магазинчик на окраине, недалеко от башни, и выглядя как реальный бомж, приветствовал слегка сельского вида продавщицу своими неизменными «доброе утро», «добрый день», «добрый вечер» и «будьте любезны» — сражая наповал не столько продавщицу, которой было совершенно похуй на мои любезности, сколько Лина Волста. Я заставлял его думать, что на самом деле я никакой не москвич, а питерский.

Как ребят по тихой грусти чуть не повязали менты — то ли за пьянку, то ли за опасный внешний вид, а я был готов их оттуда вызволять, используя оперативно-милицейское наречие — но обошлось.

Как мы, используя систему полиспаста, подняли из глубин Газла сто семьдесят килограмм его двигателя, и как тем же полиспастом засадили туда новое пихло, расположив блоки и верёвки на башне связи, под которой жили около двух месяцев.

Как я, стоя в одиночестве в разрушенном здании, звонил знакомой «доброй душе», чтобы узнать, как у неё дела – и, слыша вполне определённое выражение в её голосе, понял, что больше сам я ей не позвоню уже никогда. Или, при тех же телефонных разговорах с роднёй я в очередной раз убедился, что им неинтересно, что там со мной вообще. Просто пора платить за хату, и как насчёт перевести денег?

Но самый мощный и до сих пор накрывающий с головой случай произошел тогда, когда я в лагере остался один. Лин с Волком куда-то укатили на мотоцикле — за давностью лет уже не помню, куда. Возможно, Ключи. Возможно, очередной городишко, название которого стёрлось из памяти.

То ли это произошло до того, как от нас съебался Джонни, то ли после?

***
Я с каких-то пор остерегаюсь заводить собаку. К ним со временем привыкаешь, и начинаешь воспринимать как человека. Как равного себе. Просто по какой-то причине ты можешь говорить, а твой пес — нет, но на мордочке написано все. Понимает — все, и чувствует — все, просто сказать не может, не та анатомия, что ли. Разработчик был слишком скуп на лицевые мышцы. И когда такой питомец умирает — ты как будто бы родного человека теряешь. А я, откровенно-то говоря, родных-близких терять не обучен. Ну и нафиг мне такие приключения?

Как-то в самом начале мая 2019 года, когда яркое башкирское солнце решило почтить нас своим присутствием, на нашу территорию, поскуливая и иногда взвизгивая, вполз маленький пушистый щенок. Он еле переваливался с боку на бок. Непонятно, какие у пушистика были повреждения. Непонятно, какими пидарасами надо быть, чтобы такое сделать с ним. Но тем не менее, всё было именно так, как было – и никак иначе.

Впрочем, у маленького пса мозг – соображал. На нашей территории была собачья будка. Много лет как заброшенная. Но почему-то именно до неё не дотянулись ни загребущие лапы эффективных башкирских менеджеров, ни клешни охотников за металлом типа нас.

Пёс туда и уполз. И немедленно стал нас бояться.

Было ясно, что травмы были получены от людей. И первое, что сказал мне мудрый Лин, звучало примерно так:

— Слушай, ну ты же понимаешь, что мы не можем позволить себе собаку?
— Да без проблем, кэп, — ответил я. – Мне самому этот пёс не нужен, не могу я больше с ними взаимодействовать – слишком тяжко их потом терять …

А потом Лин Волст взял миску и покрошил туда хлеб, и сгрёб остатки тушняка, который остался в банке. Щенок не высовывался. Щенок – боялся. Даже с учётом миски со жратвой.

***
Шли вторые или даже третьи сутки ремонта Газла. Я героически лежал под днищем комфортабельного филиала Ада на Земле, вращая диск сцепы монтировкой, ориентируясь на сигналы мехвода. По факту установки верхней и нижней мёртвых точек и дальнейшего колдунства Его Шаманского Величества над пихлом, я получал возможность выползти наружу, перевести дух, выпить стакан кофе, пыхнуть сигареткой в атмосферу. И насладиться небом, по которому передавали горизонт, солнце, облака и по вечерам — звёзды. А с появлением в нашей спартанской монашеской обители Шарика я стал за ним наблюдать. Шарик был на порядок интереснее Лимонова. Шарик был симпатичный и весёлый – не смотря на всю хуйню, что с ним произошла, в отличие от Эдички, источавшего вполне логичный, вполне обоснованный, кстати, яд. В каждом абзаце.

В очередную мою передышку от масляных объятий цилиндро-поршневой группы, кинув взгляд в сторону будки, я заметил, что миска с хлебом и остатками тушняка – пустая.

— Если жрёт – значит, всё не так уж и плохо, — заметил Серёга. – Как будем его звать?

Я поскрёб репу грязной, масляной клешнёй. Я-то уже знал, как. Осталось только рассказать ребятам. Как-то так получается, что имена придумываю я. Так и в этот раз.

— Шарик. Потому что похож на шарик. Пушистый такой. Круглый.
— А почему ты так уверен, что это – ОН? – поинтересовался Лин.
— А хуй его знает. Похоже. Но не факт.

Лин глянул оком знатока. На поверку Шарик оказался девочкой. Мы, недолго думая, торжественно переименовали Шарика в Шару.

***
Так и шли дни. Нас поливали дожди. Разок засыпало снегом. В мае, блядь, месяце. По Газлу беспощадно било градом. Мы делали свою работу, тырили хуёво лежащее железо, я пилил его болгаркой, мы мылись под душем, стирали шмот, изредка пили пиво и жрали шаверму – а Шара всё сидела и сидела в будке, неизменно получая свой хлеб и остатки чего-то, что ели мы. Макароны, тушняк – и никаких вам «Чаппи» с натуральными добавками вытяжек из жоп австралийских кенгуру для повышения прыгучести и густоты шерсти под хвостом. Шара кушала ровно то, что ей давали, и была благодарна за пищу и кров.

Но настал день, и Шара вышла из будки, когда мы были в лагере. Да, она стала ходить. Щенок вроде бы старался держаться подальше от нас, а вроде бы как и не совсем. Шара, ворча, нарезала круги вокруг Газла. Но при любой попытке сделать шаг в её сторону с визгом убегала.

«Это ж как надо было напугать малышку, чтобы она даже от меня шарахалась?» — думал я.

Но, в целом, Шара ходила вполне сносно. Вообще – не хромала. Должно быть, ей и нам заодно повезло, её повреждения оказались поверхностными, максимум – ушибы.
«Всё-таки некоторым людям определённо нужны мыло и верёвка Особенно – тем, кто обижает слабых и безответных».

Прошли майские праздники. В те дни мы практически не работали: большая часть оказалась закрыта. Мы чинили Газло и пиздили железо. По вечерам Лин Волст читал «Пикник на обочине», и поскольку я никогда его не читал глазами, это было интересное занятие – слушать живую аудиокнигу, а не смотреть ошмётки Стругацких у Тарковского. Если у Линыча не было сил читать, мы смотрели сериал «Во все тяжкие» и какую-то фантастическую дичь, очередную вариацию размышления на тему «что будет, если начнут клонировать людей и записывать их память в специальные хуёвины в шее». По всему выходило, что прогресс приближает очередной пиздец.

Ну как обычно в топовой западной фантастике, конечно же. У них извечная хуета хует: что ни изобретение, то апокалипсис, что ни мысль – то кердык человечеству.

Но однажды майские праздники закончились. Волк и Лин поехали на мотоцикле в очередной заезд на внеочередной монтаж очередной высокотехнологичной ебанины. Поехали – под вечер, в закат. Я остался один – только небо, только слегка ржавый забор, глазницы развандаленного в говно здания сторожки, небо и башня. И Шара в будке. Особых дел не было, и меня ненадолго вырубило. Включился я тогда, когда на небе были звёзды. Яркие. Близкие и одновременно далёкие. Млечный путь и луна. И железная, молчаливая громадина Газла – как космический корабль.

Мой телефон был включён. Но никто не звонил. Я был совершенно, абсолютно один. От меня воняло немытым телом и немножко дерьмом. Мои карманы были свободны от денег. Я проебал почти полтора месяца впустую. Я ничего не заработал, кроме головняка и геморроя. Я осознавал, что я вернусь в Москву ни с чем. У меня не будет денег на проезд. И денег на жратву у меня тоже не будет. По приезду с такими раскладами так называемая родня мне рада не будет тоже. В квадрате, в кубе, блядь, не рада. Почти из года в год – одна и та же херня. И байк на другом конце Москвы стоит в гараже уже который год. Третий? Четвёртый?

И знакомая проститутка (ах, да, прошу прощения, секс-работница), добрая душа – перестала быть доброй душой. Уж я хуй знает, почему. Теперь я ей нахуй не нужен. Даже – ей. Я был даже не в состоянии сказать своей бывшей, когда она в очередной раз писала очередное сообщение на очередной новый год или девятое мая с днём рождения – да поди ты нахуй, дура бестолковая, не береди мою душу, там твоими стараниями и так – выжженная пустыня, ядерная зима и Скайнет давно победил, всё населено роботами. Сука ты ёбаная, моя несуразная жизнь, апофигей слабоумия, отваги и новых видов спорта – когда ж ты наконец перестанешь бить мне по башке гаечным ключом на двадцать четыре? За что ты меня так хуесосишь, что я, блядь, такого плохого тебе, сука похотливая, сделал, что сижу тут, в реальной Жопе Мира, воняю как бомж, небритый как промежность вокзальной бляди, без копейки в кармане и с крайне мутными перспективами на ближайших два, а то и три месяца? Куда потом – опять
ёбаная охрана, куда я точно не гожусь, или охуевшая стройка – при том, что из меня уже начинают сыпаться болты с гайками?

Я в очередной раз прикурил сигарету, посмотрел на небо, в носу защипало. Из глаз брызнуло. В последний раз так было четырнадцать лет тому назад, когда отца не стало. Не считая слезоточивого газа, лука и дыма. Но душу реально рвало раскалёнными щипцами. Мне было понятно, что никого нет, и можно выть на луну в полный голос, выдыхая из себя всё, что скопилось за много лет отсутствия такого проявления эмоций. Мозг и сердце рвало так, что трещало по швам всё тело.

И когда я в очередной раз набрал в лёгкие воздуха, чтобы выдавить из себя боль, в мою руку ткнулся чей-то любопытный нос. Сначала очень осторожно, как бы изучая. Потом, когда этот нос понял, что угрозы нет, я почувствовал пару пушистых лап на своих руках. А потом в руки скользнул и весь Шарик. Точнее, Шара. Она соскучилась. Вероятно, она очень долго думала решиться на этот отчаянный шаг – и, заметив великана в весьма странном состоянии, почувствовала что-то – даже, вероятно, поняв, что великан такой же беззащитный перед этой охуевшей жизнью, как она сама – решила сделать единственно верное дело. Успокоить как могла. У Шары не было никаких денег. Перспектив. Гарантий. У неё был только нос, лапки, хвостик и шёрстка.

— Ну спасибо тебе, Шарик, — прошептал я, приходя в норму. – Ты знаешь, когда ты похуй практически всем, очень не хватает тепла. Особенно там, где у нормальных людей душа, а у меня — выжженная пустыня. И ничего не растёт. И не факт, что ещё вырастет, пушистик.

Шара не понимала слов. Но эмоции считывала. Наверное, во всей этой слабоумной и отважной авантюре это был самый лучший момент.

Парни подтянулись ближе к часу ночи. К тому времени луна зашла за облака, и они, к счастью, не увидели моего распухшего от слёз ебальника. Когда узнали, что Шара перестала бояться, и я стал первым из нас, кто удостоился такой чести – порадовались. Даня делал вид, как будто бы эта собачка его достаёт, и вообще, не очень-то она тут в кассу, и ну-ка, пшла отсюда с лёгким, без травм, тычком ноги. Но я-то видел, кто первым положил жратву ей в миску. И я видел, с какой
периодичностью миска оказывалась пуста.

Ты меня не наебёшь, кэп. Может быть, в ту ебанутую весну 2019 года я был чересчур молчалив. Может быть, мой мозг и был до краёв заполнен тормозной жидностью, мешающей выводить мысли через голосовую систему. Но я точно не тупой. И уж тем более — не слепой.

Do you understand me, my Friend from Down Tagil?

***
Жаркий майский день. Я и Лин шли к ближайшему водоёму – посмотреть, что это за хрень, поизучать оперативную обстановку. За нами семенила Шара. И Шара слегка отставала. Мы болтали о том, о сём. Мы прошли две благоприятные для собаки точки.

Первая точка была оравой ребятишек, играющих в настоящие подвижные детские игры. Я помню, там был мяч – у мальчишек, я помню, была здоровенная такая резинка – у девчонок. Я помню, они были одеты в спортивные костюмы и бейсболки – как во времена моей безбашенной юности. От них не исходило никакой агрессии и опасности. Во всяком случае, я этого не чувствовал. Дети как дети.

А Лин Волст спешил. И я так думаю, что Даня спешил специально. И как итог, Шара устала. Шара – отстала. Шара заползла под какую-то уже лет сто стоящую на кирпичах тачку, укрывшись в тени – от солнца и пыли. Мы пошли дальше. А я подумал – отдохнёт собачка, разыщет по запаху – а лучше всего, дождётся и вернётся вместе с нами в лагерь.

Вторая точка представляла из себя обычный сельский дом. Вокруг него носилась чуть меньшая орава ребятишек и собак. Их было много. И все жили там – потому что охраняли территорию беспорядочным лаем. Я подумал – надеюсь, что не потеряется.

Что касается довольно большого пруда с торчащими из него мёртвыми стволами деревьев, этот водоём оказался полным говном. Его берега состояли из сплошной вонючей грязи вперемежку с осокой и камышом. Входить в эту воду, а уж тем более пытаться в этой грязище вымыться — бесполезный трюк, никакого желания и никакой надобности.

Возможно, было бы правильнее походить по местным домам, постучаться во все двери и сдать Шару кому-то из местных. Возможно, было бы лучше сказать Лину, что ну его нахуй, эту твою прогулку к этому пятну башкирской воды – я пошёл на базу. Но ходить по домам не было сил. Меня откровенно шатало после дня монтажа то ли в Ключах, то ли Бирске.

На обратном пути не было никого. Ни детей. Ни собак. Ни Шары.

Я мог бы завершить эту историю спасения пушистика позитивным аккордом. Но будем честны: я ведь не знаю этого наверняка. И никто не знает.

Прошло не очень много времени, но иногда я задаю себе вопрос: а всё ли я сделал правильно тогда? Быть может, стоило побродить с Шарой по домам, поспрашивать: не нужен ли кому такой друже в охрану?
И, главное – как там Шара? Она вообще в тот вечер – осталась жива?

И когда вдруг наступает время, когда я вспоминаю далёкую Башкирию, наш стремительный забег по граблям и в особенности пушистика, что простейшим тычком влажного носа успокоил странного сорокалетнего мужика, то повторяю про себя одно и то же слово. Одну и ту же мысль.

Больше никогда в жизни я не допущу ситуации, в которой подобное – случится. По работе ли, по жизни ли. Неважно.

Если видишь, что можешь прикрыть – прикрой.
Если можешь помочь – помоги.

Вернуться в раздел «Путешествий» и почитать/посмотреть что-нибудь ещё.



Рейтинг@Mail.ru