Глава восьмая. «Проводы». Рассказ.


Автор рассказа — Алиса Исаева.

Он был написан в далёком уже 2004 году. Это восьмая глава книги. Я подумал: это несправедливо — продавать то, что написано не мной. Поэтому с удовольствием публикую тут и открываю для чтения восьмую главу романа.


Надо посуду вымыть, а тянет разбить. Это отчаянье, Господи, а не лень.
Как это тяжко, Господи, век любить,
каждое утро, Господи, каждый день.
Был сквозь окно замерзшее виден рай.
Тусклым моченым яблоком манила зима.
Как я тогда просила: «Господи, дай!»
— На, — отвечал, — только будешь нести сама.

ПРОВОДЫ.

— 1 —

— Ты похож на уголовника.

Она вытащила из его рта бычок, хотя знала, что сигареты кончаются, и это был его «запас». Если конечно, запасом можно было назвать хабарик, притушенный только что, чтобы раскурить его через десять минут. Но в Алисином мире не могло таких запасов, поскольку она не любила всё то, что можно было назвать уродливым, некрасивым, неэстетичным.

-Я потом дам тебе ещё, не сердись, — Она улыбнулась и постучала ладонью по карману куртки. Там лежала почти полная пачка сигарет – ей, в дорогу, — Но на уголовника ты всё равно похож. Бо улыбнулся и прислонился к стенке лифта. Они ехали в лифте – с четвёртого этажа на первый. А потом они должны были ехать на вокзал. Алиса уезжала из Москвы домой, в другой город.

В своей чёрной, надвинутой на глаза шапке. Бо казался маленьким шахидом. Маленьким и немного грустным, хотя он и пытался скрыть это.

Лифт остановился и они вышли. По замусоренной площадке — направо, нажать красную кнопку, выпускающую из клетки дома и – улица. Подъезд.

-Чего они копаются? Опоздаем же,– в квартире оставались ещё двое – тех, кто тоже решил ехать провожать. Алиса, как всякий уезжающий человек, беспокоилась о том, чтобы прибыть на вокзал вовремя. – На мобильник им, что ли позвонить? – и она полезла в бесчисленные карманы «аляски», где должен был лежать мобильник. А Бо просто стоял и смотрел. На небо, на озабоченную Алису, на маленькие сугробы возле подъезда…

– Брось ты её.
– ????
– Сумку, тяжело ведь.
– Грязно…

Он нашёл относительно чистое место, куда поставить её, Алиса, наконец, нашла мобильник, но тут из подъезда вывалились Рубен и Светка. Светка скомандовала:

– Идём!

И они пошли. А куда деваться … Раз билет уже куплен и всё такое … Вчера в Москве был очередной терракт, поэтому люди казались напуганными и какими-то синюшно-бледными. Но это были те же люди, и они спешили по своим, людским делам, так же как Бо, Рубен, Светка и Алиса. Правда последние не были напуганными. Они просто шли туда, куда должны были идти, шли и думали. Думали каждый о своём.

Они поднимались по маленькой лесенке, ведущей на остановку.
Бо шёл впереди, и Алиса разглядывала его ботинки.

«Долго копил, наверное, — думала она, — уж больно крутые». Ботинки, действительно были крутые – для двадцатичетырёхлетнего человека. И немного безвкусные. Но Бо было именно двадцать четыре…. И он был небольшого роста – поэтому ему можно было простить такую толстую рифлёную подошву….

А ещё Алиса думала о том, что она вряд ли вернётся сюда. В Москву – может быть, но только не сюда. И о Бо она тоже думала. Если она и вернётся, то только к нему. Несколько дней назад они переспали, и спали вместе все те дни, которые шли за теми «несколькими днями назад». У Бо были светло-карие глаза и прямые ресницы. А ещё он был надёжен. Даже слишком надёжен для своих двадцати четырёх лет. А может, это просто казалось? Но так, или иначе, это привлекало и отталкивало одновременно.

Те ночи, которые они провели вместе, оставили хорошее впечатление – несмотря на его дурацкую привычку, проснувшись, сразу будить её. Она ненавидела просыпаться рано. Это напрягало. Но — только это, а больше – больше ничего. А вообще, он был мент.

Хорошенький такой, двадцатичетырёхлетний мент. Сосем не похожий на мента.
…Они, наконец, подошли к остановке. Погода была очень февральская, собачья — дул стылый ветер, поэтому они встали в кружок – чтобы хоть немного потеплее было. Разговаривать не хотелось, хотя иногда кто-то говорил что-то смешное, и Светка смеялась. И Бо тоже смеялся. Один Рубен был серьёзным, но впрочем, Рубен был серьёзен всегда, поэтому никто на это внимания не обращал. Подрулил троллейбус.

-Это не наш, — сказала Светка.

Алиса поёжилась. Ей очень хотелось поговорить с Бо, взять его за руку, отвести в сторонку, спросить – что же это было – просто банальный перепихон или нечто большее, но она не могла этого сделать. Она вообще много чего не могла в отношениях с мужчинами. Ей казалось, что начинать всегда должен он, тот, кому она доверилась. Но такого в её жизни не было ни разу.

Февральский ветер гнал тучи по тёмному небу. Ветер отрывал от земли обёртки конфет и мороженого (какой дурак в такой холод ел мороженое?). Земля была покрыта жижей из тающего снега, золы и соли. Ноги стали мокрые почти сразу. Проезжающие мимо машины плевались сырым снегом и противно чавкали….

Какая-то вселенская тоска пыталась невидимым куполом накрывть эту остановку, остановку, где стояли они четверо.

-Маршрутка! Это — наша! – Светка влезла первая, Рубен – следом, потом, осторожно, стараясь не удариться головой о крышу машины, кое-как – Алиса. Бо с сумкой погрузился последним.

Алисе было невыносимо грустно. Она смотрела, как они, весело перепихиваясь локтями, пытались выяснить, кто же платит, как делили сдачу, совали друг другу не пригодившиеся червонцы, и готова была разреветься. Из-за всего. Из-за того, что она уезжала… Конечно, если бы она решила бы остаться, она смогла бы это сделать…. Но дело упиралось в то, что она не была здесь нужна. Она вообще нигде не была нужна – ни там, откуда она уезжала, ни там, куда она ехала. Просто не нужна.

Она ничего не умела, ничего не хотела, ничего не значила. Она просто была Алисой – вот и всё. И ей казалось, что этого – вполне достаточно. Достаточно, чтобы приносить кому-то радость или облегчать жизнь. А вот жизни так совсем не казалось. Ей казалось, что Алиса должна работать, стремиться к чему-то, быть лучшей из лучших, одним словом – жить! Алиса и жизнь враждовали очень давно. И ни та, ни другая не собирались сдавать своих позиций.

— 2 —

Светка была очень довольна собой. Жизнь казалось ей прекрасной, и, к слову сказать, прекрасной оттого, что она, Светка, занимала далеко не последнее место. Может, не первое, но уж точно не последнее.

-Да забери же ты, наконец, свою десятку, Рубен! – тон исключал отказ, и Рубен послушно сунул червонец себе в карман. С билетами разобрались.

Маршрутка тронулась. Ехать-то было всего ничего – выходить через одну, но Светке нравилась сама атмосфера проводов. Несколько дней назад, на вопрос Алисы – сможет ли она уехать «просто» – просто оставив ключи кому-нибудь из соседей и никого не напрягая проводами, она сказала: «Нет». И не просто «Нет», а «Нет! У нас друзей так не провожают».

Алиса хотела было спросить – кто здесь чей друг и что вообще это значит – такая вот дружба, но долгий разговор затевать не хотелось, а маленьким было не отделаться. Поэтому она попросту промолчала. И смирилась с тем, что будут проводы.

За окнами маршрутки мелькали сирые февральские деревья, дома, и люди. Люди выглядели немного испуганными. Возможно, из-за вчерашнего терракта, а может, они, так же, как и Алиса, всегда выглядели немного испуганными. Просто в обычные дни это было не так заметно, а в день после терракта – каждый понимал, насколько всё ненадёжно на самом-то деле, и пелена вечно спешащей деловитости москвичей слетала. И они понимали, что они – просто люди. А с просто людьми может произойти всё, что угодно.

Устроившись поудобней в кресле Светка посмотрела на Алису. Вид у той был совершенно больной. Света почему-то разозлилась: ну, вот чего ей, этой дуре, надо? Приехала, жить есть где…

Да другая бы вдоль и поперёк Москву облазила, да нашла бы работу, а эта!..
То — ей не подходит, там — она не подходит…. Да и вообще…. Не похоже, чтобы она уж очень хотела устроиться на эту работу….

Все эти разговоры о смерти, о высотках…. Скорее всего, враньё всё это. Чёрт его знает, что ей нужно. Скорее всего – просто устроится где-то, чтобы все проблемы решал кто-то другой, а она, Алиса, принимала бы это всё, как само собой разумеющееся…. Тоже мне, королева…. Вот что ей на самом деле нужно, а не работа…. Не врала бы хоть….

Светка отвернулась, и попробовала справедливости ради поставит себя на место Алисы. Не получалось. То есть получалось, но получалось как-то не так. Конечно, у неё была своя, Светкина квартира, и у неё была своя, Светкина работа…. И родители у неё тоже были. Вот!

Родители-то у Алисы точно есть! А она всё плачется….. Да и не такой уж, наверное, и плохой этот Нижний Новгород – живёт же там огромное количество людей! Светка, конечно, ни разу там не была, но – раз город есть, то, должны же там жить люди! И какая-то часть этих людей – непременно неплохая. Вот так. А квартира? А что квартира? Захотела бы – заработала. Вот и всё, вот и голову нечего ломать.

А то, чуть что – самоубийство! Конечно, можно помочь человеку (особенно, если это позволяет почувствовать себя «спасателем»), но надо же и честь знать! Если ты решила менять свою жизнь – так меняй, кто мешает-то….

Или уж, это…. Самоубивайся, а не заставляй других нервничать. Подумав так, Светка жутко смутилась. Мысль возникла в голове стихийно, эта мысль была из тех странных мыслей, которые выскакивают из ровно откатанного потока мыслей, совершенно не считаясь с этим самым потоком.

Она попыталась впихнуть её обратно: ко всему, в конце концов, можно приспособиться. Ко всему. А если нельзя – нужно менять свою жизнь. Менять, а не апатично рассуждать о мерзостях мира.

У неё, у Светки, тоже в жизни многое было. Но она никогда не опускала рук, она всегда хотела жить. Жить в своей квартире, заниматься любимым делом.
А эта…. Такое впечатление, что она вообще ничего не хочет.
Алиса сидела, устало прислонившись к оконному стеклу маршрутки. Да, она понимала… Она понимала, что Светка думает о ней, об Алисе. Что думает именно так.

Она чувствовала Светкины мысли, но как объяснить слепому, что такое солнце?
Как объяснить, что Нижний – это город, где никто не знает, кто такой Кортасар, как донести до неё, до Светки, то, что мать с бабушкой постоянно ругаются, а максимальный оклад, на который она могла рассчитывать в этом городе – это, в лучшем случае, тысячи четыре….

И если снимать собственное жильё, то придётся отдавать за него почти всю зарплату – работая при этом от звонка до звонка, с девяти до семнадцати…. А потом пробираться домой в чью-то чужую, ставшую временно твоей, квартиру…

И как будет давить виски – от усталости, и как будет безнадёжно на душе – от того, что не с кем поговорить, и как это всё будет чуждо – до такой степени, что лучше не быть вовсе, чем быть во всём этом…. Жизнь стоила слишком дорого, Алиса понимала это. Но ей нечем было платить. Совсем нечем. У неё не было родственников – таких, которые могли бы понять и помочь. У неё даже не было друзей…. И она понимала, что это – неправильно. Что таких жизней не должно существовать. Жизнь должна быть совсем другой. Простой – даже если сложно.

Весёлой – даже если хочется погрустить. И она не должна быть одинокой – ни в коем случае. Люди не должны быть одиноки. А если так получается…. То надо уходить, потому что кроме хлопот и горя окружающим ты ничего принести не можешь.
А ещё – чувства брезгливости. «…Жила здесь одна… одинокая…. девяносто лет небо коптила, хорошо, что померла, и так – пожила…. проболталась, как дерьмо в прорубе…. Проссала всю квартиру…».

ВОТ ЭТОГО ТОЧНО НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ. И АЛИСА НЕ СОБИРАЛАСЬ ДОЖИДАТЬСЯ ЭТИХ ЧЬИХ-ТО СЛОВ. НЕВАЖНО ЧЬИХ, ГЛАВНОЕ, ЧТО НЕ СОБИРАЛАСЬ.

— 3 —

-Наша!

Рубен первым вывалился из маршрутки и подал руку выходящим из неё девушкам. Он так привык. В его мире было так заведено: если он едет с девушкой в транспортном средстве, то на выходе, обязательно подаёт ей руку. Светка руку гордо проигнорировала, Алиса опёрлась – она понимала и ценила такие вещи. Понимала, что не всегда это делается для девушки. Иногда это делается ещё и для того, чтобы не разрушить свой привычный внутренний мир. А у Рубена было именно так.

Слякоть…. Опять слякоть…. На ступеньках, ведущих в метро, вполне можно было поскользнуться. Алиса на минуту представила, как она падает, вывихивает лодыжку, и не уезжает в Нижний…. Поморщилась…. Нет, Нижний или не Нижний, но ОТСЮДА она должна была уехать. И чем скорее, тем лучше. Она взяла под руку Рубена.
-Я боюсь за тебя. – сказал Рубен, и на минуту ей показалось, что для него это действительно не просто слова. Он почти плакал. – Ты сказала, что выйдешь во Владимире и бросишься с многоэтажки…

-Рубен. – Алиса старалась быть очень осторожной, подбирая слова, — Я тогда сама не знала, что говорю. Я не знала про Каниса, про Кэт. Про их самоубийства. Про то, что Таня, скорее всего, погибла в этом дурацком терракте я тоже не знала. А теперь – знаю. Поэтому я не стану умирать. По крайней мере – сейчас. Я честно доеду до Нижнего, честно отосплюсь и уже послезавтра буду в сети… Ты мне веришь?

-Я не знаю, Алиса. Я теперь ничего не знаю.

Они спустились в метро. Напротив ларьков, как всегда, дремала стая обитавших здесь собак. Алиса по привычке улыбнулась им. Рубен отвернулся. Когда он не мог помочь горю – людскому или собачьему, он всегда отворачивался. Чтобы никто не видел его слёз.

-Алиса! Алиса! – Рубен теребил рукав алисиной куртки, — Алиса! Я знаю, ты задумала что-то плохое…

Алиса пожала плечами. Она, конечно (как всегда), задумала «что-то плохое».
И она, как всегда, струсит. Это было ясно, как день, как тот поезд, который приближался из туннеля.

Как объяснить Рубену, что всё, чтобы она не задумывала, разбивалась об её трусость. Простую, тупую, наибанальнейшую трусость? Да и стоило ли это объяснять?

Стоило, чтобы Рубен успокоился, вот что – стоило.

-Рубен! Всё будет нор-маль-но!… Сейчас мы сядем в поезд и поедем на вокзал. Мы – неудачники, поэтому мы туда доедем, — она старалась хоть как-то вытянуть его из ступора, — с нами не произойдёт ничего страшного. Терракты всегда происходят с теми, кто хотят жить…. Кто едет на работу и думает о любимой жене…. Или с теми, кто едет на экзамен, точно зная, что он готов на все сто процентов…

-Таня ехала в больницу…. Вместе с мамой…..
-Но в списках жертв ведь их нет?
-Алиса… — Рубен отвернулся, чтобы скрыть заблестевшие от слёз глаза, — что ты мне рассказываешь… Ты знаешь, какой у меня опыт нахождений людей… или когда вот что-то такое…. Она погибла. Вместе с мамой. А списки погибших…. Ты представляешь, что творилось в том вагоне?

Алиса представляла. Именно поэтому сказать было нечего. Шумно подошёл поезд. Вагон был пуст – станция-то конечная. Она очень хотела сесть рядом с Бо, но тот почему-то сел рядом со Светкой…. Это обидело её. Даже не обидело, а просто….

…Как-то грустно стало. Будто то, что было, то, что она воспринимала как какой-то подарок, оказался просто обёрткой от конфеты. Она однажды в детстве съела конфету, а потом аккуратно свернула обёртку — будто бы там вправду лежала конфета. И «угостила» этой конфетой дедушку. Дедушка тогда обедал — он недавно пришёл с работы. Степенно сказав «спасибо», он положил псевдоконфету рядом с чашкой — с чаем, сказал, выпьёт. Именно так — не конфету с чаем съест, а чай с конфетой выпьет…. Боже, какой стыд охватил тогда Алису! Как заполыхали уши! Из-за дедушкиной доверчивости, из-за его деловитого «спасибо» усталого, рабочего человека, она….. Она даже не знала, что бывает такой стыд….. Другой конфеты не было, поэтому, притащив из комнаты апельсин, — апельсин, хранимый как последнюю радость от недавно прошедшего Нового года, она сказала: «Знаешь, ты лучше мне конфету обратно дай. А тебе вот апельсин. Давай всё-таки поменяемся». «Давай» — равнодушно сказал дедушка, выгребая ложкой остатки щей из тарелки, и они поменялись.

И дедушка так ни о чём и не узнал. Зато Алиса узнала, что никогда нельзя давать пустые надежды.

Поэтому Алиса не знала, что сказать Рубену. Они ехали по открытой ветке, в вагоне было холодно, Рубен говорил что-то о том, что терракт можно было бы предотвратить, если бы было сделано то-то и то-то. Он говорил, что такие вещи уже были во Франции в каких-то там годах, говорил о человеческом равнодушии…. Виски сдавливало свинцовой усталостью и какой-то безвыходностью. Теперь даже смерть не казалась ей выходом…

Умрёшь? Хорошо, полёт с многоэтажки…. Это, наверное, чертовски больно…. Пусть….
А потом? А вдруг ты откроешь глаза и окажешься в этом же самом мире, с этими же самыми людьми, и всё будет так, будто никакого самоубийства – не было? Что тогда? Тогда куда бежать?

Что было делать? Что было делать со всем этим? Невозможно было даже отыскать хотя бы тень понимания в окружающих её людях. Как было объяснить, что она – другая? Что это не фантазии, не потуги на собственную исключительность, не инфантилизм, а просто ощущение того, что тот мир, в котором ей приходилось жить – не её мир, что она – не отсюда?

Любовь. Чувство, которое спасало Алису. Безответная любовь, страсть, увлечение кем-то – Любовь. Это существовало, пока была возможность для этого. Пока розовые перья, которыми маскировалась настоящая, реальная жизнь, не начали облетать – одно за другим, одно за другим…. Теперь, когда действительно осталась лишь реальность любви – без выдуманных героев или красавчиков-педагогов из ВУЗа, где она когда-то училась, Алиса понимала, что её любви не выдержит никто. Просто потому, что здесь так не живут.

Здесь спокойно уходят на работу – расставаясь. И так же спокойно возвращаются домой – встречаясь. Она не умела, а если честно, то и не хотела жить – так. В её мире с любимыми не расставались.

Просто не расставались, вот и всё. Всегда были вместе. И деньги зарабатывали вместе, и посуду мыли вместе, всё – вместе. Ну, разве что в туалет ходили по отдельности….

— 4 —

Станция. Их станция. Бо подхватил сумку – а сумочка-то тяжёлая, — подумал он, выходя из вагона. Они немного повертелись под указателями – чтобы сориентироваться, куда же именно им выходить, чтобы попасть на вокзал. До поезда оставался почти час.

-Покурим? – предложила Алиса, когда они выбрались, наконец, на улицу.

Она достала слегка помятую пачку «Парламента», выудила оттуда сигарету и вставила её Бо в рот. «Парламент» она курила не из-за понтов, а просто потому, что задыхалась от других сигарет. Бо всегда шутил, что курить там нечего – табак очень лёгкий, да ещё угольный фильтр…

Сам он курил куда более крепкие сигареты. «Союз-Аполлон», например. Светка ныла, что хочет зайти в вокзал и выпить чего-нибудь – желательно горячительного, Рубен просто стоял с шапкой в руках – он всегда снимал шапку в метро, а потом, выйдя на улицу, частенько забывал одеть… Алиса, в конце концов, не выдержала и напялила на него эту дурацкую шапку – шапка действительно была дурацкая, вроде, с одной стороны, просто кепка, а с другой – у кепки имелись опускающиеся в случае холода «уши». Холодало, поэтому Алиса опустила эти самые «уши». Вообще, вид у Рубена был такой, будто он сейчас расплачется.

-Мальчик, в твоих глазах печаль всей нации! – сказала Алиса, и тут же поняла, что сморозила глупость, потому что Рубен страшно комплексовал по поводу своей национальности… Алиса даже не знала, кем он был – армянином или азербайджанцем, но знала, что комплексовал – ужасно.

У Рубена тут же заблестели глаза. Бо отмочил что-то по поводу — ну, нельзя же всё время грустить, типа, шутим, чтобы не плакать. Рубен сказал, что ему надоели пошлые шутки Бо.

-А вот редакция альманаха «Горные вершины» мои шутки плоскими не считает! – надулся Бо. Как всякий «начинающий автор», он считал заявлять об этом (о том, что он – начинающий АВТОР), везде и всюду.

Алисе стало противно.

-Ладно, — сказала она, — докуривайте, пошли в вокзал, а то холодно…

В здании вокзала было именно так, как бывает в здании вокзала – и никак иначе…. Пахло разогретой едой, было тепло…. Люди в ожидании своих поездов, которые должны были развезти их по своим заботам скучали, болтали друг с другом, закусывали…. Их четвёрка прошла вглубь вокзала, где обнаружилась пара столиков. Совершенно свободных. И пара тёток, которые, вероятно, обслуживали эти самые столики – за тётками виднелся небольшой буфетик.

«Вот тут-то мы и посидим до поезда» — подумала Алиса и опустилась на один из стульев.

-Женщина! – грозный окрик вдруг оживившейся тётки (вторая ещё продолжала пребывать в дремотном состоянии), — заказывать чего будете? Тут сидеть – если только заказываете!
-Будем, будем, — устало сказала Алиса, — мне бутылку минералки, пожалуйста…
-А мне «Хейнеке». И фисташек. Две бутылки «Хейнеке». И два пакетика фисташек — скомандовал Бо.

Он ощущал себя настоящим мужчиной. Ещё бы – две ночи с женщиной! Не с какой-то там девчонкой-малолеткой, а с настоящей женщиной – на восемь лет старше его самого, Бо.

Вообще-то его звали Коля. Николай Никифоров. Но Бо Бенсон звучало куда круче. Это было имя главного героя романа, который он, Бо Бенсон собирался написать. Который он обязательно напишет.

-…мндрдцать рублей, пятьдесят копееек – прожурчала ставшая вдруг, приветливой, буфетчица и Бо достал бумажник. Мелочи, чтобы расплатиться не хватило, поэтому пришлось разменять пятисотенную – ту самую, которую он утром занял у Светки. Пусть.

Алиса сморщилась, как от зубной боли. В привокзальном буфете вполне можно было взять «Балтику» за копейки, а тратить занятые у кого-то деньги вот так, чтобы просто шикануть…. Это было неприлично. В её мире это было бы неприлично. Здесь был другой мир – напомнила она сама себе.

Принесли минералку и пиво. И пакетики с фисташками. И ещё два стакана – хотя «Хейнеке» вряд ли кто когда-либо пил из стакана. Но Рубен не знал этого, поэтому, он лил пиво в стакан. Лил, естественно, так, что пены образовалось больше, чем собственно, пива – Рубен вообще не знал, как пьют пиво. И уж тем более, не знал, как его наливают.

Бо взял себе бутылку и потягивал из горлышка, изредка бросая в рот орешки.
Алиса сидела и думала о том, что вот, сидит перед ней человек, дважды переспавший с ней, пьёт пиво, и, похоже, ему совершенно всё равно, что будет с ней, Алисой дальше…. А ей – не всё равно. И она старше его на восемь лет. Бо действительно нравился ей, и она хотела бы…. Чего-то…. Чего-то большего. Чего-то, связанного с ним в будущем. Но Бо просто сидел и просто пил пиво. Молча. И не обращал внимания на неё, Алису.

«Дура» — сказала себе Алиса и отхлебнула ещё минералки.

Откуда-то взялась Светка (отходила она куда-то что ли – Алиса совершенно не помнила), тоже потребовала пива и орешек. Взяли ещё.

-А знаете, — сказала вдруг Алиса, — последние четыре дня я принимала кодеин, а никто даже не заметил…
-Кодеин? – у Светки отвисла челюсть, – откуда ты его брала?
Ну… — отбить-то можно всегда, если знаешь, откуда отбивать…
-У меня дома?
-Да.

Бо с интересом слушал диалог. Вдруг вспомнил:

-Кодеин? Это, который в «Мизери», да?
-Я не знаю, что там в «Мизери», Бо, скорее всего – да. Но это разрешённое законом средство. – Она ухмыльнулась. Как кофе и сигареты.
-Алиса. – Светка, которая была медиком, стала вдруг очень серьёзной. – Если мы с Рубеном будем искать тебе работу в Москве…. А именно это мы и собираемся делать…. Мы должны будем ручаться за тебя своим именем, ты понимаешь?
-Не надо ручаться своим именем, — Алиса устало улыбалась, — Никогда не надо ручаться своим именем… Я просто хочу объяснить вам природу зла…. Напоследок – ведь я же уезжаю. Послушайте…

Вот вы говорите – теракты, самоубийства…. «Политика!» — говорили и думали мы. Разумеется, политика…. Но террористы эти…. Что ими движет? Почему они смогли стать такими? Почему вообще люди становятся такими? Это – самое начало, сама природа зла…. Знаете, что это такое?

-Да точно это из «Мизери!» — Бо осенило, — это то средство, которым эта сумасшедшая тётка кормила попавшего к ней писателя!
-Да замолчи ты! – одёрнула его Светка.
-Я не верю… Какой кодеин, это глупости всё, нет, я не верю, — Рубен говорил, как говорил всегда, когда старался показать другим, что он контролирует ситуацию, — я не верю.

Алиса сделала ещё глоток минералки. И обвела взглядом сидящих вокруг людей. Людей, которые были почти друзьями. Которые могли стать друзьями, если бы хоть иногда замечали её, Алису. Не её оболочку, тело человека, а Алису. Ту, какой она была в своих мыслях. Ту часть Алисы, где жила её душа. Они не хотели слушать дальше – это было видно. Они не хотели знать проблему. Но именно поэтому она должна была рассказать им о ней. Потому что тогда у неё появился бы шанс. Шанс уберечь каждого из них от зла.

-Я продолжу, хорошо? – она старалась, чтобы голос звучал твёрдо. – Так вот, зло… Что это такое – зло? Это когда человек приходит домой, видит — всё в порядке, дома убрано, человек, который рядом — сыт и весел.

И они успокаиваются. Ну, в смысле, те, кто пришли домой. Они не спрашивают — как прошёл день? Или — о чём ты думал, пока меня не было. Им достаточно внешних признаков того, что всё в порядке. Вот. Так жить просто нельзя. Так жить нельзя, потому что именно поэтому многие родители не знают того, что их дети — наркоманы. Именно поэтому некоторые мужья пребывают в счастливом неведении относительно свободного времени их жён… Я не говорю, что нужно составлять подробные отчёты на тему — как ты провёл сегодняшний день, это, конечно, бред. Но нужно понимать, что когда слишком долго порядок — это, значит, в чём-то — очень большой непорядок. В человеческой жизни не бывает больших периодов благополучия.

Она переглотнула. Ещё воды. В здании вокзала жарко или это только кажется ей? Но они – те, кто сидели с ней за одним столиком, они слушали. И воспринимали. Каждый по-разному, но – воспринимали. Поэтому она продолжала:

-Благополучие — это вообще очень странная штука. Как только оно возникает, нужно ждать большой беды, нужно быть готовым к ней. Те, кто не ведают — те приносят благополучие в жертву собственному покою. Те, кто ведают — совсем не хотят себе лишних проблем и нарушения этого хрустального положения дел, когда, типа «всё в порядке». И последних очень даже можно понять — во всяком случае, я их понимаю. Они хранят и собственный покой, и покой своих близких. Ну, да, нужно быть внимательнее… Но это совершенно не то слово.

Это не «внимательнее». Это — просто сечь то, что происходит вокруг. Иначе мы сами и наши близкие будем продолжать убаюкивать себя тем, что всё в порядке, а теракты в метро станут просто нормой. Почему? Почему? Потому что люди подсознательно не хотят ничего замечать. Они хотят покоя. Они не хотят проблем. Правда, потом эти проблемы превращаются в трагедии, но сейчас-то они маленькие, правда? Так, и фиг с ними.…

Алиса поморщилась. То, что она говорила сейчас, в её мире было сводом неписаных правил, но…. Не факт, что здесь её кто-то поймёт. А ей, честно говоря, очень хотелось, чтобы поняли. Вот только голова болела всё сильнее.

-И самое смешное, что винить-то кого? И в чём? В том, что отдают последнее, что есть, но нужно — больше? Думаю, что именно эта капля, которой не достаёт, и является природой человеческого зла. Знак минус…. Её вообще нет, – вдруг сказал Бо.

Алиса с благодарностью посмотрела на него. Да. Он – понял. По этой фразе она поняла, что Бо – понял.

-В этом-то и вероломство. Понимаете? – спросила она остальных. Светка и Рубен молчали. Рубен прятал глаза, во взгляде Светки сияло непонимание.

Это ничего… Ничего…. Ничего, что они не поняли этого сейчас. Дай бог, чтобы им никогда не пришлось этого понять. Но если что-то случится….. Алиса верила в то, что они вспомнят её. Вспомнят этот вот разговор в привокзальном буфетике.
Она вздохнула. Теперь она точно знала, что она не вернётся сюда. Что никакой работы ей искать не будут, да и не нужна она ей. Как не нужна людям, сидящим с ней за одним столиком. Они не нужны ей, а она не нужна им. Потому что всё, что должно было быть сделано и сказано – сказано и сделано.

— 5 —

Они вышли из здания вокзала в сумерках. Алиса очень любила сумерки – непонятное, зыбкое время. Вдохнув холодный воздух, она почувствовала, что голова начинает вести себя по-человечески. По человечески, а не так, как ей, голове, вздумалось – по-птичьи, из зависти к дроздам и скворцам…. На улице действительно ощутимо похолодало. Бо повернулся к ней спиной – на спине болтался рюкзак и попросил достать из кармана рюкзака перчатки. Натянул на руки. Исподлобья посмотрел на Алису. Маленький такой верблюдик…

Светка, как водится, вопила что-то о будущем приезде, строила планы, свои, Светкины планы. Рубен выглядел очень огорчённым, будто уезжала не Алиса, а вся его армянская или (азербайджанская?) диаспора.

Причём на Северный поезд и – без права возврата. Активная Светка быстро повертела головой и сообразила, что им – налево. Там – пятый вагон. Алисин вагон.

Повернули налево… Времени было предостаточно. Алиса шла и думала, что вот, сейчас они подойдут к пятому вагону, начнётся снова это занудство, какие-то фальшивые, как из папье-маше разговоры, потом прощания… Их же трое…. И с каждым надо будет попрощаться…. А с одним из них она совершенно не хотела прощаться… Прошлой ночью Бо сказал ей, что есть один, беспроигрышный вариант – это если он, Бо, дождётся, пока в доме все уснут, проберётся ползком на кухню, где на столе лежит Алисин билет и….. съест его. Просто съест, ничего никому не объясняя.
Тогда Алиса посмеялась и строго-настрого запретила ему есть чужие билеты на поезд – что это ещё за мода такая пошла? – а сейчас шла и жалела…. Лучше бы он вправду съел бы этот билет. Наверное.

Впрочем, сумерки, всегда действовали на Алису благотворно, и незаметно для себя она развеселилась.
Уезжаю? Отлично! Пятый вагон, до которого они, наконец, дошли, казалось, ждал именно их.

-Здрааавствуйте! – расплылась в улыбке корпулентная проводница, — Все едем или как?
-Не, — сказала Алиса, — я одна. И протянула билет. Она была в полной уверенности, что с неё сейчас потребуют и паспорт, даже руки собрались было посетить недра куртки, но – странное дело!
-Проходите в вагончик, — сказала проводница и не потребовала никакого паспорта. Может, про терракт уже успели позабыть?
Поезд отправлялся через десять минут. Они протопали по вагону, нашли нужное купе… Дверь была полуоткрыта, и там уже сидела какая-то дама.
-Здравствуйте, — чинно сказала дама.
-Здравствуйте, — не менее чинно, а может, и более (если быть до конца честной) ответила ей Алиса.
-Все едем? – поинтересовалась дама.
-Не-а, — ответила Алиса, стягивая куртку, — я одна. А это – провожают меня.
-Ну, чего, други? Потопали в тамбур?
И они потопали…. В тамбуре здорово сквозило, пахло угольком и Дорогой.
-Знаете что, товарищи, — честно сказала Алиса, — что-то не хочется мне, чтобы вы торчали здесь всё это время. Тем более – у вас ещё дела.… Давайте попрощаемся сейчас, я пойду в тепло, а вы, — она улыбнулась, — вы – куда хотите….
-Давайте… — растерянно сказала Светка. Она рассчитывала на махание рукой (а кто её знает, может у неё и платочек где завалялся, такой, каким машут отъезжающим – от Светки всего можно было ожидать), но Алиса совершенно не собиралась позволять ей делать этого.
Они обнялись.
-Свет, — Алиса уткнулась носом в её куртку, — ты очень хорошая…. У тебя всё получится. Вот увидишь. И ребёнка ты родишь, как хотела, и вообще…
Светка шмыгнула носом. Да, Алиса уезжала, но…. Это было правильно. Это было почему-то чертовски правильно…
-Алис… Ты главное, береги себя, ага? И доедь нормально. А мы работу тебе найдём, вот увидишь…. И ты вернёшься….. И всё хорошо будет…
-Угу… Алиса просто гладила её по спине, зная, что каждое её слово – неправда.

Ну и что? Светка и сама это знала. Но всё равно была хорошей подругой и, наверное, неплохим человеком…. Поэтому Алиса и гладила её по спине. И ничего не говорила. Да и что тут скажешь? Наконец они разлепились.

Рубен глядел на них мокрыми глазами. Не заметить то, что глаза мокрые у человека, который имел ТАКИЕ ресницы, было просто невозможно. И это несмотря на очки, которые Рубен носил. Алисе иногда казалось, что ресницы Рубена мешают его очкам и из-за этого он не может спокойно моргать… Может отсюда – и вечно мокрые глаза?

Рубен активно боялся обниматься, поэтому Алиса обняла его сама.

-Рубен, — зашептала она ему на ухо, — Рубен…. Всё будет в порядке. Я не выйду во Владимире и не прыгну с высотки. Я спокойно доеду до Нижнего, вот увидишь…. И вообще ведь ещё ничего неизвестно – ни про Каниса, ни про Катьку, ни про Таню.
Всё просто может оказаться в порядке…

Плечи Рубена вздрагивали, и Алиса чувствовала это. Она очень не хотела, чтобы другие увидели его слёзы, поэтому продолжала нашёптывать ему разные успокоительные вещи, такие, какие могли успокоить только его, Рубена…Незаметно она развернула его, так, что он оказался напротив её, Алисы, а другие – позади него. И только тогда разомкнула руки. Рубен действительно плакал. Но всё было не так плохо – он плакал тихо, и слёз почти не было видно – в сумерках….
Помолчали…

И тут взорвался Бо Бенсон. Он растолкал Светку и Рубена с залихватским криком:

-А ну-ка пропустите меня!

Его пропустили. Такого, пожалуй, не пропустишь….

Объятия Бенсона пахли сигаретами. Он долго обнимал Алису. Молча. А потом прошептал:

-Ты обязательно вернёшься сюда. Я тебя сюда верну. Чего бы мне это не стоило.

Резко разомкнул руки и опустил глаза. Алиса поняла – прощание закончилось.
И сразу заторопила, затолкала их – идите, уедете вот вместе со мной… Проводница тоже помогла – минута, дескать, до отправления…

И они ушли. Просто ушли. Алиса тоже пошла в своё купе, стараясь не смотреть в окна. Да, она уезжала. Плохо это или хорошо, — но это было именно так. И она была рада этому. Почему-то.

И прекрасно знала, что ни в каком Владимире она не выйдет, и ни с какой высотки не спрыгнет. Потому что, вот они — люди. Они провожали её, и какими бы они не были, они провожали именно её. А значит – нельзя с высотки.

Никак нельзя с высотки.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *