«Идея FIX». [2/3].

— 10 —

***
То был самый странный новый год, который когда-либо встречал Арлекино. В этот день ему пришлось работать. Не просто работать, а сделать так, чтобы люди, которые пришли к нему в ДК, почувствовали праздник. Что это не просто один из дней в году, когда просто много шампанского и разных слов.

***

«Зачем они все пришли сюда? Ведь Новый год — это же чисто семейный праздник. Когда мама готовит много разных салатов и прочего, а папа затаривается вином. Хорошим. Какого черта они пришли в этот так называемый дворец неизвестно какой культуры? Я помню, чтобы поехать в Химки к Лене, мне пришлось уговаривать предков полчаса — так они не хотели меня отпускать …»

Мысли плыли в голове, как-то совершенно не соответствуя тексту. А кто сказал, что так и должно быть? В конце-то концов, когда он расчерчивал детали для многочисленных задачек по сопромату, он совершенно не думал о них. Ну разве что немного.

«… значит, их что-то привело сюда. Значит, там, дома, у них не все в порядке. То есть — в эту ночь им не хочется быть там, где полагается. Как-то не верится, что они совершенно лишены чувств. Это на первый взгляд так кажется, все из-за этого дурацкого освещения. Собственно говоря, что влечет их в подобные места? Желание оторваться? Может быть. Но некоторых я знаю в лицо — из субботы в субботу они приходят сюда и танцуют. Неловко, неумело топчутся на месте, смотрят на меня. А потом уходят … куда они уходят? Домой?

Интересно, почему я не думал об этом раньше … ведь в эту так называемую тусовку их влечет одиночество. Или что-то еще, что дает забыть. Забыть что?

А я-то, шут гороховый, думал, что они мертвы. Ну вроде как марионетки прыгают по танцплощадке — все в едином ритме, в одинаковой одежде, с одинаковыми прическами и примерно сходными базарами. Неправда. Это только так кажется, потому что смотреть надо внимательно. А мне мама всегда говорила, что я рассеянный. Поэтому и трояки в школе по жизни хватал.

Они не мертвы. Мертва та музыка, которую они слушают. Вернее, тот шлак, который им предлагают — совсем им мозги загадили. Полный «ноги врозь». А что, после Эллы Попугаевой пошло такое бесполое поколение кастратов — сынков, дочек и внучков. «Папаша заставит весь зал кричать ему «Бис!» Раздолбай на раздолбае сидит, раздолбаем погоняет. Много шума, много модных костюмов и света (с англосаксонской мулькой), и все. Минимум слов. «Я тебя люблю, я тебя убью. Любовь-морковь. Короче, я звоню из Сочи». А ребятушки лет по четырнадцать это слушают и воспринимают за чистую монету. Я знаю — в таком возрасте во все веришь. Вот они и покупаются. А те просто стригут купоны, нимало не заботясь о том, что будет после. Как говорится, у нас теперь страна свободная, не хочешь — не слушай.

Никогда не забуду того, как они себя ведут перед журналистами. Все такие из себя звезды — прям спасу нет, таланты, блин, самородки. А их попсовые хиты забываются максимум через неделю. Особенно поразил эта … беззубая. Мурой себя зовет. Надо же докатиться до такого! Какая-то баба Яга по сцене скачет, шепелявит что-то — и это называется музыкой. А все визжат от восторга.

Черт, представляю, что чувствуют после всего этого настоящие музыканты. И смех, и слезы. Вон, все наши рокеры (правда, они были ими тогда, когда я пешком под стол ходил) по кабакам разным песенки наигрывают — вспоминают былое вместе с, чисто, нормальными пацанами. А может, они уже ничего не чувствуют? Может, они мертвы? Нет, все это бред. Просто устали. Им смена нужна — молодые ребята, которые могут играть и петь не хуже них. Даже лучше.

***

[Первое января, понедельник, ШЕСТЬ ЧАСОВ УТРА. ДК «Юность»]

Все разошлись, разъехались, разлетелись по домам, оставив группу ребят (во главе с Печерниковым) в опустевшем ДК. Как следует набраться им просто не дали — когда делаешь шоу, тогда не до пьянки. Впрочем, как и в любом другом хорошем деле. Домой уехала даже старенькая уборщица и сторож: они сделали это еще с утра. Внуки, как-никак. Именно по этой причине ребятам пришлось убираться самим.

— Ну и гадюшник, — выразил свою мысль Макс. — И как так можно?

Он глядел туда же, куда и все остальные — на гору пивных жестянок. Она впечатляла своими размерами. Впрочем, не только она. Сигаретные окурки валялись буквально повсюду, в каком-то математическом порядке чередуясь с лужами блевотины и пластиковыми баллонами из-под джина с тоником.

— Ты бы лучше сюда посмотрел, — заметил Артем.

Все повернулись туда, куда указывала его рука. Вроде бы ничего, на первый взгляд, обычного не было — просто разбитая бутылка водки. А на ней темнела какая-то жидкость.

— На вишневый сок это не походит, — нарушил молчание Коля. — Тут кого-то пырнули «розочкой», да?
— Получается, что так, — отозвался Рудольф. — Теперь я понимаю, почему на любой дискотеке в центре города существует фейс-контроль …
— И что теперь нам делать? — не понял Арлекино.
— Снимать штаны и бегать, — отозвался дядя Слава. — Ничего ты не сделаешь. Пырнули и пырнули, главное, что не нас и не мы.
— Да как же это так?! — удивился Леша. — А вдруг к нам менты на разборки приедут? А вдруг нашу лавочку вообще прикроют после этого?!
— Не кипятись, дружок. Ты лучше подумай: а что мы вообще могли сделать? Кстати, если мы это уберем (а точнее — выкинем куда подальше), ничего страшного не будет. Ты бы видел, что на концерте «Monsters of Rock» творилось — вообще бы припух, — проговорил Печерников.
— Может, охрану какую-нибудь нанять?
— Запомни, дружок: от дурной башки ни одна охрана не поможет. Никогда. Чего бы ты ни делал.
— Я не хочу, чтобы на моих концертах людей пыряли бутылками, — сказал Паша.
— А с чего это ты взял, что они твои, сынок? Ты вокалист и довольно средненький соло-гитарист. Остальное за тебя делает команда. Вот если бы ты …
— Ну ладно, оговорился … бывает …
— А вот ты не заговаривайся. А то будешь как Даша Расступина: на всех перекрестках орать, что ты звезда и отец русской демократии. Чем это кончилось, ты знаешь …
— Ага. Что-то ее совсем не слышно.
— Ну вот, ты все понял, — дядя Слава улыбнулся. — Никогда не забывай тех, кто с тобой. Ладно, ребята, собирайте осколки, а я пройдусь здесь тряпкой. Потом присоединяйтесь: будем елочку сворачивать …

Вся команда вяло, то и дело спотыкаясь, убирала мусор. Да и это немудрено: они провели на ногах сутки. Причем не просто на ногах, а постоянно нервничая.

— Вовка, а что ты будешь делать, когда домой приедешь? — спросил Паша.
— Спать завалюсь до третьего января, — ответил он. — Мне еще одному челу нужно усилок починить, но он перебьется. Нельзя же всю дорогу бегать …
— Это ты прав. Я, наверное, тоже завалюсь спать до завтрашнего утра.
— А потом?
— Репетировать. Сейчас как раз будет время подходящее: все дрыхнут после праздников, и никому эта дэкашка до поры-времени нужна не будет …
— Хитро. А остальные? Ты у них спросил?
— Колян будет точно. А если и не будет — не беда. Один тут буду тусоваться.
— Ну ты маньяк какой-то! — Тарзан добродушно расхохотался. — Рокеры все крезанутые, или ты один такой?
— Я думаю, они еще более. Думаю, что отвисают день и ночь. Наверное, кайф немеряный.

Тут сзади подошел Рудольф:

— Пашка, когда на репу собираемся?

Арлекино и Вовка понимающе переглянулись и рассмеялись.

— Теперь ты понял, Тарзанище лесное?
— У-у-у!!!
— Рудя, забиваем стрелку на второе число, в одиннадцать утра! Чтоб был как штык.
— Тогда и я буду с вами, — отозвался Леша. — А то че дома-то делать в такую глухопень?

Тут Тарзан безнадежно махнул рукой, повернув голову в противоположную сторону:

— Б-б-л-л-ин, раз такие дела, то я тоже с вами! Буду паять здесь, буду звук делать…
— Прости, парнишка, но место уже забронировано, — спокойно отозвался Печерников. — Но из тебя получится толковый звукорежиссер … да что там режиссер — ты будешь у меня на все руки мастер! Буду тебя учить, как с пультом управляться.

Тут вся команда как-то оживилась — пропала вялость, и остатки усталости словно куда-то исчезли. Артем поставил какую-то очень модную и в то же время красивую композицию, и работа пошла раза в два быстрее. Только и видно было, как отправляются по пакетам пивные жестянки, осколки, бумажки и прочий мусор. Для того, чтобы зал выглядел точно так же, как и сутки назад, им потребовалось часа два — не больше, не меньше (и к тому же, всего-навсего).

Когда весь мусор был вынесен, аппаратура зачехлена, а пол вымыт, они присели отдохнуть. Дядя Слава, по обыкновению, засунул в рот свой извечный «Союз-Аполлон» и слегка прищурил правый глаз.

— Ну, мужики … а все-таки мы — молодцы!

Все согласились. Само собой.

— Ну что, пора бы нам и по домам, а?
— Давно пора, — откликнулся Артем. — Жить здесь я не собираюсь.
— И правильно. Дома тепло, дома кушать есть и все такое … а у меня там сейчас черти что творится, — сказал Печерников. — Уж лучше бы и не приходить …
— А в чем дело?
— Да … долго рассказывать. Когда всю дорогу музыкой занимаешься и ни черта с этого не имеешь, то возникают определенные проблемы. Жена … вообще, женщины — дело тонкое.
— Из-за денег?
— В общем-то да. Это раньше, до перестройки, можно было себе музыкой на хлебушек заработать. Сейчас, как ты сам понимаешь, дело обстоит сложнее … очень долгое время я никому не был нужен. Вот Рустам — он мне помог устроиться сначала в одну кафэшку (я там на клавишах обстановочку романтическую создавал). Потом только я стал заниматься именно продюссерством — так, кажется, это теперь называется?
— Руководил группами, да?
— Ну, этим я занимался и до больших перемен. Просто времена «Лево руля» и «Динамита» прошли, точно так же, как и прошли те времена, когда молодежью кто-то занимался. А ребята, которые достигают определенных вершин в этом бизнесе (раньше этого слова не употребляли так часто, как теперь), частенько забывают тех, кто им помог.
— Это так не только с группами. Часто так бывает везде, — ответил Паша.
— Плохо. Если бы не этот клуб, я бы сейчас совсем голодный ходил бы … а так хоть полтинник в неделю имеешь. Ччерт, пять лет назад ни за что не поверил бы, что это я говорю! Короче — не люблю сидеть дома, ясно? Будем репетировать …

***
Ну что мне сказать? Поднимаемся мы в горку, ребятки. Люди ходят, отрываются и радуются. Со всяким бычьем разобрались, больше на нашей дискотеке никто бутылками не пыряется. Пашка продолжает петь и играть — у него это здорово получается. Впрочем, не у него одного: все это делают здорово. Иногда им приходится репетировать и выступать без дяди Славы, но и тогда они делают класс. Вячеслав Владимирович Вовку так натаскал, что звук у них теперь грамотный — инструменты друг друга не перекрывают. И из зала слышно хорошо. Тарзан Пашке даже примочку какую-то притащил — хорус называется — через нее петь самое оно. Как будто несколько голосов получается.

Пару раз Арлекин и Печерников ходили в какой-то клуб ночной. Как потом Пахан рассказывал, первый раз он только смотрел, а во второй — даже подыгрывал. Публика там, конечно же, еще та — сплошные новые (есть также и русские). Поначалу было стремно: они это все не готовили, Пашка это так, «от балды» играл. Соляк, в смысле. Люди не то, что у нас — все в пиджачках, да на меринах, да со швабрами под мышкой. А дядя Слава пел блатняк, Пахан подыгрывал так, что новые риши его чуть не споили. Конечно, попробуй тут откажись — сразу начнется базар типа: «Ты меня уважаешь?», и прочее. Арлекин рассказывал, его тогда очень яйца сырые спасли — перед выходом выпил парочку и порядок. Хоть бензин заливай, ничего не будет.

Пашке там тяжело пришлось. Думал, поиграл — и домой, к маме. Ага. Щас, домой … посадили его в мерин, и к кому-то на хату — Круга играть под водочку. Совсем, говорит, достали: спой, чисто, «про маму зону три по пять». Может, люди они и неплохие, но музон слушают … не то чтобы плохой. Неискренний он какой-то. Все эти блатные песенки — на один мотивчик, да и рифмы какие-то банальные, что ли. Я даже понимаю, на что они там покупаются: на ключевые слова. Готов спорить на свой микшер — если из песен убрать все предлоги и оставить только ключевые слова, риши все равно будут тащиться.

Да, о чем это я? Если я буду заговариваться, можете меня одернуть: болтлив стал в последнее время непомерно. В общем, Пашка сделал развед-рейд, очень удачный, кстати. Правда, петь ему там не дали, но игре порадовались. А как же — слышать Арлекиново соло и не порадоваться?.. Надо быть полным идиотом. Короче, после того, как он сходил в ночной клуб, вся команда держала совет. Вся команда — это не только группа, но и мы, диджеи: если уж выступать, то вместе. Если дядя Слава сидит на клавишах, то кто будет звук сводить? Хоть это и ночной клуб, а на пульте у них лох какой-то сидит, только портит атмосферу. Значит, хороший звук группы — это по Вовкиной части. Я, Гнус и Темик должны делать звук той музыке, которую будет крутиться с компов. На одной машине я, на другой — Гнус, а на микшере Темик. После Вовки он владеет микшером лучше всех нас. Эх, интересно, какое у них меню по части песен и музыки? Надо бы побыстрее намылить что-нибудь свеженькое: не джанглом же их кормить. В конце концов, не дети же …

А вообще-то поживем — увидим. Чего раньше времени загадывать-то?

— 11 —

[Воскреcенье, первые числа августа, 3:00. «Три кита»]

— Ребята, а сколько лет вы этим занимаетесь?

Этот вопрос задал человек, который здесь был главным. Арлекино видел его пару раз и ни за что бы не подумал, что это существо было хозяином заведения.

Клуб, в котором они выступали вот уже третий месяц, назывался «Три кита». По крайней мере, так гласила неоновая вывеска. Все эти три месяца он не подходил к диджеям и группе, общаясь с ними через Печерникова (оба когда-то вместе учились в школе). А сейчас вдруг решил подойти, этот мастодонтоподобный гигант в костюме от Зайцева.

Раньше Арлекино был просто убежден в том, что чем человек больше, тем он глупее и неповоротливее. Сейчас он понял, насколько оказался неправ. Алик Волоконский (для них — Александр Васильевич, для братвы — просто Кит) поднял этот клуб с нуля, сам. Пять лет назад него не было ни денег, ни знакомых — вообще ничего. Только одна добродушная улыбка, гигантский объем и мозги, соображающие со скоростью восточного экспресса. Как прошлое любого ночного клуба в Москве, прошлое «Трех китов» было довольно грязным и мрачным.

— Вообще-то года полтора, — ответил Арлекино. — А так — всю жизнь.

Кит посмотрел на него в упор и провел огромной ручищей по не менее огромной шее.

— Полтора года? Маловато, конечно, но почтенной публике вы нравитесь, — отвечал он раскатистым басом. — Все приходят посмотреть на вас и послушать тебя. Видимо, все дело в «а так», который «всю жизнь».

Печерников предупреждал, что определить, в каком он настроении, в принципе невозможно. Он мог добродушно улыбаться, а потом неожиданно схватить за шиворот и приподнять над землей. Лицо его при этом будет абсолютно неподвижно. «Его лицо — это маска, глаза — две каменные стены. Но, в общем-то, парень неплохой», — так объяснял этот феномен дядя Слава. Поэтому сейчас Паше было немного не по себе — взгляд Кита буравил насквозь, как бы говоря: «Мальчик, я знаю наперед, что ты скажешь и сделаешь. Поэтому не надо со мной шутить».

— А что не так? — поинтересовался, в свою очередь, Паша.
— Да все в порядке, парень. Только пойми одну простую вещь …

Тут глаза его («две дрели», как называл их Арлекино) тускло загорелись. Паше казалось, что в них мелькали варианты ответов, а он выбирал из них наиболее подходящий.

— … тут ночной клуб, а не рок-тусовка. Спокойное место для спокойных людей. В лучшем случае тут можно играть рок’н’ролл, и то — иногда.

Он слегка развернул свою голову (это было похоже на разворот башни танка).

— Ты меня понял, Павел? Только спокойную, расслабляющую музыку. Люди сюда приходят отдыхать, а не напрягаться. Быстрые композиции запускаешь только иногда, и то — когда видишь, что людям это надо.
— Понятно.

В отличие от ДК, здесь было красиво не только в темноте, но и при свете. Причем было доподлинно известно: обстановку спроектировал сам Кит. Все, начиная от кораллового холла вплоть до стойки бара из красного дерева. И это после пяти лет службы на флоте. На вопрос о том, как ему все это удалось, никто и никогда не скажет ничего определенного. Одно можно утверждать точно: он сэкономил приличную сумму денег на дизайнерской работе, превратив темный и грязный подвал в одну из «звездочек» Арбата.

— Если у тебя будут проблемы, можешь позвать Крамара, — тут он показал рукой в направлении «гримерки».

Она здесь была всего одна, обычно там переодевались стриптизерки. «Идея Fix» являлась первой полноценной группой, которая согласилась играть у них в «Трех китах». Вернее, которую согласились взять в качестве эксперимента — опять-таки, с подачи Кита и в большей степени — просьбы его старого школьного товарища.

Под проблемами Алик подразумевал один очень надоедливый тип людей, которые, приняв внутрь изрядное количество водки, проявляли излишее внимание к музыкантам и стриптизеркам. Впрочем, они никогда не желали ничего плохого — просто мешали работать тем и другим. Вот тогда и приходил на выручку Крамар. Вообще-то его звали Костя, но почему-то к нему приклеилась эта кличка. Это был мужчина лет тридцати — никому никогда и в голову бы не пришло, что этот невысокий человек — профессиональный (в прошлом) боксер. Впрочем, он хорошо разбирался и в восточных единоборствах, поэтому Темику было с кем поговорить.

Вся команда попала туда только после того, как там побывал Арлекино и Печерников. И то, это случилось лишь после того, как Александр Васильевич побывал в ДК — дядя Слава насилу вытащил его из «Трех китов». Как ему это удалось, до сих пор остается загадкой, но все-таки удалось. Обычно такие люди, как Алик Волоконский, бывают сильно заняты. А он как-то выбрал время и пришел.

Раз уж вся семерка нашла себе работу в этом ночном клубе, значит, Алику они понравились. Как объяснял потом сам Печерников, Кит тоже когда-то был музыкантом. Саксофонистом. Паша и остальные сильно удивились, когда в один прекрасный день (если точнее, в одно прекрасное утро) переступили порог «Трех китов», и получили первое задание — настроить аппаратуру и как следует поработать со звуком. Настраивались почти весь день: больше всего проблем было с инструментами. Тяжелее всего приходилось Коле — он должен был работать с совершенно незнакомой ударной установкой. К тому же у Паши не было приличной электрогитары, и переходить сразу на здешнюю — занятие довольно неблагодарное. Особенно, если на привыкание отведено часа три-четыре.

Одним словом, за всю игру ни одного тухлого яйца им не досталось. Паша играл на гитаре не первый день, да и Коля не подвел — просто он привык без ошибок отбивать ритмы за долгие часы репетиций. Рудольф оказался на высоте, Леша пару раз ошибся, но незаметно для всех (он сам потом честно признался). Диджеи сначала немного напутали с музыкой, за что Александр Васильевич их чуть не выгнал: шутка ли — поставить брэйкбит в самый неподходящий момент? Учитывая то, что для современных направлений там подходящих моментов вообще не было.

Но как же ребята тянули этот день! Ближе к шести часам у всех тряслись руки, даже Рудольф попробовал закурить (его прямо там же чуть не вытошнило). Гнусу, Максу и Артему было не лучше, но все же как-то спокойнее. Коля постоянно оглашал полупустой зал раскатами барабанной дроби, что-то подкручивал, опускал и поднимал кресло, критически осматривал палочки и перематывал их изолентой. Рудольф вообще воткнул бас в микшер, одел наушники и сидел в позе лотоса, как заправский монах из Шау-Линя. Арлекин и Печерников отстраивали гитару, Леша, приняв соответствующую позу, на пару с Рудольфом повторял ритмы …

От выступлений в «Юности» это отличалось тем, что люди были спокойнее. Это во-первых. Во-вторых, большинство находящихся здесь просто ели и пили, и группа служила лишь необходимой декорацией. Поначалу на них даже не обращали внимания. В принципе, «Идее Fix» можно было бы и вовсе не приходить, но так захотел Кит. «Живая музыка — это ключ к живым людям, к их денежкам — в особенности. Запомните это, парни».

***

Все было, как обычно. Полумрак бара чуть разбавляли огоньки неоновых ламп — красных, голубых, белых. Гнус поставил спокойную, расслабляющую музыку. Арлекино отдыхал, сидя за маленьким, уютным столиком, потягивая газировку и жуя бутерброды (причем совершенно бесплатно). Очень хотелось пива, но Паша не мог: от лишней дозы алкоголя терялась координация и слегка заплетался язык. А играющему соло и одновременно вокалисту этого никак нельзя. В конце-то концов, работа такая. И, как полагается на хорошей работе, пить строго возбранялось. «Пить будешь в другом месте и с другой группой», — выставил условия Печерников.
<br
Он рассеянно наблюдал за пузырьками газа, которые поднимались от донышка к серебристой поверхности. Как всегда, он думал ни о чем — просто "вникал в пространство". Оно ему нравилось, но в последнее время успело надоесть. Когда приходишь в такое место раз в году, можно наслаждаться и даже впасть в романтику, но когда это происходит два раза в неделю …

Таня куда-то уехала. В другой город. Почему-то она не удосужилась оставить адреса, даже не позвонила. Паше думал, что она просто не успела этого сделать. Вообще-то он привык мыслить вариантами, где одновременно присутствовало несколько "если" и чуть больше "то". "Если она уехала и не предупредила, то просто не успела, — думал Арлекино. — Но, с другой стороны, если она уехала и не предупредила МЕНЯ, то, значит, я ей не очень-то нужен …"

И чем больше он размышлял над этими "если", тем больше получалось ответов. Не слишком приятных.

— Пахан, кончай впадать в маразм, — произнес он отчетливо.

Впрочем, его голос потонул в полумраке клуба. Как и любое проявление эмоций в общественном месте.

Он как раз дожевывал бутерброд, когда к нему неожиданно подсела девушка.

— У вас не занято?

Он слегка поперхнулся и чуть не выплюнул остатки хлеба с колбасой и сыром в бокал с газировкой. Впрочем, на его месте так сделал бы любой: она была очень красивой. Даже слишком красивой для того, чтобы это было правдой.

— Я прошу прощения, — отозвался Паша, когда дожевал. — Это мой бутербродный кашель. А так у меня свободно, — тут его рот растянулся в Фирменную Улыбку Арлекино.

Девушка, в свою очередь, тоже улыбнулась ему. Такой притягивающей копны светлых волос, такого приятного лица и таких странных зеленых глаз Паша в природе еще не встречал. Разве что в фильмах, и то — с большой натяжкой.

— А при каких симптомах проявляется твой бутербродный кашель? — поинтересовалась она.
— Хм … когда происходит что-то необычное. И как раз тогда, когда я этого не жду, вот прямо как сейчас.

Тут он окинул взглядом весь зал, и с удивлением обнаружил — кругом было полно пустых мест. Или мест, где сидели дяди крупного телосложения (и, как правило, щедрого финансирования). С чего бы это ей вздумалось сесть рядом с мальчиком в тельняшке и дешевом пиджаке сверху?

— А что, мой приход получился таким уж неожиданным?
— Вообще-то да, — он еще раз посмотрел на нее. Казалось, слово "красота" каким-то непостижимым образом ожило и явилось к нему, прямо за столик. — Обычно ко мне девушки не подсаживаются. Особенно такие красивые, как ты, — тут он опять улыбнулся. — Кстати, меня зовут Паша.
— А меня — Лика.
— Мне всегда было интересно: как имя Лика выглядит полностью?
— Анжелика. Правда, пошло?
— Ну … разве что самую малость. Ангелы сюда редко залетают. Но уж если и залетают, то надолго.
Сослил, да? — она обиженно нахмурилась.
— Каждый понимает в меру своей испорченности. Я ничего обидного не имел в виду … просто у меня лицо такое.
— Какое?
— Э-эм … всем кажется, что я шучу. А я не шучу.
— Ладно, проехали, — она опять улыбнулась. При этом Паша почувствовал себя так, как будто бы через него пропустили сотню-другую вольт. — Что ты здесь делаешь?
— Если в данный момент, то то же, что и все. Отдыхаю.
— А если не в данный момент?
— Можно, я отвечу на этот вопрос не словом, а делом?
— Это как?
— Через пятнадцать минут ровно. Только обещай мне, что не уйдешь отсюда …
— Вообще-то просить женщину что-то обещать — дело неблагодарное, но я все равно никуда не тороплюсь.
— О’кэй. Я тогда допью свою газировку, выкурю сигаретку (только никому не говори, я бросил) и кое-куда свалю. Ненадолго. Обещаю — абсолютно точно — ты меня увидишь и услышишь. Договорились?

Лике даже интересно стало. Обычно она коротала долгие и бесполезные вечера в подобных местах, и часто к ней подсаживались мужики. Они были разные, но в чем-то обязательно похожие: все хотели от нее одного. Некоторые даже так прямо и говорили, но тем приходилось сразу давать задний ход. Многие намекали, Лика с ними вела довольно скучную игру, которая неизбежно заканчивалась одним (я сегодня очень занята я на секунду отойду меня заждался муж парень телохранитель и т.д.). Были и мальчики. Но те были слишком глупы для того, чтобы играть с ней. Хотя и попадались «очень даже ничего». Видимо, Паша был одним из них … но что-то не укладывалось в систему. Во-первых, его странный тельник, поверх которого был надет пиджак, довольно похабный. Во-вторых, джинсы и кеды. Большинство мальчиков, которые могли ходить в клубы, было одето иначе. Но, самое главное, в глазах его не угадывалось того отвратительного кобелиного огонька, который всегда горел у мальчиков и мужиков. Только интерес, и, похоже, интерес неподдельный. К тому же он загадал какой-то ребус, который никак не хотел решаться. Что это значит — «не словом, а делом»? Первое, что приходило в голову — парень был официантом. Но одежда не подходила. Уж больно странная. Может быть, это был диджей? Но они никогда не покидают своего места в клубе. Хотя он вполне мог бы …

Она закурила. Ей очень хотелось домой, но дома было скучно. Каждый вечер (точнее, каждую ночь) Лика ходила куда-то, каждое утро возвращалась, но скука ее просто съедала. Лике не нужно было работать — ее по полной программе обеспечивал муж. Хороший человек, имеющий довольно высокое положение — неважно, какое. Да она сама не очень хорошо понимала, чем он занимался …

Скука. Они решили отдохнуть друг от друга (где-то вычитали, и теперь жили как истинные европейцы).

Внезапно ход ее несколько скучноватых мыслей прервала тишина. Музыка куда-то плавно уехала, вместо нее она услышала звуки подстраиваемой гитары, гитаре вторил бас. Это продолжалось минуты полторы, и она краем уха слышала, как обеспокоенно залопотало вокруг нее пространство «Трех китов».

— ВЫ КАК ХОТИТЕ, ЛЮДИ ДОБРЫЕ, А МЕНЯ СЕГОДНЯ ЧЕГО-ТО НА БЛЮЗ ПОТЯНУЛО …

Этот голос был ей уже знаком, и Лика с удивлением стала искать его источник. Поиск длился недолго: она увидела группу ребят с инструментами на импровизированной сцене прямо посреди бара. Когда Кит планировал этот ночной клуб, он специально решил сделать нечто вроде сцены (круглой формы), по краям которого располагалась бы питейная секция. На самом деле он тогда не предполагал, что там кто-то будет выступать: эта сценка была сделана специально для стриптизерок.

Лика была поражена, хотя и видела такое довольно часто.

— Я ПОСВЯЩАЮ ЭТУ ПЕСНЮ ВСЕМ ЖЕНАМ НА СВЕТЕ, — продолжил Арлекино. — А ТЕПЕРЬ ХОРОШ МНЕ ТРЕПАТЬСЯ, ВСЕМ ДОБРЫЙ ВЕЧЕР И ПОЕХАЛИ, ЧТО ЛИ …

… Паше очень нравились слегка циничные блюзовые тексты, но еще больше — проигрышы между куплетами. Раньше он их немного боялся (часто ошибался), а теперь ловил себя на том, что мог одновременно вести соло-партию на гитаре и петь. Он никогда не пробовал делалать это на публике … за исключением этого дня. Видимо, его вдохновила странная девушка. Лика. Неважно …

Когда ты уйдешь …

… небольшой бокс между двумя радостными оккордами …

Совсем далеко-уо-у …

… зал оживляется … ну конечно они слушали и слушают «Воскресенье» …

Я выпью вина — мне станет легко …

… еще один бокс … блюз без боксов — это как пиво без градусов …

Потом закурю и вы-ы-пущу ды-ым
Как в кайф иногда побыть холостым.

… и тут вступает Леха, Рудька и Колян, а зал в покате: женщины — особенно.

Дом станет моим, моей и кровать …

… люди — особенно мужики — начинают ухахатываться, одновременно пытаясь пить пиво и курить … еще пассаж …

Я буду лежать и пеплом сорить …
И мне наплевать на все, что было твоим —
Как в кайф иногда побыть холостым.

Довольно продолжительный проигрыш, как раз вступает Вячеслав Владимирович. Не, все-таки он клевый клавишник. Так здорово раскладывает блюз по всей клавиатуре …

… Лика смотрела на это с удивлением. Ей не раз приходилось видеть музыкантов в ночных клубах, но только немножко другого профиля. Обычно это были довольно симпатичные молодые люди, которые просто танцевали под фонограмму. И, естественно, ни один не держал в руках инструмента. А эти ребята играли, причем делали это довольно-таки хорошо. По крайней мере, ей это нравилось. Остальным, похоже, тоже. Самым удивительным было то, что Паша был молодой. И его понимали все эти взрослые мужчины с подругами и женами. А ведь частенько было так, что группа до седьмого пота трудилась где-то в уголке бара, а их игру никто не замечал: вроде бы как играет — и ладно. Обстановочка. С этой группой было все немного по-другому. Казалось, это не они пришли в клуб играть, а все пришли в этот клуб послушать их.

И вещи твои покинут мой дом
Помада, духи — все исчезнет, как дым
И в драной джинсе я пою этот блюз
КАК В КАЙФ ИНОГДА ПОБЫТЬ ХОЛОСТЫМ.

Тут Арлекино демонстрантивно поднял гитару и слегка распахнул полы своего синего пиджака. Джинсы под ними были и вправду слегка рваными (как раз повыше колен).

— У МЕНЯ ДЖИНСА РВАНАЯ ПОТОМУ, ЧТО ОНА ЕЕ НЕ ЗАШИЛА.

… надо бы завязывать с этими экспромтами по ходу …

Когда он закончил, раздались не то чтобы овации, но уж по крайней мере не те жиденькие хлопки, что были в первый раз. Наверное, самое страшное — бояться выступить часов шесть подряд, готовиться и ждать, а затем после выхода просто нарваться на жидкие хлопки … Но сейчас все было по-другому. Люди были довольны и требовали еще. Ну что ж, раз они требуют — значит, надо играть. Сейчас Печерников и все остальные играли безо всякой определенной программы, просто музыку. Эти достаточно длинные медленные проигрыши служили «Идее Fix» возможностью хорошо подумать, что же играть дальше. А Арлекино в это время вспоминал текст песни, что было всегда кстати: нет ничего хуже, чем запнуться перед придирчивой аудиторией.

А слушатели танцевали. Пашины пальцы бегали по грифу клубной гитары, извлекая из нее незамысловатые пассажи, он почти не следил за ними: все получалось как-то отдельно от него. Все-таки не зря его Печерников натаскивал.

***

Арлекино поставил клубный «Ibanez» на специальную подставку и бодрой походкой направился к своему столику, где его ждал очередной бутерброд с газировкой и Лика.

Он просто сел рядом и посмотрел на нее. По усталому лицу струился пот, а руки едва заметно подрагивали.

— И давно ты так выступаешь?
— Вообще-то давно, а здесь вот уже третий месяц будет.
— У тебя неплохо получается, знаешь? А почему ты ничего не хотел мне сказать?
— Хм … хороший вопрос. Просто люблю делать сюрпризы, вот и все. А что, не получилось?
— Получилось. И что, так и выступаешь здесь за стакан газировки и бутерброд?
— Да нет. Не люблю говорить о деньгах, но я их тут зарабатываю. А это так … чтобы держать себя в форме. Соловья баснями не кормят, правильно?

Она немного помолчала, глядя куда-то в сторону сцены.

— Ты только не думай, что наша группа — только моя заслуга. Просто я все время на виду, поскольку вокалирую. Самый главный у нас — вон тот парень в джинсовом комбинезоне. Наш звукооператор. Вовка.
— А что он делает?
— Да в общем-то ничего особенного. Создает качественный звук. Так хорошо сводит каналы, что слышно всех: и меня, и Рудольфа, и дядю Славу с Коляном.
— А это кто такие?
— Рудя — наш басист. Просто гений, потому что … потому что у него бас без ладов. Дядя Слава — офигенный клавишник, звукооператор и вообще — наш художественный руководитель. Короче, знает, что и где надо петь. Коля — просто ударник. То есть не просто ударник, а ОЧЕНЬ ХОРОШИЙ УДАРНИК.
— А остальные?
— Диджеи? Ну, Макс, Гнус, Артемик и Вовка … они тоже клевые ребята. Свое дело знают. Ставят музыку тогда, когда это нужно, и причем — совершенно ненавязчиво. Создают атмосферу. Тебе здесь нравится?
— Да, наверное. Просто в своей жизни я много где побывала … но здесь как-то теплее, чем везде. Тебе когда выступать?
— Теперь еще нескоро. Часа через полтора, а что?
— Мне домой пора, — она улыбнулась. — Хочется спать.
— Да, мне тоже порой хочется спать. Я и сплю иногда в гримерке, но часто просто жду своего выхода. Ты же понимаешь … все никак не могу привыкнуть, хотя занимаюсь этим уже года два. Что ж, удачи. Ты еще приедешь сюда?
— Не знаю, — она снова улыбнулась. — Если не забуду, как сюда ехать. Таких клубов ведь по Москве много.
— Согласен. Но «Три кита» — это отдельная история. Ладно, я, пожалуй, пойду в гримерку … кстати, у тебя нет такого желания — дать мне свой телефон? Ну, так, на всякий случай …
— Всякий — это какой?
— Ну, например, вдруг тебе захочется устроить дома вечеринку с живой музыкой. А музыканты будут цену ломить. Между прочим, я и денег с тебя не возьму, и музыкальное сопровождение будет — дай бог.
— Я подумаю …

С этими словами она встала со своего места и удалилась в неизвестном направлении. Пашке очень хотелось ее догнать, но он не посмел. «В конце концов, может быть, она снова придет сюда. Да и кто я такой, чтобы …»

… Три часа ночи. Люди, в «Трех китах» до сих пор находившиеся, можно было условно разделить на три категории: пьяные, мертвецки пьяные и смертельно пьяные. Несмотря на то, что ребята работали здесь около трех месяцев, им приходилось особенно тяжело в эти часы. Рудольф, например, хронически хотел спать, и делал это при любом удобном случае. Его можно было застать спящим абсолютно везде: в гримерке, за каким-нибудь столиком в положении сидя и «мордой в салате». Арлекино лично видел его, беззаботно похрапывающим в туалете на сливном бачке, когда зашел туда по понятным причинам. Леша излишней сонливостью не отличался, но порой впадал в такой транс, что Пашке приходилось одному проигрывать его ритмы и свои соло. «Продюссера» в лице дяди Славы Печерникова не в чем было упрекнуть, кроме одного: время от времени он пропускал стопку-другую водки. Поскольку работали всю ночь, стопок-других набиралось на добрый литр, а уж как набирался художественный руководитель … как следствие — почти полная бесполезность ветерана отечественного рок’н’ролла в плане клавиш. Колю позднее время не смущало нисколько: будучи постоянно на взводе, он не испытывал потребности спать. Частенько Паше приходилось устраивать акустические концерты — как по «техническим причинам», так и просто по заявкам почтенной публики. Диджеям время суток было глубоко безразлично, поскольку ночная жизнь и привычка не спать давным-давно стала нормой. Некоторые из «Идея Fix» завидовали им: они могли спать, сменяя друг друга по очереди — и не делали этого …

… Было три часа ночи. Арлекино только что отыграл последнюю песню на этот день. Устало привалившись к стойке бара, он тупо смотрел на подиум. Как раз дежурил Гнус, ведь именно он сопровождал музыкой стриптиз-отделение. Паша знал каждую из них в лицо, и уже не первый день, но все равно не мог понять: почему каждый раз, когда Оля, или Наташа — неважно, кто — выходят на сцену, они такие разные. Вроде бы спокойно обмениваешься ничего не значащими фразами в гримерке, и прекрасно знаешь, что знаешь ее как облупленную (и она тебя — тоже) … но когда Гнус заводит что-нибудь расслабляюще-подвижное, а Вовка делает такой свет, что не опишешь словами — ты не можешь есть и пить. Ты просто смотришь и возбуждаешься. И восхищаешься. И удивляешься. И еще черт его знает какая метель задувает в голове. Самое смешное, что ближе к шести часам, когда самых безнадежных завсегдатаев пинками выгоняет Крамар, ты прощаешься с той же Олей, или Наташей — и странное дело! Никакого волшебства, все по-утреннему серо и буднично, и гаснут лазеры, и грязная полоса смытого грима навсегда уходит в пол душевой. Часть этой ночи, этого выступления можно прочитать в их усталых глазах. Паша хорошо понимал: просто раздеваться и танцевать — не одно и то же. Та женщина, в которую он вперил свой взгляд, не просто танцевала … она пела в танце. Все ее движения, ее походка, ее взгляд были одной песней. Точно так же, наверное, некоторые из песен Паши становились танцами.

— Сколько ты стоишь, детка? — пьяный возглас резанул по ушам, вызвав дрожь воды в бокале. Конечно, в «Трех китах» такая реакция на стриптизерок не являлась редкостью, но только не на нее. Она не обратила внимания. По крайней мере, сделала вид.
— Я спросил, сколько ты стоишь, СУКА?! — Паша повернул голову у существу, которе исторгало из себя эти фразы.

Вроде бы ничего особенного: малиновый пиджак, волосы ежиком, поросячьи глазки и перстни-печатки. Он не знал его имени, знал только кличку — Волкодав. Он не раз доставал и его (а Мурку смогешь а ты че меня не уважаешь не пьешь со мной денег заплачу только Мурку сыграй падла шарманщик клоун хренов мы еще встретимся).

И Пашу взбесило это существо — впрочем, не столько оно, сколько его собственное бездействие. Надо сказать, что хоть Арлекино и был симпатичным, и поющим, и играющим — но никогда в своей жизни он не был героем. И он прекрасно помнил тот вечер когда …

… когда возвращался домой один, теплым осенним вечером. По случаю теплой погоды на улицу выползла шпана, изрядно выпивая, изрядно портя симметрию своих лиц. Честно говоря, тогда Паше было глубоко положить на то, чем она там занималась. Вдруг впереди себя он увидел довольно прилично одетого, но дохлого на вид молодого человека, ведущего непринужденную беседу с довольно симпатичной ( насколько это было видно в темноте) девушкой. Если тщательно отфильтровать мат, то получится разговор был приблизительно таким:

-Я с тобой, придурок ты …., больше не общаюсь. Для меня ты ноль.
-Да, но зачем надо было такую …… творить ?! Вот я сейчас возьму и …… тебе разобью!
-Да разбей , ….., разбей!

Все это происходило уже позади него, поскольку шли они достаточно быстро, едва увидев его. И позади Арлекино послышался характерный стук, когда один человек бьет другого. Не такой звонкий, как в кино, а такой глухой, отвратительный, подлый стук. Паша резко остановился и развернулся по направлению к ним. У него было чертовски жгучее желание — пойти и так отметелить этого молодого «человека», чтобы тот уж больше и не встал. Приговаривать при этом, как ковбой из вестерна, сокрушая его ребра, зубы, нос …

Но он этого не сделал. Паша хотел, очень хотел крикнуть ему : «Хей, ублюдок, а слабо теперь справится со мной?»

Но он не крикнул. Просто пошел себе мимо. Как добропослушный гражданин города Москвы …

… а существо с заплывшими жиром глазками уже влезло на подиум. Гнус приостановил музыку, а прожектора застыли в немом испуге. На глазах почтенной публики («при всем честном народе» тут вряд ли уместно) он грубо обнял девушку на сцене. Самое главное — Крамар не бросился никого защищать. Повисла «музыкальная пауза», которую прервал один-единственный возглас:

— Эй, отморозок, тебе что, больше всех надо?! — тело била подлая нервная дрожь, а где-то в глубине живота клокотал страх. Но сознание того, что просто так этого оставлять нельзя, подгоняло вперед.

Кто-то допивал свой коктейль, а кто-то доедал очередное блюдо. Безразличные струйки дыма поднимались вверх. Однако вопрос, словно пощечина, остановил нечто в малиновом пиджаке.

— Или ты оглох, что ли?! — уверенность постепенно крепла.

Потные, пахнущие перегаром объятия ослабились настолько, что она смогла вырваться из них и убежать. А ведь это самое главное. Теперь все внимание человека, которого почему-то не остановил Крамар, сосредоточилось на парне в нелепом пиджаке и тельняшке. Он медленно спустился со сцены. Время слегка приостановило свой бег. Краем глаза Паша видел, как оттаскиваются в сторону столики — те самые, которые были близко к сцене. Нетрезвой, петляющей походкой человек направлялся к нему.

— Так, все спок …

Раздался оглушительный хлопок. Внезапно мир вокруг Паши потерял свои привычные очертания, в глазах потемнело. На коричневатом фоне он различал только «искры» и смутные очертания зала. На губах — солоноватый привкус крови. Боль приходит потом.

— За блядь полез вступаться, манекен?! Тельник нацепил — и можно крякать, да?! Да у нас на зоне …

Вспышка боли, вспышка искр снова. Арлекино не успевал набрать воздуха в легкие, и сразу же получал еще серию ударов. Он не успевал подняться с пола, его пинали, словно футбольный мяч, из одного угла в другой.

— … опускают …

Он закрывал лицо и живот руками — и получал удары по почкам. Он хватался за ноющие бока …

— … клоун …

… и тут же ловил кулаки лицом. А все стояли, сидели и смотрели на новое шоу, под пиво. «Муз-ринг». Постепенно сознание, и не было уже сил, чтобы прикрываться. Да что там прикрываться — не было сил соображать, насколько это все серьезно и глупо. Когда эта туша шла ему навстречу, Арлекино знал, чем все кончится. Поражение. Конечно, соотношение сил вряд ли можно было назвать одинаковым, но для того, чтобы просто постоять за себя, вовсе не обязательно иметь такие же габариты, как твой противник. Нужно просто переплавить весь свой страх в кулаки, придать ему новое качество. Паша этого не знал — а если и знал, то лишь в теории, а как известно, теория без практики мертва. Но все-таки нужно отдать ему должное: Арлекино ни разу не вскрикнул и не просил не бить…

То, что происходило дальше, Паша почти не помнил — были какие-то люди, оттащившие его в гримерку, кто-то упорно поливал его водой, кто-то предлагал выпить для профилактики. Одно он помнил точно: никто не сказал ему «спасибо».

***
Ну что уставились-то так, а? Слушатели, блин, почтенная публика. Может, вам еще автограф дать? Не, с Арлекином-то все в порядке, двух зубов только не хватает, и рожа на помидор смахивает. Как ему глаза не выбили с этими очками — до сих пор удивляюсь. Полежит с недельку дома, отойдет малость — и снова на подиум. Вот я думаю, зря нас туда угораздило. А с вами-то чего произошло? Значит, как песенку задушевную спеть или выпить на брудершафт — это мы с Пашей завсегда друганы закадычные, а как телом своим закрыть ото всякого бычья — стоим, смотрим? Да, хороши вы, ничего не скажешь. Да и я тоже хорош, не прощу себе этого никогда. Испугался сильно. Ведь слабаки всегда всего бояться. А Крамар впрягаться не стал, потом даже объяснил, почему. Шибко крутым тот малый оказался, вот и все. Попробуй тронь его, кабаноподобного — через пять минут соберется братва, и камня на камне не оставят. Не то что кого-то там в живых. Хорошо, что Темик вовремя подоспел, даром что спортом занимается. Нет, вы уж не подумайте ничего такого плохого: просто за Пашку Темик голову оторвать может. Друг все-таки. Правильно кто-то сказал, что друзья познаются в беде.

Я-то сам никогда драки не любил — ни смотреть, ни участвовать. Но на то, как наш Артемий работал, было любо-дорого смотреть. Волкодав не мог пинать Пашку все время, ну и решил сделать себе передышку. А все вокруг стоят, смотрят — видать, продолжения увидеть захотелось. Картина Репина маслом: подходит наш Артемий к нему, значит, спокойненько так прокашливается … почему я сказал — картина Репина? Да очень просто. Волкодав и Темик немного по весовым категориям не стыкуются: этот бычара раза в два повыше и раза в три пошире, чем он. Так вот, прокашлялся Темик, легонько так его в плечо толкает, а он почему-то падает. Волкодав, конечно же, не врубается, с кем связывается — думает, если росту мало, значит все можно. Ну, Артемий и говорит ему, мол, раз с Пашкой совладал, пусть с ним попробует разобраться. Тот ухмыляется и без лишних вопросов впендюривает с правой. Естественно, промахивается. Тема стоит, спокойный как танк, он у нас мастер уворачиваться. Волкодав не понимает, в чем дело — может, промахнулся — противник-то махонький. Само собой, пробует еще раз, а Тема как волчок вертится, и все серии ударов мимо. Волкодав злится, потеет, пытается его достать — и все без толку. Размахивается он напоследок, бьет, и вдруг сам по себе падает. Только он встает, а Тема ему с ноги по черепушке, вполсилы примерно ка-ак саданет! Ну, ясное дело, с одного удара быкам ничего не бывает, но разозлился он капитально. А этот боец делает ему элементарный бросок через бедро, и переходит на удержание. Волкодав внизу, под Темиком — ни дохнуть, ни пукнуть. Мне он как-то показывал это удержание: чем больше дергаешься, тем хуже. Все равно что голову с шеей в тиски зажать — то же самое и с Волкдавом стало. А толпа на это дело смотрит, по-моему, кто-то уже на деньги спорить стал, кто выиграет. Мне Артем часто рассказывал, что главное в этом деле — не масса и даже не сила, а способность направить чужую силу в нужное русло. Так и получалось: Волкодав в свои удары всю силищу вкладывал, а Темик вовремя их перехватывал и направлял эту тушу по нужной траектории. Получалось, чем сильнее тот бил, тем больнее ему было падать. Кучу ударов тот вообще зря сделал, только без пользы силу тратил. Само собой, изматывался. А Темик если и напрягался, то очень мало и в нужный момент. Ну и уделал он его, я вам скажу. Просто праздник какой-то. Только знаете, осадок очень неприятный остался.

Понятное дело, «Идея Fix» работать там не будет очень долго, если вообще будет. Да и диджейский состав тоже теперь побаивается: эти гориллы просто так никого в покое не оставят. Подкараулят где-нибудь в подворотне, и поминай как звали. И самое главное, никто не знает, когда именно. У Печерникова с Волоконским разговор был долгий и неприятный, у нас с Печерниковым — еще дольше и еще неприятнее. Начал объяснять нам, сколько дней он Алика уговаривал пустить нас на площадку и как долго фанера над Парижем летает. Как будто мы все полезли вступаться за эту, на подиуме. Как будто бы мы всем составом Волкодава фигачили. Хорошо, что он Арлекина отчитать не догадался. Впрочем, не сомневаюсь, что и до этого дело дойдет. Когда синяки да порезы заживут. Темика, конечно же, он обложил по полной программе: объяснял ему обязанности диджея и обязанности охраны. А он как будто бы виноват, что этот Крамар сдрейфил … Потом, конечно, дядя Слава чуть-чуть обороты сбавил, даже извинился — но похоже, придется нам в скором времени менять место работы. Я даже знаю, на какое именно. Тут еще тоже новость — Рустам звонил Гнусу. Говорит, совсем труба, ребята — дискотека загибается. Думал, некоторое время обойдется без нас. Типа, имя и репутация сделана, и народ должен валом валить. Ага, щас!! Три раза … поставил за пульты лохов каких-то, и началось. Братки жалуются — блатняка нету. Неформалы жалуются — нету «ДДТ», «Алисы», «Кино» и прочего. А откуда ж им взяться — нас-то нет.

Вот и расходиться стал народ потихонечку. Одни подростки с малолетками остались, да быки наведываются местами. То есть, тот же ситуэйшен, что до нас. Естественно, Рустаму бабки почти не капают, а плата за аренду идет и идет … впрочем, так и должно быть, а как иначе-то? Когда лохи за дело берутся, оно так и получается: никакого доходу, расходы одни, блин. Или я — не Макс.

В общем и целом — у нас пока затишье. Лакомый кусочек под названием «Три кита» теперь работает так же, как и раньше: никакой живой музыки, один стриптиз. Артемик, Гнус, Вовка и Пахан сидят дома — первые трое потому, что делать нечего (а скорее всего потому, что немного боязно). А я даже учиться начал, знакомые удивляются. Парадоксы, парадоксы.

— 12 —

***

Все думали — пройдет полторы недели, синяки и шишики Арлекино заживут, и все встанет на круги своя. Коля будет отбивать свои ритмы, Рудольф — по-прежнему стоять на басу, а Макс — составлять программы, заводя почтенную публику. В принципе, весь состав, как музыканты, так и диджеи — были готовы к бою в любое время суток. Все, за исключением самого Арлекино. Внешне ничего страшного не произошло, и Паша отделался лишь незначительными царапинами, правда, пару дней он вообще не мог свободно передвигаться. Как и полагается настоящим друзьям, его навещали, звонили, справлялись о делах — сначала это была «Идея Fix» , затем Артем с Максом. Паша никого ни в чем не винил, с охотой разговаривал, отвечал на вопросы, расспрашивал о делах — о том, как продвигаются дела в ДК, какие люди туда ходят и что говорит Печерников.

Но по-прежнему не получалось. Каждый раз, когда он брал в руки гитару, перед глазами снова и снова всплывала пьяная физиономия в малиновом пиджаке. И толпа, равнодушно взиравшая на разборку с высоты своих столиков. И та ее часть, которая не просто была равнодушна — смотревшая на драку с интересом, делающая ставки. И гриф клубной гитары начинал невыносимо жечь руку. Идеально отстроенный инструмент фальшивил, хоть такого не могло быть в принципе. Он не играл — он лишь упражнялся, боясь потерять форму. Заученные гаммы и пассажи не хотели переходить в импровизацию, и дело было не в руках, и винить в этом гитару было бы глупо. Импровизация начиналась в сердце, а там творилось нечто непонятное. Он пробовал петь, но вместо песни получалось козлиное блеянье — надо сказать, очень чистое блеянье. Самые простые вещи Паша пропевал невыносимо плохо, настолько, что хотелось плакать, или нырнуть вперед головой с балкона. Родители, которые всегда сомневались в его музыкальной карьере, читали ему длинные лекции по поводу и без. Весь смысл этих речей сводился к тому, что если Паша будет и дальше «заниматься всякими глупостями», то никогда не окончит институт. А если никогда не окончит институт — не устроится на хорошую работу, а если не устроится на хорошую работу — то будет как дядя Слава Печерников: завершит свою жизнь одиноким, нищим и никому не нужным плохим музыкантом. Арлекино терпеливо выслушивал поучения, молча кивал, безразлично соглашался, равнодушно учился и редко брился.

Он даже сделал вылазку на дискотеку в ДК, но то, что там происходило, не радовало его. А происходило то же, что и всегда: люди веселились, танцевали, обнимались, целовались — все то, что и положено делать на дискотеке. И ребята держались молодцами, с удовольствием вкалывая. Арлекино заметил, что реакция их на того же самого Муру была абсолютно такой же, как и на его собственные живые выступления. Раньше он наивно полагал, что его воспринимают как-то по-особому, но нет, он ошибался: точно так же, как и работников эстрады. Попса пользовалась, кстати, большей популярностью, и это ввергало его в еще большую меланхолию.

С ним пытались говорить, но все было без толку. Ребята из группы не могли найти нужных слов, чтобы «раскачать» Пашу, поскольку не совсем понимали суть его проблем, а если кто и понимал — не мог найти нужного слова. Печерников, казалось, провалился куда-то и не звонил, не показывался. Может быть, решил заняться чем-то более выгодным, нежели раскруткой начинающей группы? По большому счету, он взялся за это дело, не понимая его до конца, надеясь на случай. Но, как всегда это бывает, случай почему-то не подворачивался.

Все думали — пройдет полторы недели, и Арлекино снова начнет играть и петь. Но прошел месяц, второй, третий — а Паша все не пел, не играл, не приходил и даже не позванивал, как обычно. Первое и единственное его появление в ДК повергло в шок всех его товарищей по площадке. И единственное, что напоминало ему о том, что он — Арлекино, был «Ibanez», родной, японский, который почему-то никто не требовал назад, хотя он стоил кучу денег. Может быть, таким образом Кит решил возместить ему ущерб? Гитара пылилась в углу, словно издеваясь над ним, раздражая глаз своей серебристо-синей расцветкой. Редко кому удавалось вызвать Пашу на откровенность, но в то время, «когда все было хорошо», он частенько говорил, что в нем живут два человека, один из них — музыкант, а с другим все в порядке. Так вот, первый медленно умирал, потому что второй почти убедил его в бессмысленности всех его начинаний. «Ну что тебе это даст, сам подумай? Известность, которая постоянно спит с другими? Ты уже пробовал быть ей верным — а ей нравится все новое. Денег? Нет, не этого ты хотел. Хорошее дело, от которого ты ловил кайф? Не смеши, ты сам препарировал его, ты видел, что это такое. Может, хватит валять дурака?» Музыкант соглашался, и количество кивков головы приближало его к финишу. Своему собственному, персональному финишу. А безразличие успело проникнуть во все его поры настолько, что он уже и не замечал его.

***

[Полтора года спустя. Суббота, первое мая, 18:00]

По привычке, Паша отключил все телефоны в квартире. Ему часто звонили во время праздников, поскольку как раз в это время в ДК намечались разного рода «заварушки» — несмотря на то, что он слишком долго не вставал к микрофону. Отказываться было как-то не очень вежливо, а разговаривать — лениво, по десятому разу выслушивая пламенные призывы и слезные просьбы. Дома никого не было, поскольку родители, по обыкновению, направились на дачу. Он, как обычно, тупо сидел перед телевизором, сто первый раз просматривая акустический концерт Эрика Клэптона. Да, вот это музыкант, не то что он. Интересно, кем же это надо быть, чтобы до седых волос играть на гитаре и не сломаться? Возможно, в штатах по-другому относятся к музыкантам? Но Паша никогда там не был, поэтому вопрос так и повис в воздухе, как и множество других — не менее бессмысленных и важных. «Before you cuse me, please to look at itself». Да, старина Эрик, как всегда, прав. Посмотри на себя.

Паша поставил запись на паузу, из соседней комнаты притащил комбик, который в свое время смастерил ему Вовка. Ламповый. «Интересно, сколько телевизоров тебе пришлось распотрошить для этого, приятель? Ты верил в меня, может быть, поверишь мне в последний раз?». Он распахнул шкаф, откуда на него немым укором смотрела его старая «Musima Record». Пыльная, забытая, с перекошенным порогом. «Давно не виделись, детка. Но дело в том, что я — хороший парень, а блюз — это когда хорошему человеку плохо».

Когда он подключил ее, шесть струн жалобно сфальшивили от прикосновения. Какой знакомый, забытый голос! Он долго настраивал ее, делая это с какой-то сумасшедшей настойчивостью, будто от этого зависело его «все». После сорока минут копания в запасных струнах, кручения колков и передергивания порога ему удалось добиться правильного звука. Лампового звука, блюзового звука, того самого, который почти что забыт.

Пальцы соскакивали с ладов, но он заставлял их возвращаться на место. Постепенно всплывали забытые позиции и ходы, и Арлекино вторил Эрику — плохо, неумело, но вторил. Через какое-то время он уже не смотрел на гриф своей «старушки», вперив глаза в экран. Да, вот так. Посмотри на себя. Посмотри на него, какой же он молодец, этот парень с седыми волосами — он такой же, как и ты, да он даже не ходил в музыкальную школу. Его школа — это жизнь. Музыкальная жизнь. Он тоже падал, и наверное, ему не раз попадало по носу в забегаловках, но это разве повод? Нет. А ты, такой молодой, такой зеленый — и в сопли? Врешь.

Он не заметил, как закончилась запись, и если бы кто-то оказался в тот момент рядом с ним, то решил бы — парень поссорился с головой или принял чего-то лишнего. Абсолютно нормальная реакция на человека, смотрящего невидящими глазами в пустой мерцающий экран. И играющего нечто блюзоподобное, откинувшись в кресле.

Звонок в дверь заставил его подскочить на месте. «Во как», — пронеслось в голове. Он снял гитару и уверенным шагом направился к двери. «Интересно, кого на этот раз принесла нелегкая?»

— Ну ты там что, заснул, что ли? — его резкий, хриплый голос подействовал даже лучше, чем «Антипохмелин». Паша помнил, что закрыл входную дверь на все замки, но каким-то образом этот человек попал к нему в квартиру. Он и стоял возле нее, недовольно и как-то немного грустно глядя в глаза Арлекино. Паша потер глаза, даже пару раз ущипнул себя за щеку — но человек в круглых очках не пропадал. Крепкое рукопожатие убедило его в том, что все происходящее более-менее реально.
— Ты кто такой и как ты сюда попал?!
— Приятель, ты знаешь, кто я такой. Неважно, как я сюда попал. Какая разница? Мне открыты все двери. Кстати, Павел, разве так твоя мама учила тебя встречать гостей?
— Извини … вот тут у нас ставят ботинки, — он во все глаза глядел на его темно-синий пиджак и коричневую рубаху, отказываясь верить в происходящее. «Наверное, у меня поехала крыша, или еще что-то в этом духе», — подумал он мимоходом.
— Да нет, с крышей у тебя порядок — впрочем, как и у любого музыканта, — гость подхватил кофр со своей гитарой. — Ну, малыш, может, ты покажешь мне свою комнату? Ты не против?

Арлекино не возражал, и провел его в комнату, где предательски мерцал телевизор и отдыхала его старая гитара. Человек пригладил ладонью копну русых волос и обвел взглядом пространство вокруг себя.

— Хорошая комната, — сказал он после недолгого молчания. — Я вижу, ты читаешь хорошие книжки. Когда я был таким, как ты, у меня этого не было.
— Подожди. Ты же стал знаменитым в восемнадцать, если мне не изменяет память.
— Ну да. И жил в гостиницах. А там книжек нет. Да и на дом они, если честно, мало похожи. И потом, почему ты решил, что если я известен, то обязан быть богатым?
— Ну, не знаю. Решил, и все.
— Неправильно. Слушай, я немного устал с дороги, может, у тебя найдется что-нибудь вроде кофе?
— Найдется, — с жаром выпалил Паша. — Только у меня этот … растворимый. Сойдет?

Он одобрительно рассмеялся в ответ, и от этого смеха на душе стало легко. Арлекино давно так себя не чувствовал, как сейчас: привыкший устраивать праздники другим, он давно потерял ощущение своего собственного. Сейчас в нем словно что-то поднималось, и даже чайник кипел как-то по-особенному, по-праздничному.

— Я знаю, у вас все самые важные разговоры происходят на кухне, — он покопался во внутреннем кармане пиджака и извлек оттуда маленький ключ. — Это от чехла, — пояснил он. — Надеюсь, ты не будешь возражать, если на пару минут я вытащу свою гитару?

Паша не возражал.

— Вот и отлично, — Эрик уселся на табуретку и пробежался по грифу. Он всегда так делал перед тем, как сыграть что-нибудь серьезное. Паша не мог определить, что это была за гитара, но строила она идеально. — Я слышал, что у тебя какие-то неприятности?
— Да, — Паша вздохнул. — Мне кажется, что я никуда не гожусь. Что я — никчемный музыкант, мистер Клэптон.
— Я сижу на табуретке и смотрю по сторонам, — каждому слову соответствовал блюзовый пассаж. — Жду своего кофе. А напротив меня сидит малыш и думает, что он никчемный музыкант — и не потому, что это действительно так, а потому, что ему надрали задницу в какой-то забегаловке …
— Я …
— Он думает, что прошел весь путь, но не сделал и десяти шагов. Малыш думает, что эта дорога ровная, как шоссе во Фриско, а через каждые пять километров его ждет бесплатный ужин. Малыш ошибается. Приятель, я хочу, чтобы ты запомнил одну вещь. Ленивых удача обходит стороной.
— Но я не ленив, — пропел Арлекино. — У меня депрессия.
— Тогда познакомься с хорошей девочкой, — парировал Эрик.
— Это банально, — пропел он в ответ.
— Тогда возьми свою гитару в руки и помоги мне, — ореховые глаза прожигали насквозь. — И возможно, я помогу тебе, — Паша кивнул Эрику в ответ и пошел за комбиком и гитарой. А человек продолжал играть — он словно разминался перед долгим концертом.

— Ну что, малыш, сделай-ка мне обычный белый квадрат. Ты уж извини, но соло ты пока что не потянешь, а вот дать ритм вполне сможешь. Знаешь, когда мне было лет четырнадцать и совсем не было денег на электрогитару, я распотрошил старый радиоприемник и сделал из него звукосниматель. Правда, потом дед выпорол меня так, что я не мог сидеть, но это все ерунда, не так ли? Ну что, ты готов?
— Да, я готов.
— Вот и хорошо. Раз, два, раз-два-три. Ты хорошо знаешь эту песню, приятель.

Арлекино понял.

— Прежде чем винить меня в чем-то, посмотри на себя, — тут Эрик вопросительно кивнул головой, словно предлагая ему подпеть.
— Прежде чем винить меня в чем-то, посмотри на себя, — пропел Паша, и Эрик утвердительно кивнул ему в ответ — все правильно, так и надо было сделать.
— В моем глазу ты видел всякий сор, в своем не разглядел бревна.
— Прежде чем винить меня в чем-то, сделай лучше, чем я.
— Прежде чем винить меня в чем-то, сделай лучше, чем я, — подтвердил музыкант с улыбкой.
— И лишь тогда поймешь ты, сколь долог путь от слов к делам

(Павел, только вот сейчас не пой — будет проигрыш).

И человек из ниоткуда неожиданно смолк. Он не играл, а только смотрел на то, как ведет ритм его младший партнер. Через некоторое время он начал сам вести ритм, и когда Паша вопросительно посмотрел на него, тот утвердительно кивнул, тем самым разрешая соло. Словно подчиняясь негласному закону, Арлекино стал аккуратно, с опаской вписываться в «квадрат». Нельзя сказать, что он делал это хорошо — отвыкшие пальцы то и дело срывались со струн, и человек сочувственно качал головой. Но постепенно, шаг за шагом, опять-таки — подчиняясь тому самому закону — пальцы вставали на нужные позиции, освобождались, и неуверенность постепенно покидала его. Эрик широко улыбался Арлекино, но тот уже ничего не замечал: он весь словно превратился в сплошной слух и руки. Казалось, случись сейчас землетрясение или ураган — он все равно остался бы сидеть на кухне с гитарой в обнимку.

Сколько времени длилась эта импровизация, не знал никто. Только когда человек решил, что пора пить кофе, Паша посмотрел на свои пальцы и увидел, что те в крови.

— Ну что, малыш, тебе уже лучше?
— Гораздо лучше. По-моему, я мог бы продолжить начатое.
— Ну вот и отлично. Это самое главное. Но на твоем месте я бы побольше занимался.
— Не знаю, наверное, это не для меня.
— Ты о блюзе или занятиях?
— Брось, ты знаешь, о чем я, раз читаешь мысли. Мне посчастливилось собрать группу, выйти на сцену, найти нужных людей … но послушай, мне практически нечего играть. Если я буду гонять туда-сюда блюз, я буду еще одним из тех, кто подражает тебе — или Би Би Кингу, или Чаку Берри. И единственное, что я делал — пел чужое.
— Ну что ж, твоя мысль мне понятна. В первую очередь я хочу, чтобы ты понял — невозможно создать что-то свое, если не пропел чужого. Больше слушай, больше импровизируй — и тогда все получится. Между прочим, слишком многие мои песни родились еще до меня. А блюз … он появился там, где появился я.
— Проблема в том, что я — здесь …
— Это не проблема. В моих местах — блюз, в твоих — фолк.
— Народные песни, — поправил Паша. — Которые почти что забыты.
— Значит, тебе тоже придется путешествовать. Ты готов?
— Не знаю …
— Так узнай.

Словно что-то ударило его по ушам. От неожиданности Паша подскочил — так всегда бывает спросонья. Он обнаружил себя сидящим на диване, а причиной звукового удара была сильно фонящая «примочка». «Наверное, шипение телевизора слегка раскачало струны, а те по нарастающей — все остальное». Он прекратил визг, щелкнув выключателем. Никакого Эрика здесь не было, да и не могло быть — скорее всего, просто приснилось. Но когда он посмотрел на пальцы левой руки, из груди вырвался неопределенный возглас. Указательный, средний и безымянный были ободраны чуть ли не до мяса. Пространства между пальцами покрылись пузырями, а на подушечке мизинца красовался свежий порез. «Не заметил, как заснул. Не заметил, как пропустил руку через мясорубку. У кого-то шарики заходят за ролики».

Зазвонили телефоны — все сразу. Паша четко помнил, что отключил их сегодня, а они звонили. Он ошарашено стоял посреди комнаты, пытаясь понять — надо взять трубку, или не надо. Потом все-таки предоставил решение автоответчику.

— … Алло. Здравствуйсте. Вы только что позвонили на квартиру Долгановых. К сожалению, сейчас никого нет дома. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение после короткого гудка …

— Арлекино, черт возьми, это я, Печерников. Возьми трубку. Возьми ее, я знаю, что ты дома, я же не глухой, в конце-то концов. Нельзя вечно прятаться дома, слушая Клэптона.
— Ну да. А исчезать на четыре месяца и в течение этого времени не давать о себе знать — можно?! — рассердился Паша. — Тоже мне, продюсер называется. «Я буду вашим штурманом в этом говеном мире звезд» — так, кажется, ты говорил?
— Паш, Паш, не гони волну. Ты не знаешь всего. Я же не просто так пропал, а совсем. Слушай, ну что тебе стоит просто пустить меня к себе и просто поговорить?

Арлекино поступил сообразно совету Печерникова. Он стоял прямо за дверью, все тот же самый дядя Слава. Только немного другой. А может быть, он уже начал забывать, как выглядит «продюсер». Пусть его джинса местами была латаной или даже драной, но Вячеслав Владимирович всегда был опрятен. Его стиль всегда назывался «скромно, но со вкусом». Сейчас Паша не узнавал своего старшего товарища. Во-первых, он выглядел каким-то помятым: казалось, он не снимал куртку и штаны несколько дней подряд. Запах … не то чтобы вонь, но и приятным его назвать было никак нельзя. Сколько дней было его щетине, доподлинно неизвестно — наверняка очень много. Волосы он предусмотрительно убрал в пучок, так что оценить их немытость Паше так и не удалось. А завершали картину совершенно красные глаза, «KORG» в правой руке и мобильный телефон в левой.

— И долго ты стоял под дверью? — наконец спросил Паша.
— Долго. Неслабо ты размялся, — Печерников кивнул на его руку. — Может, все-таки пустишь меня — посидим, кофейку попьем, потолкуем кое о чем. Кстати, как там поживает серебряный «Ibanez»? Просто Кит интересовался — дорогая вещь, как ни крути.
— Да хоть сейчас забирай. Инструмент, может быть, дорогой и качественный, да не по мне эта машинка. Чистенькая, ладненькая, гладенькая — но души в ней нет.
— Ладно, философ. Ой, с тобой чего?

Паша уставился на кухонный стол, будто кролик на удава. Две чашки кофе — и не просто кофе, а дымящегося, свежеприготовленного — дожидались его.

— Ну ты чего, кофе первый раз увидел? — как сквозь туман, прозвучал вопрос.
— Да нет, ничего, все в порядке. Садись, рассказывай. Черт, у меня на почве Клэптона совсем чердак поехал.
— Ладно, парень, твой чердак я оставляю вправлять тебе самому. Собственно, рассказывать-то особо нечего. После того случая в найтклабе я, как ты сам понимаешь, оказался без работы. Кит отчитал меня, как первоклассника, что в теории верно, а на практике очень обидно. Ребята разбрелись кто куда. Да я и не пытался их собрать, честно говоря: кто остался, тот и остался.
— И кто же … остался?
— Ну, диджеев в расчет не берем — у них свои дела, они по-прежнему устраивают дискотеки. Остался Коля — он приходит в ДК днем, в свободные дни, и репетирует один. И остался Вовка-электронщик. То есть, не то чтобы остался — согласился помогать в случае, если ты захочешь продолжить. Он, кстати, с тобой очень хочет поговорить — о чем, пока говорить не буду … да, и насчет того, что же было дальше. А дальше — почти как всегда. Мои клавиши, мой поношенный репертуар — кафе, забегаловки, изредка — рестораны. Очень плохие рестораны, то есть, которые тоже суть забегаловки.
— А как же Леха, как же Рудольф?! Неужели они?!…
— А что Леха, а что Рудя? Им что, делать нечего, что ли? Лехе учиться в институте надо, Рудольфу тоже — он же у нас в музыкальном училище по классу бас-гитары. Не забыл, надеюсь? Поэтому им не до наших далеко идущих планов. Ты и сам во многом виноват: в то время, пока ребята чего-то хотели и к чему-то стремились, ты сидел тут и умывался соплями. А мне работать надо, у меня семья. Прихожу утром, ухожу вечером, устаю как собака — вот такая теперь у меня песня. Как девочка по вызову: сегодня свадьба, завтра — выпускные озвучивать, а послезавтра — черт его знает, может, и забудут меня совсем.
— Прости меня, пожалуйста, — Арлекино отхлебнул кофе. — Получается, что я все испортил?
— Спору нет, руку ты к этому приложил. Но винить себя ни в чем не надо, послушай. Так сложилось, понимаешь? Помнишь тот новый год в Марьино — как классно все тогда было?
— Ты еще тогда сказал — типа, это такая маленькая удача … или победа?
— Да, нечто вроде. То, что произошло в «Трех китах» — просто одна маленькая, хреновенькая неудача. Понял? Жизнь — штука полосатая. И что, какая-то одна-единственная неудача должна губить вполне сложившийся коллектив? А? Ну ты сам подумай. Грош цена коллективу, где при случае чего все разбегаются.
— Наверное, ты прав …
— Слушай, это принципиальный вопрос, приятель. Тут без «наверное», тут конкретика нужна, — Печерников полез в карман за сигаретами. — Сейчас постараюсь тебе объяснить. Понимаешь, когда я только начал заниматься с вами, то сразу понял: вы ребятки что надо. Ты знаешь, сколько надо смекалки и сил, чтобы организовать команду? А она уже была. У тебя. Такие молодые — и уже управляете толпой, даже денежку чуть снимаете. Я уж было совсем отчаялся найти кого-то, думал, так и сгнию в этих чертовых кафухах под три блатных аккорда. А тут — ты, и Рудя, и Вовка — и такие молодцы! Во мне словно кто-то по новой моторчик запустил, тот самый, который тарахтел во мне лет двадцать назад — когда я был таким же, как и ты — молодым, задорным и без гроша в кармане.

Вячеслав Владимирович неожиданно смолк. Он глядел прямо перед собой — может быть, он что-то вспоминал, или формировал свои отчаянные мысли в слова. Черные глаза блестели, и казалось, что из них скоро потекут слезы. Но они не текли.

— Да-а-а-а … — только и выдохнул Паша. — Дядь Слав … ты … это … я … рассказывал тебе о том, как мне досталась моя первая электрогитара? «Musima Record». А ведь я никогда не рассказывал тебе об этом. Я ее нашел, понимаешь — только я сомневаюсь, что это я ее нашел — скорее всего, это она меня встретила. Она была сломана, а я ее починил … а еще мне как раз сегодня приснился Эрик Клэптон, хотя, может быть, это был и не он вовсе, и знаешь, что он мне сказал? Он сказал, что все нормально, что все у меня получится, только надо стараться. А еще я отключил все телефоны дома, специально отключил, чтобы не доставал никто — я помню точно, я ведь не псих — а ты все-таки дозвонился, и кофе я не ставил — точнее, ставил, но во сне — а на кухне на столе стояли две чашки — для меня и для Эрика, и все сходится, и меня не остановить.
— Знаешь … а у меня сегодня день рождения, — неожиданно выдал Печерников. — Что-то многовато совпадений для одного дня, тебе не кажется?
— Что-то мне подсказывает, что я больше не могу сидеть в четырех стенах.

— 13 —

***

[Суббота, первое мая. Кузьминский парк культуры и отдыха. 18:00]

Непривычно свежий воздух путал мысли, краски были слишком яркими, а звуки — слишком резкими. Рядом шагал Печерников и что-то тихонько насвистывал. Арлекино пытался угадать, о чем же таком с ним решил поговорить Вовка, если даже Печерников не хочет в двух-трех словах объяснить ему суть разговора. Бесспорно, он ее знал. Пока план был таким: они часок-другой погуляют по парку, опрокинут по пиву в честь Славиного сорокатрехлетия, а затем поедут в центр — отдавать Киту гитару.

— Интересно, как там Волкодав поживает?
— У него все пучком, — заявил дядя Слава. — К моему большому сожалению. Кстати, можешь объяснить мне, что тогда произошло?
— А чего объяснять? Я думал, тебе обо всем рассказали.
— Да нет, ты не понял. Из первых уст, так сказать …
— Все очень просто. Значит, так. Жил-был на белом свете Вася Волков. Петь и играть он, естественно, не умел. А может и умел, но стеснялся. А еще — был он крутой дядя и любил выпить.
— Ну, это мы уже знаем.
— Слушай дальше. А еще жил на свете гарный хлопец Паша. И пел, и играл — все при нем. И тоже был крутой мэн. И когда Паша выступал, то после выступлений Вася просил «special» для него спеть блатную песенку — при этом он любил трясти пачкой денег, своим непотребным девкам на потеху. Усек?
— Так, яснее.
— Ну, а еще была Ольга ненаглядная, и была она стриптизеркой. Ну, тот и решил, что ему все можно. А вот Паша ему сказал, что ни фига, не все можно. Вот и все. Набили Пашеньке морду, тут и сказочке конец. А кто впрягся — молодец. Отдельное спасибо Темику, что не оставил этого просто так и воздал злодею по заслугам.

Вячеслав Владимирович кивком предложил Паше сесть на ближайшую лавочку. Он молчал, время от времени прихлебывая пива из бутылки и покачивая головой.

— Ну ты чего, дядь Слав?
— Дурачок ты наивный, — только и ответил он. — Маленький глупый романтик с гиперболизированным чувством справедливости.
— Да ты объясни, в чем дело-то хоть?
— Только обещай проглотить это молча, с достоинством — договорились?
— Ну ладно.
— Знаешь, какой конец у твоей сказочки? Твоя ненаглядная Ольга, за которую тебе так больно настучали в репу, на следующий же день уехала с Васей Волкодавом на сверкающей карете «BMW» в тридевятое королевство. Ей-богу, если бы я не был таким отчаянным скептиком, то промолчал бы. Но ты ведь живешь в мире, где сплошные хэппи-энды и справедливость торжествует …

Паша молчал, старательно изучая этикетку на пивной бутылке. Печерников старательно изучал молчащего Пашу и криво ухмылялся — то ли сочувствовал, то ли глумился.

— Ладно, старик, ну бывает, ну что поделаешь? Зря я тебе это сказал, наверное …
— Кстати, дядь Слав, а у тебя мобила откуда? Вроде бы такой запущенный, а с мобильником.
— А, это? Да так, один товарищ подарил по пьяни. Я ему «Мурку» ровно четырнадцать раз сыграл. Представляешь, такая картина: свадьба, жених и невеста отправляются в свадебное «путешествие» на своих черных … этих … иномарках. Гости уже потихонечку расходятся, и остается один мужик — заливает в себя водку и хоть бы что. А я тоже собирался было сваливать, а он мне — мол, стой, музыкант, врешь, спой-ка мне песенку. А знаешь, такая амбалина четыре на четыре — в общем, возражать как-то не захотелось, тем более что рабочий день еще как бы не закончился. В общем-то добродушный дядя оказался на самом деле. И говорит, шутит вроде — давай-ка мне «Мурку» сбацай. Ну, я ему и сбацал. А он еще просит «Мурку». И так целых четырнадцать раз. После этого он совсем подобрел и сказал — извини, мол, братан, что столько раз тебя одно и то же петь заставлял, просто песня хорошая, наша любимая, дворовая, «пацановская». И, видать, в силу солидарности со мной вручил мне мобильник. Прям, говорит, не возьмешь — обижусь. Ну а я что, я ничего … не нарываться же на рожон, тем более что удобно. Стой, а для чего это тебе, Паш?…
— А с кем у тебя контракт — с «Билайном» или «МТС»? — продожал Паша. — Тариф какой — молодежный, для деловых людей или просто так? А то знаешь, как говорят обычно: хочешь насолить другу — подари ему мобильник и заставь самому за него платить … одна морока, а не связь, в общем.
— Не, тариф у меня обычный, общечеловеческий, а компанию не помню. Знаешь, если эта хреновина работать не будет — выкину куда-нибудь подальше, чтоб глаза не мозолила. А могу прямо сейчас ее в пруд закинуть. Усек?
— Усек. Слушай, а сейчас правда не слабо? — настала очередь Арлекино ухмыляться. Печерников вытащил мобильник, повертел его в руках, а затем посмотрел на Пашу.
— Слушай, я действительно с ним не смотрюсь?
— Более того, такое впечатление, что ты его упер.
— Ну тогда смотри …

Мобила описала дугу в воздухе и плюхнулась в пруд. По воде пошли круги, а молодые люди, случайно проходившие мимо и все это безобразие видевшие, стали думать: догонять аппарат или не стоит.

— Ну вот, мои четырнадцать «Мурок» отправились в плавание.
— У тебя в запасе есть много хороших песен. И они стоят гораздо больше, чем эта игрушка. Разве не так?
— Очко в твою пользу, — на этот раз улыбка получилась искренней. — Продолжаем игру?
— Идет.

Печерников молча, кивком головы предложил Паше прогуляться. Настроение начинало постепенно подниматься, свежий воздух и выпитое пиво способствовали этому. Арлекино думал о том, что Вячеслав Владимирович никогда не говорил с ним серьезно — по крайней мере, если дело не касалось репетиций. Все, что лежало за пределами «Идеи Fix», было его проблемами, посвящать в которые он никого не хотел. Может быть иногда, вскользь он упоминал о них. Сегодня с самого утра с Пашей происходили странные вещи, и Вячеслав Владимирович тоже каким-то образом относился к ним. До какой же степени нужно быть не от мира сего, чтобы даже на свой собственный день рождения заходить к нему — к парню, который, в общем-то, никем ему и не приходился. А может быть, в этом был какой-то расчет? Арлекино видел только два пути: или Печерников настолько одинок, что он, ритм-соло-вокалист, оказался наиболее близок ему, или же «продюсеру» настолько безразлична собственная дата, что он не придумал ничего лучше, как просто завалиться к Паше и пытаться восстановить группу — просто потому, что так надо. Ему хотелось верить, и в то же время он не доверял этому человеку. «Доверяй, но проверяй».

Неожиданно ход его мыслей прервал шум, доносившийся, казалось, отовсюду. Музыкальный шум. Правильно, первого мая во всех парках города Москвы происходило нечто увеселительное. Природа выбрала не слишком удачный день для праздника — накрапывал мелкий неприятный дождик, а небо, которому в мае полагается быть голубым, было серовато-блеклым. Они целенаправленно шли на шум — по крайней мере, Печерников сразу же ускорил шаг и слегка поменял направление. Очень скоро Паша стал ощущать легкое подрагивание земли под ногами и различать отдельные выкрики ведущего, а затем его глазам предстало зрелище, заставившее его сердце работать чуть быстрее. В общем-то, ничего особенного он не увидел: деревянный помост, претендующий называться сценой, кое-какая аппаратура, микрофонная стойка и немолодой «конферансье», отчаянно пытавшийся расшевелить серую толпу в этот серый день. Плоские шутки, пошлые анекдоты — в ход шло абсолютно все — заставляли народ смеяться. Ненадолго. Время от времени к микрофону вставали «артисты» и делали вид, что поют — в этом случае некоторые наиболее пьяные товарищи делали слабые попытки танцевать, но это, как вы понимаете, были только попытки. А вся территория вокруг сцены была заставлена ларьками с едой, спиртным и газировкой. Люди ели, пили, мусорили и обращали свои скучающие взоры к сцене. Никто не уходил — скорее всего потому, что ожидалось что-нибудь необычное, что дало бы почувствовать этим людям: да, сегодня первое мая, праздник, а не обычный серый день, коих и так хватало.

— Ну, и что же мы видим? — полусерьезно, полушутя обратился к Паше Печерников.
— Непорядок, — ответил он, — аппаратура есть, люди есть, а праздника нет.
— Доложи-ка мне обстановку.
— Конферансье — идиот, артисты работают под фанеру, народ скучает.
— Ваши соображения, рядовой Долганов.
— Ситуацию может изменить только хорошая музыка, или, на худой конец, просто живая музыка.
— Ваши действия, рядовой Долганов.
— Итак, что мы имеем? Неплохие клавиши, очень тяжелые к тому же. Гитару. Пару музыкантов, не самых лучших — но на порядок повыше этих «артистов». Наша конечная цель — сцена, до которой надо добраться. А для этого нужен подходящий момент. Наверняка ведущий потехи ради попросит кого-нибудь спеть — это входит в стандартный набор прибауток.
— Значит, ты предлагаешь торчать здесь под дождем и ждать момента, которого может и не быть? — удивленно спросил Печерников.
— Ну да.
— Думаешь, то, что когда-то прокатило на пэтэушной дискотеке, сработает и здесь?
— Думаю, что все может быть. Надо держаться ближе к сцене.

С Печерникова градом катил пот — все-таки «KORG» есть «KORG». Через десять минут продирания сквозь толпу они наконец оказались прямо перед сценой. Как в старые добрые времена, закладывало уши — с той лишь разницей, что сейчас они находились не на сцене, а под ней. Как и предполагалось, из аппаратуры на сцене были только воспроизводящие, усилители и сводящие. «Живыми» здесь были только голоса (и то лишь на первый взгляд).

— Да, кстати, Паша. Если вдруг что-то получится, никакого художества. Сначала что-нибудь народное, причем такое, подо что можно плясать. А затем, когда увидишь, что они твои — делай что хочешь.

…»Конферансье» время от времени поглядывал на двух подозрительных типов у сцены, а когда его взгляд встречался со взглядом Паши или Печерникова, то в ответ летели Самые Широкие Американские Улыбки. Олег Александрович (вообще просто Олег) вел вечера в парках очень долгое время — лет десять. Впрочем, вечерами дела не ограничивались — в ход шли свадьбы, юбилеи, чьи-то праздники. И везде, особенно в последнее время — он натыкался на такое «серое» настроение. Может быть, люди разучились отдыхать, а может быть, праздников было слишком много, поэтому каждый воспринимался абсолютно одинаково. А ведь было время, когда он учился в Щукинском, и впереди маячила мечта. И что получилось? Стареющий, усталый, отпускающий «шутки», разбивающийся в лепешку перед толпой — лишь бы убить этот день и получить свой «гонорар» …

… Печерников смотрел на ведущего и улыбался ему. Он смотрел на эти подкрашеные волосы и узнавал себя — просто тому удалось пристроиться на халтурку в парке. Не надо быть телепатом, чтобы прочитать его мысли: да, сегодня он в парке, завтра, может быть, еще где-нибудь. А что будет через месяц? А через год? Через два? И если Арлекино смотрел на все происходящее как бы свысока, даже презрительно — то Вячеслав Владимирович хорошо понимал ведущего и его проблемы. «Черт, ведь наверняка женатый», — пронеслось в голове. А что такое — быть женатым и заниматься тем, чем в принципе надо заниматься лет до тридцати — он знал прекрасно …

— А теперь мы представляем вашему вниманию совершенно нового и абсолютно талантливого исполнителя, лауреата Московского конкурса молодых эстрадных исполнителей Стаса Бойко и его боевых подруг! — прокричал «конферансье». — Встречайте!

В ответ раздался одобрительный рев. На сцену развязной походкой вышел «абсолютно талантливый» и смазливый молодой человек, затянутый в кожаные портки и белую шелковую рубаху. О том, что это все-таки был парень, говорили только широкие плечи и бородка от Джорджи Майкла. Арлекино прыснул со смеху: Стас Бойко с самым великосветстким видом отпускал воздушные поцелуи толпе, которая совершенно не понимала, что это такое.

— ЗДРАА-ССТВЙТЕ, МАИ РАДНЫЕ! — выдал Стас.

Больше он ничего не выдавал: на граждан обрушился шквал децибел и килогерц. Возле сцены это вообще воспринималось с трудом. Краткий Пашин диагноз был таким: сильно выраженная попса с замахом на «Ноги врозь», с элементами имиджа Архипа Кирки. В слова он тоже особенно вслушивался, но до него четко долетали рифмы «кровь-любовь», «ушла-ждала», «кинул-покинул» и что-то еще. При всем при этом парень успевал подтанцовывать, виляя всем, что вилялось. Боевые подруги тоже не отставали, и дружно подвиливали ему вслед. Сначала Арлекино наивно полагал, что фанера идет только на инструменталку, однако неудачно раскрытый рот и слишком усердные па с закрытым ртом во время очередного припева вызвали еще один презрительный смешок. Пашин смешок. Впрочем, остальных это мало волновало: ритм был, красивый мальчик привлекал женскую часть, красивые девочки — мужскую. Постепенно толпа раскачивалась, но как-то неуверенно, словно размышляя, стоит плясать, или дождаться более удачного момента. Может быть, площадка и прокачалась бы, но организаторы немного переборщили с программой: на «музыку» отвели слишком мало времени, а на плоские шутки — слишком много. И все оставалось по-прежнему: серый день, чего-то ждущая серая толпа да горстка артистов. Когда Стас Бойко закончил «петь» свой гениальный хит, на некоторое время образовалась «дырка» (так диджеи называли время, когда одна композиция кончалась, а вторая впопыхах добывалась из недр кассетных стоек). Печерников снова заговорил.

— Ну что, еще не прошло желание поймать ветра в поле?
— Наоборот, оно только усиливается, — отозвался Паша. — Должен же кто-то их расшевелить?
— Ты немного не понял. Тут тебе не дискотека. Они же все разного возраста — даже старики пришли. И ты думаешь, что как только ты выйдешь на сцену, они тут же заведутся?
— Нет, конечно. С полпинка только молодежь заводится, им нужно что-нибудь особенное.
— А что-нибудь особенное — это что?
— Слушай, тебе виднее. Ты же варишься в этом много лет, а я только новичок.
— Вон тот тип на сцене тоже «варится в этом» много лет, и что ты видишь? Смысл-то какой? Я думаю так: либо ты рождаешься с этой жилкой внутри, либо нет.
— А как же музыкальное образование? А как же это … актерское мастерство? Как я понял, на сцену выходить неподготовленным нельзя.
— Можно быть хорошим исполнителем, великолепно владеть инструментом — если слух есть. Можно научиться вести себя на сцене и вызубрить кучу плоских шуток. Можно. Но если внутри ты пуст — выступления не будут приносить тебе радости. Наоборот. Ты будешь бояться зрителя. Ты будешь его ненавидеть, потому что ты его боишься, потому что ты должен выходить к нему — ибо ничего другого ты делать не умеешь. Как тебе формулировочка?
— Загнул, — Арлекино сделал вид, что внимательно наблюдает за сценой. — Слушай, а можно тебя спросить об одной вещи?
— Валяй, — Печерников тоже как будто бы уставился на сцену.
— Во мне есть та самая жилка?

Тут Вячеслав Владимирович оторвал глаза от сцены и в упор посмотрел на Арлекино. Он как будто читал его мысли, он даже что-то произнес — но Паша не расслышал из-за нового объявления конферансье.

— …самые эстрадные цыгане и самые цыганские эстрадники! Встречайте — Катерина Маслюк и «НЕБЕСНЫЙ ТАБОР»!!!!

На сцену горстью высыпал разноцветный народ — со свистом, улюлюканьем и улыбками. «Нет, все-таки еще не перевелись на свете веселые люди», — подумал Паша. Их настроение моментально передалось всем, кто здесь собрался — и молодым, и старикам. И средоточием этого веселья была довольно пожилая, но все еще молодая, тетка — чернобровая, голосистая, задорная …

— … как и двадцать лет назад! — расслышал Паша.
— Дорогие вы мои, родные, здравствуйте! — звенел голос. Да, это было сказано искренне, это вам не слащаво-тягучие приветствия боевых подруг. — С праздником вас, с праздником … а шо это вы такие все грустные? — казалось, у нее каждое слово имело именно тот смысл, который закладывался в это слово изначально. — Погода плохая? Та шо вы говорите? Дак это мы сейчас исправим.
— Слушай, она что, из Одессы?
— Да, она там родилась и выросла. Затем приехала к нам, в Москву, и стала тем, что ты сейчас видишь перед собой. Вот у кого действительно есть та самая жилка внутри — так это у нее.
— Дядь Слав, а у меня? …

Но тут динамики выплеснули очередную порцию звука, и опять Вячеслав Владимирович что-то сказал — Паша снова не расслышал. На этот раз Печерников улыбался. А «Небесный табор» грянул какую-то веселую народно-цыганскую песню, и Паше вдруг стало все равно, что скажет его старший товарищ. Он смотрел на сцену и восхищался. Арлекино сотни раз видел по телевизору фестивали народной песни, но это никогда не радовало его — наоборот, только раздражало. Почти то же самое происходило с джазом и классикой — особенно если оркестры состояли из духовых инструментов. Но с течением времени он все-таки понял, что есть музыка, которую «по ящику» слушать абсолютно бесполезно: нужно либо быть на концертах, либо прослушивать ее на очень качественной аппаратуре. Сейчас он смотрел на народников и просто ловил кайф — в который раз убеждясь в том, что живая музыка воспринимается гораздо лучше, чем запись. Если бы не дорогая (и к тому же не его) гитара за спиной — он пустился бы в пляс вместе с «Табором» и серой толпой, которая постепенно превращалась в слушателя.

А «Небесный табор» действовал очень грамотно. Паша в этом убеждался с каждой их песней: они то подогревали (и каждый раз все сильнее), то наоборот, охлаждали зрительский пыл (с каждым разом все слабее). Там было всего восемь человек, причем только четверо из них играли на инструментах. А инструменты были самые простые: семиструнная гитара, тамбурин, кастаньеты и настоящий акустический бас. Остальные изредка подпевали, одновременно выполняя роль массовки: танцевали, пестрели, свистели и разбрасывали монеты. В какие-то моменты они даже ухитрялись «а дай тебе пагадаю дарагой пазалати ручку».

И хотя совсем никто не понимал, о чем они там пели, все дружно подхватывали их «ай-нэ-нэ». У Арлекино чесались руки: его так и подмывало открыть чехол, подключиться к ближайшему каналу и играть вместе с ними. Тем более, что мелодии были несложные — вероятность ошибки сводилась к нулю.

Всеобщее веселье нарастало, и длилось это нарастание минут десять. Всплеск был просчитан просто мастерски, и Арлекино удивлялся, что же этот ансамбль делает здесь, в обычном парке культуры и отдыха на окраине города. Обычно артисты такого класса должны крутиться в ресторанах, казино, некоторых весьма солидных музыкальных клубах — например, таких, как «Небраска» или «Колорадо». Он видел и ощущал вокруг себя веселых людей, которые, невзирая на плохую погоду, работу, выпускные экзамены и просто аховое положение с пенсией, нашли в себе силы радоваться.

Повисла музыкальная пауза. Гитарист продолжал терзать свою семиструнку, кастаньеты и тамбурин вторили ему, а женщина как-то удивленно — я бы сказал, даже хищно — уставилась на зрителей.

— Неужели никто не хочет мне подпеть?! Ай-нэ-нэ, граждане?

По разношерстной толпе пошел шум. Люди то ли стеснялись, то ли не воспринимали артистов.

— Ай-нэ-нэ, граждане? — повторила она.
— АЙ-НЭНЭ, КАТЕНЬКА!!!! — взорвался голос рядом с Пашей. Он удивленно обернулся и обнаружил, что это Печерников так дико орет. «Никогда бы не подумал, что …»— АЙ-НЭНЭ, КАТЕНЬКА!!!! — Паше показалось, что начинает закладывать уши.
— Я, Я, Я ХОЧУ ПОПЕТЬ И ПОДЫГРАТЬ!!! — рявкнул Арлекино. — У МЕНЯ ГИТАРА ЕСТЬ, НА НЕЙ СТРУНОК ЦЕЛЫХ ШЕСТЬ!!! Я-УУУ!!!!

Она удивленно покосилась на них, и кажется, узнала Печерникова — потому что обрадовалась. Недолго думая, Арлекино пробился еще ближе к сцене, протянул гитару и забрался на помост. Пока не передумали. Затем с совершенно невозмутимым видом помог Печерникову поднять на сцену его тяжеленный «KORG», и пока они с Катериной обнимались, разведал обстановку с микшерским пультом. Народ удивленно пялился на двух типов в драных джинсах, но их это нисколько не интересовало: Печерников встретил старинную подругу и пел вместе с ней, а Арлекино возился с проводами. Сердце пульсировало в висках, руки потели и дрожали, все его существо предвкушало ШОУ. К сцене ломились желающие, но был уже поздняк …

Он знал, что готов …

… звукооператором был какой-то молодой парень. При виде расчехленной гитары он ухмыльнулся. «Наверное, ты уже успел стольких гитаристов подключить, что уже заранее разочарован во мне, приятель», — пронеслось в голове.

— Слушай, помоги, пожалуйста, — Паша машинально пожал ему руку. — Я не Стас Бойко, и боевых подруг у меня нет.
— А что играешь?
— В парках — импровизирую по ситуации.
— А по жизни?
— Трудно сказать. Но скорее рок, чем попс.
— Ладно, расчехляй пока крагу, а я уж с ибанезом как-нибудь без тебя подключусь.
— Слушай, друг, как тебя зовут-то?
— Дима.
— Дима, спасибо тебе огромное. Меня зовут … Арлекино.

Дима безразлично пожал плечами, тихонько покрутил пальцем у виска и занялся делом …

… в то же время Вячеслав Владимирович и Катюша отвлекали публику, и бедный конферансье совсем ушел на задний план. Он сидел на стуле и безразлично курил, уставившись в одну точку. В конечном итоге, ему было уже все равно, чем это все кончится — в свое время «Небесный табор» мог сделать погоду даже на кладбище. Шутка …

… его хриплый, грудной голос сплетался каким-то немыслимым узором с голосом цыганки — оба человека на сцене были слишком поглощены друг другом, чтобы заметить кипение. Ну, может быть, совсем немного, уголком глаза. Однако обоим пришлось развернуться в Пашину сторону, потому что динамики успели пару раз взвизгнуть.

— Упс, — пробормотал Паша, а Дима переключился на наушники, торжественно водрузив последние на Пашину голову. Руки автоматом поворачивали колки в нужном направлении, а клавиши красноречиво говорили Печерникову о том, что уже пора. По толпе опять пробежал шепот, потому что все манипуляции с проводами и аппаратурой происходили за спинами артистов, а теперь неожиданно открылись. Минутная заминка длиной в целую вечность — и клавишник занял свое место.

— Ай-нэ-нэ, граждане …

К Киту они так и не доехали.

***
— Слушай, а что ты мне тогда сказал?
— Не понял. По поводу?
— Ну, я тебя спросил, есть ли у меня та самая «жилка», которая либо есть, либо нет.
— А-а-а … — Печерников расхохотался. — А хрен его знает. Именно это я и сказал.

Они шли по пустынной улице — усталые и довольные. Неприятный дождь уже кончился, но в воздухе висела водяная пыль. Стоял одуряющий запах листвы сумасшедших растений, перемешанный с желтыми огнями ночного города. Часов у них не было, но предположительно времени было около половины первого.

— А как ты думаешь, он сильно удивиться, если мы к нему сейчас зайдем?
— Если бы я не выкинул мобилу в пруд, но наверняка не удивился бы. К тому же, не оставлять же нас, таких хороших, в самом противоположном конце города, особенно тогда, когда уже не ходят автобусы?
— Да еще и с дорогой аппаратурой за плечами, — прыснул Арлекино.
— Да еще и с дорогой аппаратурой. Того гляди, ограбят.
— Да, кстати, с днем рождения тебя, старик.
— Вовремя вспоминил, однако, — его смех снова отразился от бетонных плит. — Но все равно спасибо. Ты знаешь, вот эта разминочка в парке — самое оно, то что мне надо было. Ты видел ихнего звукооператора?
— Димку-то? А чего, парень, по-моему, вполне нормальный.
— Да не в этом суть. Ты видел его глаза в самом начале, когда мы стали импровизировать нечто в теме Марти Лютера? Ну, еще такое попсовенькое начало получилось, я еще …
— Все, все — помню. Но я на его лицо как-то внимания не обратил — все больше на гитарку посматривал.
— Ладно, это неважно. В общем, у него было такое лицо, как будто мы его ограбили. Или чем-то очень сильно обидели. А потом ты — в самом конце, правда — в этой же теме начал творить нечто с овердрайвером. И самое главное, ритм шел все тот же, попсовый, и мелодика та же, и народ кипишился. А соло было, мягко говоря, немного тяжеловатое для таких мест. И хоть бы кто … и ты знаешь, у него лицо изменилось в лучшую сторону, — он выкинул измятую пачку в сторону. — Ну вот и сигареты кончились.

Они еще некоторое время петляли в незнакомом районе, но в конце концов нашли нужную улицу и нужный дом. Шли молча, и каждый думал о своем. Печерников наслаждался этим днем и этой ночью, Арлекино же думал о Печерникове. Несмотря на его «преклонный» возраст, он порой казался наивным — как будто ему не сорок два, а семнадцать. Может быть, талантливый человек имеет право быть наивным?

***

— Ребят, вы с какой луны свалились? — полусонный, полусердитый Вовка стоял на пороге в одних «семейных» трусах.
— Новолампие, приятель, — откликнулся Арлекино. — Извини, что разбудили, просто ситуация такая … ммм … безвыходная.
— Ваше счастье, что мои родаки со зверюгой на даче. Ладно, заходите, чего уж там … собаки, я такой сон видел … когда обувку сымете, прошу вон туда, — тут он удалился в ванную. В самом деле, не встречать же гостей в одних «семейниках».

В комнате Вовки царил страшный бардак. Пахло чем-то горелым, взгляд постоянно натыкался на разоренные или полусобранные магнитофоны, усилители, динамики. Горела маленькая настольная лампа, в ее свете он увидел множество фотографий на стене. При ближайшем рассмотрении это были фотографии с вечеринок в ПТУ, в ДК и «Трех китах». Они были немного странными — не такими, как обычные. Все карточки были сделаны под необычными углами, как бы исподтишка. Если бы Паша не увидел эти фотографии сейчас, он вообще не знал бы о том, что такие существуют.

— Ну и как? — поинтересовался одетый Вовка.
— Когда же ты успел все это сделать? Смотри, дядь Слав, тут каждый из нас на своем рабочем месте, в своем естестве. Никто и не знал …
— Паш, а ты когда-нибудь слышал о ломографии?
— О чем о чем? — глаза его расширились.
— Ломография. Направление такое есть в фотографии.
— От слова «лом»?!
— Нет, от слова «Ломо». Если ты помнишь, в свое время были такие маленькие симпатичные фотоаппаратики, которые так назывались. Вот у меня такой тоже есть. Я этим делом увлекаюсь давно — почти так же давно, как и всем этим, — тут Вовка обвел глазами кучи и кучки развороченной аппаратуры. — Ты уж извини, что не сказал, но я вас потихонечку фотографировал. Вот это художество — часть моего архива. Думал, очень кстати будет, когда про нас всякие передачи будут делать, интервью брать … да и просто — для себя.

Слова как-то проплывали мимо Пашиных ушей. Он не отрывал глаз от фотографий. Вот он Колька за своей ударной установкой. Лицо сморщено, будто у куклы из «Маппет-шоу». Руки — словно большой полупрозрачный веер — сливаются в одно большое пятно. А вот он Рудя, вид снизу. Губы поджаты, видно, что ему очень больно — но все-таки он жмет свою партию до конца … интересно, неужели Вовка ухитрился во время выступления бросится к нему под ноги и зафиксировать именно это положение? Вот он Леха, удивленно уставился на гриф своей гитары. Темик, блаженно закатив глаза, слушает очередной новоиспеченный асид-транс, прижав наушники до упора. А вот он и Арлекино, в своем колпаке деда Мороза, спиной к Вовке. На спине висит гитара. Он что-то кричит в зал. Вовка очень точно подбирал моменты — на самом пике действия. Печерников, весьма недовольно оттопыривший ухо правой рукой. Казалось, он говорит: «Ну вот чего ты опять там бренчишь?» Фотография была невероятно живой, и Паша словно погрузился в нее, в то время, когда группа существовала.

— Але, это гараж? Дядя Слава на связи.
— Ох … до чего же ломовая у тебя графия, Вовик!
— А то. Мне один знакомый говорил, что мне фотографом надо быть. Ну, как видишь, им я не стал — так, время от времени балуюсь.
— Вов, мне тут дядя Слава сказал, что ты со мной поговорить о чем-то таком важном хотел. Уж я его спрашивал, спрашивал — молчит, как партизан.
— Ах, да, о важном … погоди немного.

Тут Вовка полез под кровать, выудив оттуда груду свернутых в трубку листов ватмана. Он очень долго искал нужный, и когда нашел, расстелил его на полу и кивком головы подозвал Пашу — посмотреть. Когда он глянул туда, то, разумеется, ничего не понял. Непонятные прямоугольники, непонятные кружочки, треугольники с плюсами и минусами внутри, какие-то совершенно невероятные нагромождения формул рядом …

— Это чего такое? — наконец спросил Паша.
— Это? Мое, можно сказать, детище.
— Ну не надо, Вов, не заливай — это НАШЕ с тобой детище, — обиженно отозвался Печерников.
— Ну ладно, наше так наше. И все равно … в общем, ребята, я никогда не был музыкантом. Мне, наверное, в детстве медведь наступил на ухо. А я, понимаешь, устроен таким образом — ежели чего не понимаю, пытаюсь разобраться. День, два, месяц — но я это обязательно разгрызу. И вот смотрел я, смотрел, как ты выступаешь, как народ баламутишь — и завидно стало. Белая зависть.
— Ну, а что дальше?…
— И решил я почитать немного о самой музыке. О ее, так сказать, теоретических основах — по-другому я просто не понимаю. Ты-то музыкант, ты ее чувствуешь, а я могу только слушать то, что нравится и пытаться хоть как-то ее объяснить. Почему, отчего, зачем.
— Ты, как всегда, полез в справочники?
— Полез. И знаешь, что я выудил оттуда? Вот ты, великий гитарист всех времен и народов, скажи мне — сколько в октаве должно быть звуков? В смысле — тонов?
— Вообще-то восемь — от первой до равносильной последней. А ноток всего семь.
— Чайник. Дилетант, — ухмыльнулся Вовка. — А еще вокалист. Марш во двор с такими познаниями.

Дядя Слава прыснул со смеху.

— Вов, в чем дело?
— А в том, что есть такое понятие — чистый строй. Тоже своего рода октава. Только звуков там восемьдесят пять. Это больше, чем в десять раз больше, о чем ты только что мне сказал. Не октава, а восемьдесят пятка, — тут он разразился хохотом. — Искалечили музыку до семи банальных интервалов. Изверги. А теперь представь себе нотный стан из восьмидесяти пяти линеечек! Долбануться можно!
— И ты …
— И я. Позвонил дяде Славе и сказал ему, что мне на ухо наступил медведь, и что без него я эту штуку не соберу.
— Точно, без меня ничего бы не вышло, — гордо добавил Печерников. — Сутками сидели и выверяли эти интервальчики — таки выверили.
— Ну вот, и стало мне грустно, что такую богатую палитру заковали в такие тесные рамки. Вот хоть убей — не сможешь ты ее на своей гитаре передать. Потому что и гитара твоя, и Славины клавиши, и бас — все сработаны под этот чертов семи интервальный стан.

Дальше продолжал Печерников:

— И подумали мы так: есть два пути. Путь первый — соорудить гитару с восьмьюдесятью пятью ладами. Или клавиши аналогичной конфигурации. Как ты сам понимаешь, я не Амати, а Вовка не Антонио Страдивари. Да и ты не Паганини, надо сказать.
— Да, и я решил сконструировать такую хитрую примочку. Электроника, брат, порой творит чудеса. И решили мы поэкспериментировать с батиной «ленинградкой». Там я насчитал девятнадцать ладов. Восемьдесят пять делим на девятнадцать — сколько будет?
— Э-э-э … а калькулятор есть?
— Правильно — почти что четыре с половиной. То есть, каждому ладу — по четыре с половиной тона. А каждому «современному тону» — по двенадцать настоящих. Ну, почти по двенадцать — там закавыка одна получается, большая периодическая дробь. Остаток. Ее мы на свой страх и риск откинули, так, приблизительно рассчитали, округлив до первого знака.
— И этот будущий Эйнштейн взял да и запряг меня все эти тона — настоящие и не очень — своими ушами различать. Поначалу у нас ни черта не получалось, тогда этот маньяк взял осциллограф, и померил каждый уровень. Гармонические сигналы качественно различаются по одному признаку — по частоте. Разбил каждый гитарный лад на сетку из … из скольких настоящих тонов? У меня от этой математики уже крыша едет … — Вячеслав Владимирович зевнул.
— Двенадцать. Сеточка из двенадцати звуков, каждому ладу. Вот двенадцатиструнку представляешь хорошо? Одной струне там сопоставлено как бы две. А здесь, при помощи этой примочки — каждая струна уже разложена на двенадцать разных составляющих. Вернее, каждый тон отдельно взятого лада. Я не буду вас загружать устройством своей схемы, ибо все равно ни черта не поймете. Однако когда я при нем взял батину гитару …
— Он прилепил на нее простейший звукосъем и взял пару аккордов … — ввернул Печерников.
— … с дядей Славой чуть сердечный приступ не случился. Пробирает до костей. Конечно, эта штука получилась не сразу, многое пришлось переделывать, потому что дикая несостыковка получалась, от этой несостыковки уши вяли.

Здесь Печерников пустился в пространные объяснения о темперированном и чистом строе. Из этого длинного монолога Паше стало ясно одно: когда к отдельно взятому звуку примешивается другой, отличающийся хотя бы на десятую долю темперированного тона — да еще и усиленный — получается адская мешанина звуков, от которой люди с музыкальным слухом просто плачут. Из-за фальши. Вячеслав Владимирович очень долго объяснял, почему именно в таких условиях переходить в другую тональность очень трудно, но Паша его так и не понял. Разговор длился и, казалось, был бесконечен. Он ведь прогуливал сольфеджио, когда учился в музыкальной школе.

— Ну вот, маэстро, так обстояли дела с самого начала. Я включал гитару в схему, и она мне совершенно честно выдавала фальшь на выходе — то есть из динамиков текла такая отрава …
— Это были самые ужасные звуки на свете, — подтвердил дядя Слава.
— А потом мне пришлось доводить схему до ума. Сделать так, чтобы все звучало так, как будто бы игра происходила в темперированном строе, а на деле — поместить все восемьдесят пять звуков в обычную октаву.
— Тебе удалось?
— Представь себе.
— Как, как это выглядит?! — у Арлекино загорелись глаза.
— Как?… Ну, как груда железного хлама. Сам понимаешь, аппарат экспериментальный, за дизайном не гнались.
— Да нет, ты не понял. Как это слушается?

Вовка кровожадно ухмыльнулся и сказал:

— Ну что ж, друг, сейчас мы тебе это устроим. Только ничему не удивляйся и ничего не бойся.

***

Он держал в руках обыкновенную «деревяшку» со звукоснимателем. На голове плотной шапкой сидели «студийки» с выносным микрофоном. И гитара, и наушники были подключены к «Хитрой Вовкиной Примочке», а та, в свою очередь — к старой доброй «Электронике ПМ-10». К тому самому пульту, который использовали давным-давно в ПТУ.

— Ты, главное, просто сыграй одну простую песенку. Скажем, пусть это будут «Алюминиевые огурцы», — попросил Вовка.
— Ну ладно, огурцы так огурцы, — согласился Паша. Как только он услышал свой голос в наушниках, глаза его округлились. Голос … он был каким-то странным.
— О, уже действует, — усмехнулся Печерников.

Арлекино пожал плечами и взял первый аккорд — так, на всякий случай. Тот самый аккорд, до боли знакомый «C», но вместе с этим — другой. Он опять замешкался.

— Спой, красавица, не стыдись. Талант не пропьешь, Гертруда.
— Да пошли вы знаете куда, глумильщики? — рассердился Паша и подскочил на месте. У него возникло ощущение, что еще один смешок с их стороны — и он разобьет гитару об их головы. Непонятная ярость, ненужная.

В тот же момент он запел. Он никогда и не подозревал, что может делать это так необычно. Арлекино четко понимал, что пел сам, но все-таки было ощущение, как будто он слышит себя со стороны. Как будто бы это не он поет, а кто-то другой. Каждый звук словно разрывался на другие — от этого голос казался пугающе чужим. Гитарные же звуки больше походили на голоса, и в какой-то момент Паша был уверен, что с того света. Если бы ему поставили запись, он назвал бы какой угодно инструмент, но только не гитару.

— Черт, что это было? — только и смог выдавить из себя Паша.
— Это было то, что было, — на этот раз Вовка не смеялся.
— Может быть, это и есть та самая «англосаксонская мулька», о которой я говорил когда-то. Помнишь? А наш звукооператор Вовка взял ее да сконструировал. Подковал блоху.
— Как не помнить. Скажи, Вов, а машинка работает только для этой гитары?
— Конечно. Сам посуди: пришлось посчитать количество ладов, кое-что на кое-что поделить, повозиться с сигналами, схемой … я уверен, для клавиш схема будет чуть другой. Для баса — почти такой же, для электрогитар — не знаю. Надо смотреть.
— А голос? Это же тоже инструмент. И ладов у него нет — а получилось, что он тоже изменился. Как ты это сделал?
— А никак не сделал. Просто ты пел в той же тональности, в которой играл. И не фальшивил.

Арлекино подавленно молчал. Обычная гитара, простейший звукосниматель, несложные аккорды — а ощущение такое, будто это оркестр. Он отчетливо видел перед собой тех людей, которые к музыке отношения почти не имели — однако называли себя музыкантами. Звездами. Кумирами. Вот улыбается слащавый Архип Кирка — он совершает невнятные телодвижения на сцене и одет как Майкл Джексон. Из зала несутся восторженные крики, поклонницы складывают к его ногам цветы — он принимает их с благосклонностью графа Монте-Кристо, с обреченным видом дает интервью в своей гримерной. Безголосая, разряженная в пух и прах Кристина Арбалейте в окружении статистов. Беззубый Мура. Всеми обожаемые «Моськи». Тугой на ухо Фудсл, способный читать в ритм …

Постепенно на фоне этих картинок стала появляться другая. Она прорывалась сквозь них, выступала как кровь на белом. Он видел кучку непонятных радиодеталей, кое-как связаных между собой, и ухмыляющегося Вовку — в своем неизменном джинсовом комбинезоне и паяльником в руке. Внезапно от паяльника во все стороны потянулись тонкие серебристые нити-змейки, которые стали обвиваться вокруг Архипа Кирки, Арбалейте и Муры. Казалось, они их просто душили. А может быть, ласкали. А может быть, и то, и другое сразу.

— Значит, ты хотел мне рассказать именно об этой машинке?
— Ну да, — бодро откликнулся Вовка. — Я думаю, эта штука вам здорово поможет, когда выступать будете или записываться. И заодно — мне, когда открою фирму по производству этих примочек.

Арлекино грустно посмотрел на Вовку.

— Эй, я что-то не так сказал?
— Да нет, ты все правильно сказал. Только об одном хочу тебя спросить, и прошу тебя — отвечай серьезно.
— Ладно, постараюсь.
— Ты хоть в курсе, что именно ты изобрел или воспроизвел?
— Вопрос не понял. Ты это о чем?
— Ты несешь ответственность за это, вот что. Это же атомная бомба — без дураков. Музыкальная атомная бомба.

— 14 —

***
Вот уж не думал, что когда-нибудь снова увижусь с вами, ребята. Лично я полагал, что это финиш — и группе, и нашим дискотечным делам. Знаете, как это бывает: сначала ты занимаешься каким-нибудь делом, которое тебе в кайф, а потом замечаешь, что резко не хватает времени. Сначала ушел Пашка, и я не думал, что его так долго не будет. Как только он ушел, ушли и неформалы. Правильно сделали, кстати — без «Идеи Fix» в ДК ловить совершенно нечего. Потом свалил Рудольф, потому что без Пашки нет и самой «Идеи Fix». Практически тут же свалил и Леха — и тоже правильно — а что делать ритму и ударнику, когда нет солиста и баса? Логично. Был только Вовка, потому что еще никто не смог его заменить в этом чертовом пекле. Колька приходил раза два в неделю, мучил ударную установку — но с каждым разом все меньше и меньше хотел там появляться. Тоже логично. Когда они вместе — это огонь. Когда они порознь — это лажа.

Вы спросите — а что же я делал? Ребят, не волнуйтесь, делал. И с Пашкой говорил, и с Рудей, и с Колянм, и с Лехой. Бесполезно. Знаете, чего они мне ответили? «У нас дела». Или «нам нет дела». Вот что они ответили. Я пытался говорить, но результат был равен нулю. Плохо, что Печерников куда-то смылся. Без писка и стука — просто пропал и все. Дома его практически не бывает, а если и бывает, то в спящем режиме. А если не спит, то с бодуна — но при таком раскладе информация не воспринимается. Так что я плюнул и решил оставить все так, как есть. Жалко, конечно — мы здорово смотрелись вместе. Если бы не это Арлекиново чувство справедливости, наверно, мы бы уже были там, наверху. Но сослагательного наклонения в жизни не бывает, и я это знаю. Надеюсь, вы тоже.

Знаете, что страшнее всего на свете? Не, ну может, у вас свои понятия об этом, а по мне — так нет ничего страшнее, чем полупустой зал, в котором никто не танцует. Все сидят на креслах по периметру и важно курят. И важно пьют пиво. И важно слушают, или смотрят на брейкеров, которые из последних сил выбиваются, чтобы раскачать этот чертов зал. А потом ты подсчитываешь выручку за этот вечер и понимаешь, что за сейшн ты ничего не заработал — наоборот, ты в прогибе. Маст дай. И все, абсолютно все это понимают, и знаете, что происходит? Кажется, вы угадали. Ни-че-го не происходит. Весь этот веселый народ, с которым ты на протяжении стольких вечеров крутил вертушку, вдруг говорит тебе: «Все, приятель. Приплыли. Дальше только дно». А потом ты вдруг просыпаешься, допустим, в субботу, и понимаешь — а ведь сегодня что-то должно быть. И самое удивительное — не ты один такой умный. И ближе к вечеру ты с надеждой ползешь на другой конец Москвы, к ДК, что в Марьино. А на крылечке уже трутся люди, которые все еще верят в невозможное, и Темик с Вовкой, и у них уже наготове пиво.

Кто-то догадывается притащить простенький кассетник, звучит попса, а через некоторое время прибегают дворовые гитаристы и начинают на четырех аккордах слюнявить «Металлику», ибо ни на что другое они не способны. И ты начинаешь лакать свое пиво, словно кот. Ничего не происходит. Зевающий народ подходит к тебе и с надеждой в голосе спрашивает, будет ли здесь когда-нибудь что-нибудь, а ты не знаешь, что ответить.

Вот что самое страшное на свете. Для меня, по крайней мере. Ну какой из меня, к черту, инженер-землемер? Все, что мне надо — это микрофон и полный зал, чтобы кукарекающим голосом будоражить его и обещать, обещать, обещать, что сегодня будет жарко.

К плохому очень быстро привыкаешь, надо сказать. Где-то через полгода я перестал просыпаться по выходным, и как все нормальные люди, спал. Ходил в институт, сдавал зачеты и экзамены вовремя — предки не могли нарадоваться. Однако ничто не могло остановить меня — раз уж не получилось с дискотекой, пришлось заниматься диджейством дома. Да, я успел потихонечку заныкать ненужный микрофон, и ничто не мешало мне ставить музыку для себя, и объявлять чьи-то выходы — между прочим, не хуже, чем на приличных FM-станциях. Я прослушивал старые записи с вечеринок, где выступала моя группа (думаю, что я имею право называть ее моей) и погружался, погружался, погружался в прошлое …

Наверное, вы подумаете, что я псих. Кстати, это правда. Дело в том, что люди, развлекающие других в течение долгих часов, не имеют права быть нормальными. Для этого надо быть немного сумасшедшим. Вот я такой. Один раз меня чуть не взяли на «Radio Gaga» диджеем, но не сложилось. Сказали, что во мне слишком много дури и междометий.

Но, по счастливой случайности — или по такой же закономерности — Печерников, Пашка и Вовик все-таки собрались вместе. Я не знаю, что там у них произошло, скорее всего то же, что и со мной. Они устроены таким образом, что без переполненного зала им жизнь не мила. Как и я. Как все мы — те самые ребята, благодаря которым ваше настроение поднимается или опускается. Мне неизвестно, есть ли у них хоть какой-нибудь грандиозный план (которому, как всегда, не суждено сбыться), но одно я знаю точно: мы снова вместе, и это хорошо.

***

Прошло около двух месяцев с тех пор, как Арлекино и дядя Слава зашли к Вовке в гости. Все это время Вовка проклинал себя за то, что открыл им дверь, потому что на его плечи легла адская работа. С другой стороны, ему это нравилось. Он обрабатывал те инструменты, которые были в наличии у «Идеи Fix» — конструировал для них «хитрые примочки» по заранее разработанной схеме. Сначала ему пришлось соорудить аппарат для клавиш, поскольку это было самым простым делом. Синтезатор, как понятно, не имел обыкновения расстраиваться, поэтому на изготовление машины потребовалось всего две недели. И все эти две недели Печерникову приходилось сидеть у Вовки дома, и продюсер тоже проклял все на свете, в том числе и себя. Срывались свадьбы, юбилеи, вечера памяти, дни рождения. У него был приятель, который был всегда в курсе дел, и время от времени направлял клавишника на заработки подобного рода. Так вот, после двух недель бездействия этот приятель очень на него обиделся, отныне Печерников должен был сам искать себе работу. Но он верил, что ему повезет, иначе он не стал бы заниматься тем, чем занимался. Систему для «Ibanez» делали гораздо дольше, поскольку его постоянно требовалось держать идеально настроенным, поэтому следующие три недели у Вовки дома сидел Паша. Конечно, он мог обойтись и без помощи Арлекино, контролируя строй при помощи тюнера, но все-таки ухо музыканта гораздо надежнее. «Мышки плакали, кололись, но все равно продолжали жрать этот чертов кактус», — примерно так выразился Макс, который, естественно, был приглашен в их временную штаб-квартиру. Время работы исчислялось не часами и даже не сутками, а пластиковыми баллонами из-под пива «Старый тельник» — его за время работы пришлось выпить очень много. В целях поддержания творческого процесса, конечно.

А пока паялись транзисторы и разводились схемы, весть о том, что некоторые экс-музыканты группы «Идея Fix» по какой-то непонятной причине собираются на квартире звукооператора, неисповедимыми путями успела дойти до остальных экс-музыкантов. И конечно же, Колька и Рудольф созвонились и приняли решение: надо. Басист на всякий случай прихватил свой безладовый бас, а барабанщик для чего-то взял с собой свои палочки и хэт, но это им не помогло. Поскольку бас Рудольфа был безладовым, после очень долгих дискуссий Вовка принял решение «хитрой примочки» для него не делать, ибо, как он сам выражался, восемьдесят пять на ноль не делится, а если и делится, то бесконечно долго. Кольке тоже ничего не «впаяли», но Вовка обещал ему что-нибудь придумать. Единственное, что понял барабанщик из его пространной речи для узких специалистов — так это то, что барабанная установка также не обрабатывается. Барабанщик плюнул и принял решение: свистнуть все необходимые части для установки из ДК, а на те деньги, которые он успел заработать в «Трех китах», купить все остальное. Самым трудным делом для Вовки было собрать систему для Арлекиновой гитары. Да, она была полуакустической. Да, она была очень красивой, у нее был тот самый «ламповый звук» и найдена она была при очень странных обстоятельствах. Но, при всех ее достоинствах, у инструмента был один существенный недостаток: нижний порог. Он постоянно съезжал, и гитара постоянно меняла свой строй. В конце концов Вовке это надоело, и он решил его приклеить. Пашка долго упирался и возмущался, но Вовка его убедил. Так эпоксидный клей и три часа непрерывных мук поставили точку на стервозном характере Пашиной «Musima Record».

Что же делал Печерников все это время? Естественно, зарабатывал деньги, как и любой другой на его месте. Как уже говорилось, «старая шлюха лишилась своего сутенера» (это его слова), и ему пришлось действовать самостоятельно. В городе было полно пивных, мелких ресторанчиков под открытым небом. Одним словом, забегаловок. Обычно его рабочий вечер начинался так: он приходил в знакомый бар, заказывал кружку пива и медленно цедил его, пока кого-нибудь из посетителей не одолеет желание спеть что-нибудь. Как только музыкант слышал, что кто-то пытается петь, он моментально «расчехлял» свой синтезатор и подхватывал его пьяную песню. Он мог играть в течении нескольких часов, поскольку система предусматривала аккумуляторы. Но чаще всего администрация бара благосклонно предлагала ему розетку, бывали и такие случаи, когда его просто выгоняли. «Пара синяков ничто по сравнению с разрушающей силой бездействия», — говорил продюсер. Он брал в свои походы шляпу, и клал ее рядом с собой, чтобы каждый мог сделать посильный вклад в его финансовое состояние. Вернее, несостоятельность. Как и полагается сильному человеку, он не унывал. К тому же ему в голову пришла отличная идея: если он один мог выступать практически в любой точке города, то почему бы не делать это всем составом?

Конечно, для этого придется менять площадки. Он сам не понимал, как не дошел до этого раньше: ведь в Москве полным-полно парков, где по праздникам торжествовали фонограммщики. Можно было просто выбрать наиболее понравившийся уголок парка, раскинуть аппаратуру и спокойно выступать: начать дело хорошей репетицией, а народ уж как-нибудь сам сообразил бы, подтягиваться к ним или нет.

Для осуществления этой задумки требовалось многое. Во-первых, выводы должны обладать малым весом, а с басовыми колонками это превращалось в задачу века.

«Знаешь, есть народ, который не забыл про нас. У некоторых даже машины есть. С ними я держу связь, так что в случае чего могут и напрячься», — подумав, ответил Макс.

Во-вторых, требовался надежный источник питания, и желательно — автономный, легко переносимый.

«Знаешь, моих электротехнических навыков вполне хватит на то, чтобы запитать все это хозяйство от ближайшего фонарного столба», — подумав, ответил Вовка.

Но даже если выполнялось первое и второе, то сразу вставала такая проблема: как ни крути, а группа, выступающая в парке без особого распоряжения администрации, автоматически попадала под категорию возмутителей порядка и спокойствия. Граждан. Конечно, группа, выступающая в парке летом — это романтично, но пьяные рожи, драки и мусор всегда сопутствовали их концертной деятельности. Так уж сложилось. Дядя Слава никогда не забудет свой первый рок-концерт, по окончании которого его сразу же погрузили в «батон» и прямиком — в «обезьянник». Месяц. за нарушение спокойствия мирных советских граждан. Полагалось пятнадцать суток, но он же был «рокером». Ему казалось, что до сих пор все места, по которым прошлись резиновой дубинкой, слегка чешутся. А когда рядом появлялся человек в форме — неважно, в какой — они чесались еще сильнее.

«Ментов бояться — так лучше и не петь», — заявили все в один голос.

«Молодые», — отвечал старый клавишник, понимая, что других вариантов очень мало.

***

[Воскресенье, октябрь, 18:30. Новый Арбат]

— Мне здесь не нравится, — Рудольф затравленно озирался по сторонам, сжимая бас потными ладошками.
— Да расслабься, все будет нормально. Тут до нас столько народу выступало … — Паша уже двадцать минут успокаивал парня, но тот никак не мог уняться.
— А ты с ним говорил, с этим народом?
— Говорить не говорил, но много раз видел. Послушай, нам надо здесь дать хороший концерт, и желательно — не один. Считай, что это еще одно боевое крещение.
— Ох, не нравится мне эта затея, — басист присел на комбик и стал заинтересованно рассматривать граффити, коими были испещрены все стенки знаменитого перехода.

Вокруг уже крутилась компания неформалов, и пустые пивные бутылки красноречиво говорили о том, что они уже готовы к прослушиванию. Все-таки дядя Слава не ошибся насчет места. Новый Арбат подходил для них как нельзя лучше: во-первых, переход был очень известным местом и все окрестные менты знали это. Соваться на старый Арбат как-то не хватило наглости: там выступали только профессионалы. Во-вторых, то, что они собирались делать, скорее походило на репетицию, чем на концерт. На языке Печерникова это называлось «учебным выступлением в окружении искушенной слушательной массы». В плане электропитания здесь все было в порядке. Все-таки переход. Паша и Рудольф полусидели, полустояли на углу подземки и сторожили басовый комбик, большую часть ударной установки и свои гитары. Предположительно, через полчаса должен был подтянуться Макс, Вовка и Коля — те должны были подогнать микшер, хэты (с ними еще кое-какие погремушки) и блок «хитрых примочек». Вовка все-таки постарался и соединил все устройства воедино, запихнув их в большой черный корпус.

— Ты давай не дрейфь, лучше прокручивай в голове свои партитуры.
— Если я начну заниматься этим онанизмом, у меня крыша съедет совсем.
— А если ты не прекратишь ныть, я тебе ее сам откручу, — ласково ответил Арлекино. — Может, тебе купить пива? Ты его выпьешь, и тебе полегчает.
— Пиво я люблю, — обрадованно отозвался басист.

Паша неторопливо вытащил десятку.

— Сходи, купи себе «Старый тельник» и будь спокоен. Это говорю тебе я, Арлекино.
— Я схожу, куплю себе «Старый тельник» и буду спокоен. Это я тебе отвечаю, маленький толстый басист Рудя.

Он оставил свой безладовый бас на попечение Пашки и ушел. Тут же к нему подошел подозрительного вида бородатый тип в майке «Гражданской обороны» и спросил:

— Ну чего, выступать будете?
— Будем, — Паша улыбнулся.
— Ну, клево. А как группа-то хоть называется?
— «Идея Fix», — гордо ответил Паша. — А что?
— Интересное название. А в каком стиле работаете?
— А черт его знает. Будешь слушать? Может, тогда и сам мне скажешь.
— Да я тут каждый день слушаю, — с достоинством ответил подозрительный тип в майке «Гражданской обороны».
— Ну и как?
— Мне нравится. Когда видишь таких вот ребят, думаешь — еще не все потеряно. Не сдохла еще живая музыка. Небось, будете сначала народ разогревать чем-нибудь известным?
— А как же без этого, — хохотнул Паша. — Сначала подогреем, а потом поджарим. Слушай, как здесь насчет ментуры?
— Да нормально, — он криво усмехнулся. — Правда, советую вам до одиннадцати часов свернуть удочки: они заходят без стука.
— Спасибо, приятель, — Паша улыбнулся. — Как тебя зовут?
— Олег.
— А меня — Павел. Скажи своим, чтобы не особо безобразничали, а то ведь нам влетит, ладно?
— Думаешь, это повысит их культурный уровень?
— Не думаю, но попытаться все-таки можно.

Паша устроился поудобнее на басовом комбике, не выпуская из рук своей и Рудольфовой гитары. Настроение было очень хорошим, был какой-то очень радостный страх. Он ничему не мешал, а наоборот, раззадоривал. Очень скоро вернулся Рудольф, и вполне довольный собой, стал цедить пиво. Как и ожидалось, оно его немного успокоило. Паша решил позволить себе выкурить сигарету — он поймал себя на том, что у него все-таки дрожат руки.

Через полчаса ожидания подтянулся Коля с остальной частью ударной установки, палочками и перкуссией. Вовка и здесь постарался: в каждый том он вставил по микрофону, объединил их в небольшой усилитель, который крепился сзади играющего. Эти инструменты Колька купил на свои «кровные трехкитовые», и сделал так, чтобы их можно было крепить у пояса. Это давало некоторую свободу перемещения.

Ровно через три сигареты подъехал Тарзан, пыхтя и отдуваясь под тяжестью своей гениальной системы. Как и всегда, на нем прочно сидел его джинсовый комбинезон, а из карманов выпирали пучки проводов.

— Мужики, а я уже приехал, — в спокойных глазах прыгали искры.
— Ты мне лучше скажи, мы это сразу используем или немного погодя?
— Ну что могу тебе сказать, Паша? Все зависит от того, какая у вас на сегодня будет программа. Свое играть будем или нет?
— Нужен разогрев, — откликнулся Рудольф. После пива ему стало совсем хорошо. — Вся соль только в том, что играть с самого начала.
— Да как обычно. Держим нос по ветру — будем делать точно так же, как на концертах великого и ужасного русского рока, которого нет, — Арлекино зевнул. — В хитах у нас сегодня «Солдату пишут письма». С нее, наверное, и начнем. Разминочку какую-нибудь устроим, продолжим чижовской «Вечной молодостью». Ну ты знаешь.
— А потом?
— Потом как обычно. «Чайф». «DDT». «Наутилус Помпилиус». «Кино». В порядке убывания, или в порядке накала — как хочешь, так и понимай. А затем … затем я сыграю «Водяную песню». Тогда и врубай, причем на всех сразу.
— Что ж, хороший план. Очень хороший.

После этих слов все молча разошлись по своим местам. Тарзан почти сразу же обеспечил питание, и соединил все комбики, усилители и динамики. Коля, словно заведенный, носился вокруг своей ударной установки, приподнимая или опуская ту или иную бочку, по сто раз перематывая палочки изолентой, по тысяче раз перепроверяя перкуссию на бедрах. Чуть слышно повизгивал фон: Вовка пробовал звук. Рудольф углубился в свой безладовый бас, и казалось, не было такой силы на свете, которая могла бы его от этого баса оторвать.

В какой-то момент Коля перестал крутится вокруг установки — он просто сел за нее, и стал чуть слышно выводить какой-то ритм. Как правило, это «чуть слышно» минут пять спустя перерастало в могучие раскаты, заставлявшие все вокруг двигаться. Так получилось и на этот раз. А надо сказать, была у ударника такая особенность: если уж он «насел» на свои бочки, то не существовало такой силы, что могла бы его оторвать от них. Совсем как у Рудольфа с басом, или у Паши с его гитарой. Он еще не успел как следует освоить перкуссию, но справлялся неплохо, чередуя удары палочками и ладонями. Но самое интересное заключалось в том, как на это реагировал басист. Он уставился на Колькины руки: так смотрит голодный мышонок на кусочек сыра. Две-три минуты он молча стоял с гитарой наперевес, пока не «поймал» мысль ударника и не стал аккуратно вписываться в его ритм. Всех, кто находился рядом, рассмешил нелепый вид толстого юноши, который, казалось, сейчас бросит свой бас к чертовой матери и изнасилует не менее нелепого худого юношу за ударной установкой. Который, казалось, не бросит свой инструмент никогда в жизни. А ребята не обращали внимания на окружающих — Рудольф зря беспокоился — они были слишком сильно увлечены своим экспромтом. Это было так заразительно, что Паша решил плюнуть на все и присоединиться. Самое интересное заключалось в том, что он как следует не знал мелодию, которую выводил басист, поэтому приходилось сочинять на ходу. Ощущения были просто великолепными: это можно было сравнить с бегом от поезда, который стальной болванкой летит за ним по рельсам, и любой неверный шаг означал смерть.

Вовка внимательно следил за людьми, и размышлял, стоит ли перевести волшебный тумблер в положение «ON» или нет. А люди реагировали как-то странно: у них не было общего мнения. Кому-то это нравилось, кого-то это смешило, а кто-то наблюдал за ними, недобро поглядывая в Пашину сторону. Поскольку музыка была незнакомой им, этого и следовало ожидать. Несколько раз оператору казалось, что кучка неформалов в углу явно чем-то недовольна.

На мелодичный шум постепенно стал стекаться самый разнообразный народ. Среди пестрой, разноцветной толпы (там были и хиппи, и панки, и хардрокеры с альтернативщиками — и даже рэпперы с кислотниками) пытливый взор звукооператора различил майку с символикой группы «Воскресенье» и сердитого человека с «KORG»-ом за спиной. Печерников делал руками какие-то неопределенные знаки, которые могли означать только одно: «Да вы что, ребята, совсем спятили — начинать раньше времени и без меня?!!!» И в то же время он любовался своими питомцами: они действительно неплохо справлялись и великолепно себя чувствовали.

— Оператор, как протекает?
— Я сам ничего не понимаю, дядь Слав. Смотри: они почему-то не зажигаются. Колька затеял импровизацию, отсебятина идет тяжеловато.
— Правильно. Тебе не кажется, что как раз самое время опробовать твою примочку? Ладно, ты пока думай, а я буду втыкаться в пульт.

Привычным движением клавишник распахнул чехол, достал инструмент, развернул подставку и подключился на глазах уважаемой публики.

— Знаешь, ты ее вруби так … не очень долго, — предложил продюсер. — Мало ли, вдруг не сработает?

Вовка кивнул в знак согласия, и почти сразу же, когда клавишник вступил в диалог с остальными музыкантами, повернул тумблер — клавиши и Арлекинова гитара оказались под сигналом. Оператор немного подумал и решил, что сотни децибел с них будет вполне достаточно.

Эффект проявился почти сразу же, хотя Вовка немного сомневался: ведь для того, чтобы устройство работало правильно, инструменты должны были быть идеально настроены — а у ребят не было ничего, кроме обычного камертона. В бреду предстоящего концерта Тарзан забыл свой тюнер. Словно волна ударила как по слушателю, так и по музыкантам — а она не могла не ударить по ним. Результат был настолько неожиданным, что опешили даже охочие до «русского рока» неформалы. Казалось, они не понимали, что происходит — им не очень нравилась эта музыка, и в то же время их руки сами собой выгибали пальцы, поднимались вверх, доставали зажигалки. Они даже забыли про свое пиво. Тарзан и Печерников удовлетворенно переглядывались — все шло как по маслу. Собственная музыка также щекотала им нервы, но знание причины того, отчего все это происходит, обеспечивало небольшую защиту. С Пашкой творилось что-то непонятное, казалось, еще немного, и он сойдет с ума. Незнакомые, бессмысленные слова срывались с его губ, левая рука беспорядочно носилась по грифу, выжимая из полуакустики невероятные звуки. Кольку словно сорвало с цепи, он был похож на гоночный автомобиль, у которого вытекла тормозная жидкость и заклинило педаль газа. Рудольф сильно смахивал на выжатый апельсин.

Очень скоро в переход набилось столько людей, что зайти туда без потерь становилось невозможным. Толпа раскачивалась гигантскими взмахами, каких еще никогда не бывало до изобретения Тарзана. Какое-то время музыкантам нравилось происходящее, но затем они стали побаиваться. Из контролируемой аплодирующей публики они превращались в неуправляемое экстазирующее стадо, которое могло и убить в случае чего. Печерников понял это раньше всех, поэтому он прекратил игру и подошел к Вовке, который нервно дергал за ручки каналов. Надо сказать, ему самому это стоило больших трудов, потому что в такой обстановке соображалось с трудом.

— Выруби свою шарманку!

Казалось, он не слышал. Просто не обращал внимания.

— Выруби шарманку, мать твою за ногу!!! — проревел Печерников.
— А-а-а?
— Бэ-э-э!!! — он кивнул в сторону аппарата.

Вовка сразу понял, что требуется, и ручка канала с пометкой «Детон» плавно поехала вниз. Постепенно ощущение волны стало исчезать, и ребята стали выходить из состояния транса. Между делом, Вовка глянул на часы. Импровизация длилась целых тридцать минут — на их концертах явление довольно редкое.

Клавишник поднял руки и резко опустил их вниз — это был знак прекращать игру. Ребята послушались и прекратили. В толпе раздались недовольные возгласы.

— Вы что, погубить нас решили? — полушепотом, полукриком обратился он ко всем. — А ну марш играть старую программу, это нужно оставить на потом!

Дальше все протекало более-менее спокойно. В ход пошли хиты, на которые лишь некоторые реагировали слишком бурно — так, как и должно было быть с самого начала. Потом, ближе к девяти, когда все известное из свежего было отыграно, в ход пошли старые добрые песни «Чайф», «Чиж», «DDT» и в особенности — «Кино». Время от времени к ним подходили разные люди, просившие исполнить ту или иную песню, лихорадочно совавшие деньги. Группа ничего против этого не имела. На старую программу они потратили около часа, и когда подогретая публика воспринимала музыкантов так, как надо, Печерников дал группе играть свое, а звукооператору — повернуть рубильник в нужном направлении, постепенно поднимая частоту. Началась работа в режиме «поджаривания».

Когда они сидели на Вовкиной квартире и планировали свои «атаки», не было учтено следующее: «поджаривалась» не только аудитория, но и они вместе с ней. Внезапно обнаружилось, что какую бы малую частоту не подавал оператор на пульт, музыканты все равно теряли контроль над собой и над тем, что они делают. У детонатора был большой плюс — он играл роль некого моста между публикой и музыкантами, и для того, чтобы ее расшевелить, не требовалось играть хиты. Но то, что чувствовала публика — все ее переживания, эмоции, слезы, смех, сумасшествие — лавиной обрушивались на группу. Сразу на всех. Помутневшими глазами Вовка окидывал пространство возле себя и вспоминал, что в электронике есть такой термин — «эффект самовозбуждения». Он давно подозревал, что подобного можно достигнуть и без помощи хитроумной машинки — достаточно было глянуть на то, что делал с музыкантами джаз или классика. Но для этого надо было быть профессионалом — владеть инструментом до такой степени, как будто это естественное продолжение человека, а не бездушный материал. Посвящать репетициям не два-три дня в неделю по шесть-восемь часов, а все семь дней и двадцать четыре часа в сутки. Усталые глаза Тарзана становились все более мутными, а в голове пульсировала одна-единственная мысль — мысль о том, что придет время, когда детонатор можно будет закинуть подальше. Когда-нибудь.

Пожалуй, единственным человеком, который находился в относительно здравом уме во время этого шквала, был Вячеслав Владимирович Печерников. В отличие от Арлекино, он не плакал, не надрывался, не агонизировал в такт музыке. Желание было, но он держал себя мертвой хваткой, сказывалась многолетняя выучка и опыт. Он думал о том же, о чем думал Вовка — или почти о том же. В отличие от него, он не питал иллюзий насчет профессионализма ребят: мастерства достигают с детства, и не сами по себе, а с помощью. Самые гениальные люди на свете — это дети, их разум легко принимает самые сложные вещи. Ребятам вроде Паши или Кольки так быстро развиваться не позволит их же возраст. И детонатор здесь как нельзя кстати — он играл роль некого костыля, волшебной палочки, если угодно. Но кто-то ведь сказал, что нет ничего вечного на этой земле?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *