«Нелётная погода». Рассказ. 2002 год.

Информация по публикации рассказа — в разделе «Графомания»

Самолет не бывает живым.
Самолет не может знать, что такое “любовь”.
Самолет суть холодный металл.
Самолет – всего лишь машина.

Ричард Бах

Каким бы он ни был, старым или новым
из ткани или жести, самолёт – не просто машина.

Ричард Бах.

Редакционное предисловие


Мы не сомневаемся, что в среднем девять из десяти наших читателей (и те, которые ещё «надежды питают», и уже миновавшие этот этап бытия) скажут вполне уверенно: «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери – одна из любимейших ими книг. Так вот: «Маленький принц» был написан в 1942 году – то есть ровно 60 лет назад. Дата, конечно, не круглая, но для всех нас, любящих Экзюпери, всё-таки значимая.
А за несколько лет до того, конкретно в 1938-м, им была создана «Планета людей» …
Военный лётчик Антуан де Сент-Экзюпери погиб в небе над Корсикой 31 июля 1944 года. Ровно 58 лет тому назад. Тоже дата (ибо вы сейчас держите в руках июльский номер «Химии и жизни»), хотя и не круглая опять же …
Так кем он был по сути – профессиональным писателем или профессиональным лётчиком? Ответ на этот вопрос в годы Второй мировой войны попытался дать ещё один француз, и тоже несомненно великий, — Шарль де Голль. «Либо пусть он пишет, либо летает» — вот смысл высказывания лидера Сопротивления … Да, не слишком любезно, мягко говоря. Ну, недолюбливал де Голль Экзюпери, это известно. Может быть, потому, что последний мог и писАть, и летать, а генерал, пусть и великий, не мог этого понять?
Это понимаем мы. Поэтому сегодня и решили напомнить о тех самых датах. О великом писателе, для которого летать означало жить. И не только во снах, а наяву.
Рассказ нашего молодого автора, сегодня дебютирующего на «Литературных страницах» «Химии и жизни», именно об этом. О человеке, который, если он одухотворён, может, казалось бы, невозможное. И тогда мир ему в помощь.
Где тут фантастика, где реальность?

— 1 —
Двигатель жалобно всхлипнул и окончательно заглох.

Контакт, детка. Я сказал – контакт!

Что может быть страшнее лопасти, которую ты видишь? Когда под тобой десять тысяч футов ветра, а руки не знают, что дёргать – бесполезное зажигание, штурвал или свой собственный член?

Заводись. Ради всего святого, заводись и не вздумай срываться с потока!

Странно. Перед вылетом Тони ещё раз всё проверил. И даже не потому, что не доверял бортмеханику … Наверное, этот парнишка сидит сейчас в кафе, потягивает лёгкое вино и закручивает очередной роман с какой-нибудь впечатлительной мадам … А ты – здесь, в этой самой кабине, откуда видно полнеба и ещё чуть-чуть.

Не вздумай паниковать, идиот. К чёрту бортмеханика. Одно из двух: либо ты заводишься, либо пытаешься сесть.

Тони потеребил лапку бензонасоса. Иногда помогает. Мысленно отсчитал пятнадцать секунд, повернул ключ. Что-то щёлкнуло, застонало, одна лопасть благополучно ушла вниз, на её место пришла другая, но так и не соизволила убраться. Зараза. Их всего три, они дробят окружность на равные части и толкают воздух. Благодаря этому мы летим, а не падаем.

Заткнись. Всё, что угодно, только не парашют! В пустыне это – смерть.

Стрелка на шкале неумолимо ползла к отметке четырёх с половиной. Внезапно Тони стало абсолютно всё равно, заведётся строптивая машина или нет. Скорее всего, не заведётся. В ушах – тишина, перед глазами пляшут искры, а сам он – как рыба в аквариуме. Который летит вниз. На сотни миль вокруг раскинулись пески, в кабине теплело.

Только не в дюны. Куда угодно – только не туда!

Тони чувствовал себя так, будто под кожу загнали лёд. Жидкий лёд. Одеревеневшие руки вцепились в штурвал, глаза судорожно искали подходящую площадку. Восемьдесят миль в час.

Пятьсот футов.

Там, где не ступала нога француза.

Четыреста футов.

Там, где ленивые вараны показывают друг другу язык.

Триста футов.

Там, где солнце и песок рождают воду, которой нет.

Двести футов.

Где днём чувствуешь себя яичницей, а ночью – Дедом Морозом.

Сто футов.

Штурвал на себя. Не закрывать глаза. С солью проблем не будет.

Последние дюймы. Oh, mon Dieu!

— 2 —

Тони очнулся от невыносимой духоты в кабине. Казалось, всё вокруг плавится: одежда, стёкла приборов. Между ног расплылось вонючее пятно – мокрый спутник смерти. А как же иначе, чёрт побери? Когда вот-вот уйдёшь, твой организм желает оставаться чистым, как в день рождения.

Ну вот ты и сел, чудик!.. Шлем отправился под кресло, а руки рванули затвор фонаря кабины. Да здравствует жизнь! Да здравствует моча!

В мутном стекле кабины мелькнула голова с кляксоподобной стрижкой. Конечно, это никак не вязалось с образом прилизанно-благообразного Тони, скажем, где-нибудь в кафе, поскольку сейчас он был «Тони После Того Как У Него Заглох Чёртов Двигатель Прямо В Небе» …

Ему неслыханно повезло: машина умудрилась сесть не крошечном пятачке между дюнами. Под ногами хрустел песок вперемешку с солью. Обилие колючек радовало: возможно, здесь есть вода. В общем, неплохое местечко для ремонта птички Мари. Да, именно так – птички Мари: перед тем как испытывать машину, он дал ей это имя. Теперь птичка Мари испытывала его … Рука потянулась в нагрудный карман и выудила оттуда маленькую записную книжку с огрызком карандаша.

29 декабря 1944 года, утро. Ну вот, я жив. Чего же боле? Ах, да. Заглох мотор.

Тони забрался под крыло, хотя в этом пекле смысл тени испарялся. Ощущение рождественского гуся, которого сунули в духовку … Потом из кабины извлёк термос, из другого нагрудного кармана – стальную фляжку коньяка. «От лучшего друга Леона на вечную память».

— Термос и пустыня, — рассмеялся Тони. – За тебя, Леон.

Да, смешно: брать с собой горячий чай, чтобы не замёрзнуть ТАМ, и пить его ЗДЕСЬ, где можно вскипятить воду прямо на песке. Чёрт, а ведь всего полчаса назад у него был совсем другой расклад. Либо удачная посадка, либо смерть. Всё определяет Шанс. Сейчас он почти такой же, как и был, лишь слегка поменялись условия задачи: либо птичка Мари взлетает, либо Тони остаётся в пустыне навсегда. Когда слишком часто встречаешься с костлявой, постепенно начинаешь привыкать к её присутствию. Иногда она приходит в образе «фоккера», который садится тебе на хвост и вышивает имя фюрера на стабилизаторе. Иногда – в виде мальчишки-бортмеханика, который что-то забывает. Взорваться в воздухе или даже разбиться – страшно, но быстро. Однако сейчас, в первый раз, костлявая явилась в виде пустыни, неисправного самолёта и термоса с чаем (единственным запасом воды на ближайшие три дня). Интересно, как это: умирать в пустыне? Это очень долго?

— Пошёл к чёрту, нытик! – ухмыльнулся Тони. – За тебя, птичка Мари! – он сделал ещё глоток и слил остатки чая в термос. Мало ли что.

Коньяк и полсигареты сделали своё дело. Захотелось спать – просто лечь, привалившись к покрышке колеса, и отключиться … Давным-давно, когда Тони ещё и мечтать не смел, чтобы хоть разок посидеть за штурвалом, был у него друг. Точнее, старый Ренар был не просто другом – он был всем: воздушным змеем, который всегда взлетал; игрушечной яхтой, которая шла против ветра; добрым советом, после которого всё сложное в три минуты становилось простым. Ренар говорил: «Если ты что-то не можешь сделать сейчас – значит, ты обязательно осилишь это потом. Сначала ты должен научиться думать, а потом делать».

А думать сейчас есть над чем. Первое – определить, на каких же параллелях и меридианах он, Тони, застрял. Второе …

***


— Дядя Ренар, а он правда будет летать?
— Все змеи до этого летали, а наш вдруг сделает штопор? – старик качает головой. – Обижаешь, друг.

Они сидят под каштанами, те зажигают свечи. Просветы между листьями заливает небо, по-весеннему фиолетовое, — его постепенно заполняют светляки звёзд. Тони всё время ловил себя на одной и той же мысли: он ни разу не видел, как они туда прилетают. Вроде бы смотришь на кусочек полотна, там ничего нет – ну, иногда проплывает облако, совсем как борода Ренара, — и всё. Но стоит на секунду оторвать взгляд, а светлячок уже там. И ничего с этим не поделаешь.

— Делал я змея, только он не хотел летать, — вздыхает Тони.
— Это потому, что ты неправильно подобрал рейки, понимаешь? Они должны быть ровные, а ты вон каких коряг настругал. Кривые, как моя жизнь.

Тони смеётся – он нередко смеётся, когда остаётся вместе со стариком. Мамы часто нет дома, а одному там делать нечего. Серебристую бороду Ренара всегда видно: он живёт в своём домике рядом, и Тони ему как родной, и мама – как блудная дочь. Он смотрит на неё сурово: никто не смеет так смотреть на маму. А старик может. И смотрит – она опускает глаза.

— А если одна половинка будет тяжелей другой, он никогда не взлетит, — поясняет Ренар.
— Почему?
— А почему одноногие не могут ходить без костылей?
— А …

Очень скоро становится так темно, что старик зажигает керосинку. Естественно, доделывание змея откладывается на завтра, и сейчас старик и мальчик ждут. Тони ждёт свою маму. О стекло лампы неистово бьются мотыльки, слышен треск, на траву падают живые головешки.

— Почему они летят прямо в огонь?
— Потому, что мы их обманываем. На самом деле они летят на лунный свет, летят как можно выше, а там … — тут Ренар улыбается.
— Что – там?
— Не важно. Вместо своей луны они получают керосин.
— Жалко, — вздыхает Тони.
— Что ж, в твоих силах потушить эту лампу.

Тони до слёз жаль мотыльков, он предпочитает сидеть в темноте. Звёзды светят очень ярко.

— Дядя Ренар, а какие они – звёзды?
— Гм … Знаешь, я сам над этим думал. Долго.
— И?
— И ничего путного не придумал. А ты как считаешь?
— Ну … наверное, наверное, это такие светлячки. Только они на небе.
— А почему же они тогда не двигаются? – смеётся Ренар.
— Потому, что они далеко.
— А почему же мы их видим?
— Потому, что … потому, что они очень большие. Вот почему.

Ренар удивлённо смотрит на Тони. И уже не смеётся

— Тони, я тебе совсем немножко соврал. Я знаю, что такое звёзды. Они такие же большие, как та земля, на которой ты сидишь. А от нас до них – миллионы миль.
— И там кто-то живёт?
— Наверное. Я там не был … Кстати, вон твоя мама. Нам пора …

***

Он развёл огонь невдалеке от машины. Сухие колючки великолепно горели. Тысячу раз он слышал, что ночью в пустыне очень холодно, но по-настоящему поверил в это только сейчас. И ему даже понравилось, что он здесь застрял: где ещё можно увидеть такое огромное количество чистое небо? В городе его заслоняют дома, и разные неотложные дела, и женщины – и только здесь, абсолютно не опасаясь, что люди будут думать, можно лечь и смотреть. Наедине.

30 декабря 1944 года. Ещё не утро, но уже не ночь. Я жив, только и всего.

И всё-таки, почему она заглохла? Машина новая, можно сказать, с иголочки. Крутить бочки, вязать мёртвые петли Тони не стал: он и птичка Мари ещё как следует не подружились. Может быть, всё дело в системе зажигания? Вряд ли: утром повисшие лопасти ещё пытались двигаться. А сдохшая система зажигания не способна сдвинуть их с места даже на дюйм. Значит, что-то с двигателем. О, это может быть всё, что угодно: карбюратор, который полон масла, потому что залили не то топливо; свечи, которые вышли из строя; треснувший картер; цепь, разорванная пополам и застрявшая между шестернями, и на полном ходу они могут просто расколоться …

Перестань, сказал он себе. Наступит утро, ты раскидаешь железку и всё увидишь. Ты попытаешься связаться с кем-нибудь по радио, которое специально ради этого случая выйдет из строя. Но сначала ты возьмёшь в руки секстант и с точностью до минуты узнаешь, в какой именно точке Сахары тебя угораздило сесть …

Интересно, кто это придумал – собрать так много людей на одной планете? Если такой придумщик и был, то здесь он явно ошибся: каждому человеку нужна отдельная планета. Звёзд полным-полно, и все они бесконечно далеки друг от друга, почти так же, как люди.

Интересно, а что может испытать человек, который оказался один-одинёшенек на планете? Или так: пусть на несколько мгновений каждый человек, живущий на планете Земля, окажется один на любой из этих, что над головой.

Тлеющих карликов в расчёт не брать, светила вроде Солнца – тоже … Конечно, эти люди испытают всю сладость и безысходную горечь одиночества. И сильно обрадуются, когда вдруг обнаружат себя дома. Возможно, некоторые из них научатся ценить всё, что угодно. Вплоть до земли, по которой ходят.

***


— Посмотри, кто у нас теперь есть! – улыбается Ренар.

Рыжий комочек подозрительно принюхивается к Тони. То ли руки старика такие огромные, то ли зверёк слишком маленький, но он в них помещается.

— Откуда?!
— Глупые люди разорили лисью нору. Он один остался, — Ренар нахмурился. – Будет у меня, пока не окрепнет настолько, чтобы жить в лесу.
— Чтобы потом пришлю другие глупые люди?
— Не знаю, — старик пожимает плечами. – По крайней мере, его место в лесу, и ничего ты с этим не поделаешь.

Тони удивлённо смотрит на то, как Ренар кормит лисёнка молоком из пипетки, и никак не может понять одного.

— Скажи, а для чего их убивать?
— Кто-то говорит, что они шастают по курятникам, другие – что влезают в амбары. В этом есть смысл, но понимаешь, их шкурки стоят очень дорого. Эти шкурки очень любят надевать на шею и показывать остальным – на зависть.
— И это всё? – ещё больше удивляется Тони.
— И это всё, — грустно улыбается старик. – Посмотри, он же просто чудо! Почти уснул, а у меня дело есть, пусть пока вздремнёт у тебя на коленях.

Маленький лис сладко посапывает, и Тони кажется, что тот мурлыкает, но это только кажется. Странно, лис его ничуть не боится. Мальчик задумался: а каким образом Ренару всё-таки удалось выручить этого маленького рыжего?

— 3 —

Один, два, три, четыре, пять … Всего сто шагов от холма до холма. Даже если положить, что шаг Тони равен пяти футам, — птичке Мари для разбега нужна тысяча, и это при хорошем ветре. А здесь в два раза меньше … Он представил, как это будет выглядеть. Всё очень просто: машина врежется в одну из этих песчаных горок, в лучшем случае – зацепит верхушку одной из этих песчаных горок. Выбирайте, господа вараны: Тони жареный, Тони под бензиновым соусом, Тони сушёный с песком …

Тебе не кажется, что плоских шуток в голове помещается немного больше, чем смешных?

Как раз подходило время обеда. Вернее, время поедания первой половинки первого бутерброда. В тени крыла, которая здесь всё равно не имела смысла, на брезенте лежало несколько деталей. Тони долго разбирал и собирал их в надежде найти хоть какой-нибудь изъян. Ничего подобного. Бензонасос отвратительно идеален, все контакты и ёмкости – до умопомрачения чистенькие. Даже карбюратор выглядит вполне исправным: там нет той отвратительно чёрно-маслянистой жижи, которая мешает газовать. Двигатель птички Мари, конечно же, предстояло перебрать тоже: уж если ты думаешь, что всё исправно, значит, ты должен найти ещё что-нибудь, что наверняка отказывает. Таковым было это сердцеподобное создание.

Господи боже, ну почему это случилось именно здесь и именно со мной? Как я буду снимать эту стальную болванку, а даже если я её сниму, то каким образом я поставлю её обратно?

С тех пор как он познакомился с Мари (нет, не с той, которая птичка, а с той, в чью честь), Тони стал питаться исключительно в ресторанах. Разумеется, за свой счёт. В последнее время все друзья, знакомые, а также знакомые друзей стали считать его гурманом. Гурманом! – и он рассмеялся: если бы хоть один из них видел, с какой жадностью он вгрызается в эту половинку! Разрази их гром – он даже забыл помыть руки!.. Крошки падали на брезент – он подбирал эти крошки. Серебристый цилиндр термоса жёг глаза, но открывать его Тони не стал. Потому что за первой кружкой незамедлительно последует другая, а ведь машина до сих пор в коме …

— Внимание. Говорит борт двадцать два. Меня кто-нибудь слышит? Приём.

Тихий шелест помех в эфире. Неплохо для начала, можно попробовать и другие частоты.

— Внимание. Говорит борт двадцать два. Меня кто-нибудь слышит? Приём.

Неожиданно кабину разорвал военный марш. Мрачный импотент писклявым голосом выкрикивал непонятные лозунги, а толпа вторила ему. Тони опять разобрало.

— Вот так всегда, мой милый Дольфи. Ты должен умереть, но тебя слышат все. Я хочу жить – и меня никто не слышит!

Тони ударил по приборной панели. Разбилось стекло тахометра.

Радио тут же смолкло, и любая попытка вернуть его к жизни терпела неудачу. Тони резал пальцы осколками стекла, бил ни в чём не повинный фонарь кабины, орал во всю глотку – и это тот самый невозмутимый пилот по имени Тони, которому смотрят вслед все женщины, потому что ему подвластно небо. Потому что он глядит прямо в глаза – честно, открыто и без тени стеснения. Потому что его пулемёты вспороли брюхо не одному «фоккеру». А сейчас он один на один с собой. Нет друзей, которые всегда хлопают тебя по плечу: мол, старик, не переживай, всё будет а-ля Версаль – подумаешь, сегодня не заводится, завтра будет всё по-другому! Нет врагов, которые ненавидят и завидуют, пытаясь раздробить тебя на щепы и дюраль. Есть только Сахара – пустая и бездушная, ледяная и раскалённая, есть звёзды – те самые, которые когда-то ты видел в каштанах, такие же бесконечно далёкие. Она, пустыня, тебе не друг, и ты ей не враг, просто так получилось, вот и всё.

Тони вытер слёзы. Когда один – можно всё. Время перевязывать раны. Время просить прощения у птички Мари, чай тахометр ты только что раздолбал.

Внезапно включилось радио. Сквозь треск помех отчётливо прослушивался голос, который никак не мог принадлежать мрачному импотенту. Голос был спокоен и тих. Но разобрать, о чём речь, никак не удавалось.

— Всё будет хорошо, — вдруг услышал Тони напоследок, и тут же помехи вновь перекрыли эфир.

31 декабря 1944 года, день. Я тебе верю.

Внезапно вокруг потемнело, и всё наполнилось ветром и пылью. При малейшей попытке высунуться из кабины, рот и глаза забивал песок. Тони понимал, что внизу, прямо под крылом, на брезенте, лежат очень важные детали его любимой птички. И что любой достаточно сильный порыв ветра может перевернуть моноплан как игрушку. И вообще, было бы неплохо воспользоваться колышками и верёвкой. Однако он захлопнул фонарь и сидел в кабине, тупо уставившись на приборы. На коленях лежала записная книжка. Отчаянно хотелось спать: то ли из-за резкой перемены погоды, то ли из-за порезов на пальцах, то есть потери крови и жажды, жажды …

***


Летний день, огромное, залитое зеленью поле. Тони, раскрыв рот, наблюдает, как огромная птица под названием «триплан» заходит на посадку. Конечно, он видел её фотографии в газетах, видел и бравого усатого пилота, но чтобы вот так запросто – первый раз в жизни и тем более в такую рань?

Нет, конечно, городок изредка навещали авиаторы, но обычно это сопровождалось оркестрами, шумом-гамом, жандармами, и люди на поле стояли друг у друга буквально на головах, лишь бы одним глазком глянуть на чудо-машину.

Тони точно знает: появление самолёта всегда сопровождается шумом работающего двигателя. Однако сейчас на удивление тихо – пропеллер мрачно висит в ожидании посадки.

Минута – и триплан уже на земле. Ноги сами несут Тони вслед машине. Она великолепная: серо-серебристая в утренних лучах. Выходит, в этот проклятый городок, где матери возвращаются под утро, а лучшие друзья умирают, всё-таки иногда заглядывает чудо. Тони всегда мечтал увидеть того, кто держит штурвал, и просто пожать ему руку. Такие люди должны быть.

Полукруглая дверца распахивается, и человек срывает с головы лётный шлем. Всклокоченная шевелюра, широко распахнутые глаза: о да, разумеется, он боялся, пока заходил на посадку. Но уже через пару секунд лицо пилота расплывается в спокойной улыбке. Будто это вовсе не он сейчас рухнул вниз.

— Ещё немного, и туда влетит муха!
— Хорошо, что здесь нет военного оркестра, — парирует Тони.
— Что верно, то верно. Знаешь, не люблю я эти оркестры. Постоянно фальшивят, да и сесть почти негде: того и гляди, воткнёшься в какой-нибудь тамтам. Кстати, в вашем городке есть кто-нибудь, кто продаёт бензин?
— Есть.
— Э … кстати, как тебя зовут?
— Тони.

Сильная, шершавая ладонь крепко сжимает руку подростка.

— Бенсон. Бо Бенсон – для друзей просто Бо. Ты не мог бы проводить меня?
— Конечно. А как же самолёт?
— А куда он денется? – смеётся Бо.
— Верно … Скажите, мсье Бенсон, вы … очень сильно испугались, когда у вас заглох мотор?
— Честно? Только никому не говори, ладно, Тони? Я думал, что это утро будет для меня последним.

***

Страшно хотелось пить. Непонятно, сколько времени он просидел в кабине и как потом оказался на песке. Птичка Мари стояла рядом, будто песчаная буря её не коснулась. По крайней мере, так кажется в темноте. Но в горле медленно нарастал ком: брезента с теми самыми важными штуками на месте не оказалось. На зубах хрустит пустыня. И похоже, где-то придётся искать воду, а заодно и что-нибудь, во что эту воду наливать.

— Ты правда веришь, что твоё желаемое и есть действительное?
— Скорее нет, чем да.
— Как ты думаешь: у тебя есть шанс оторваться без карбюратора и свечей?
— Вообще-то на моей практике …
— Обойдёмся без теорий. Ты как предпочитаешь умереть: медленно или?..
— Предпочитаю жить. А что?
— Да нет, ничего. Это я так, просто так.

Перочинный ножик от «Кюблер». В палец длиной, в два толщиной. Миниатюрный штопор – это, само собой, для вина (ах, да, мы забыли коньяк!). Пилочка для ногтей – одна из самых нужных вещей в пустыне, наверное. Щипчики – естественно, отполированные ногти должны быть ровными, а как же без этого? Консервный нож, он же для открывания бутылок пива. Лезвия – маленькое и чуть побольше: одним можно резать хлеб, другим намазывать на него паштет. Печёночный.

— Восхитительный клинок, не правда ли? Смотри, какой острый!
— Нет, погоди, не торопи события, ладно? У меня осталась целая сигарета. И ещё немного спичек. Могу я хоть …
— Безусловно, можешь. Только быстрее, хорошо?
— Успокойся. Куда я денусь? Правда, у коробочки слегка потёрлись бока во время последнего наводнения. И сера …
— У тебя какое-то невнятное чувство юмора. Впрочем, о плоских шутках мы, кажется, уже говорили?
— Слушай, оставь меня в покое до тех пор, пока я не добью свой «Житан» без фильтра, договорились? Я твой, твой, но только после того, как …

Спички ломались одна за другой. Конечно, Тони мог бы воспользоваться углями (которые, кстати, тоже были неожиданностью). Но ему нравилось именно чиркать. Звук получался каким-то приглушённым. И когда он совсем уж решил бросить эту затею, то услышал этот звук снова. Как будто кто-то сидел рядом и чиркал.

— Кто здесь?

Спичка вспыхнула, и неровный свет выхватил треугольную мордочку. А её обладатель сидел как ни в чём не бывало и молотил задней лапкой за ухом.

— Разве лисы живут в пустыне?

В ответ – фырк. Очень недовольный фырк! Как будто люди живут в пустыне. То есть, конечно, живут, но тогда чему удивляться?

— А ты тот самый?

Вместо ответа лис забрался Тони на колени и свернулся клубком, как когда-то.

Ты успел повзрослеть, но не настолько. Да, когда ты вдруг оказываешься один, когда вокруг нет ни души и неожиданно к тебе приходит твой старый друг, то уже безразлично, что с твоим самолётом.

— А знаешь, с тех пор много воды утекло. Я научился летать. Этого не передать словами – нужно просто быть в кабине. Впрочем, иногда слова находятся, и я их записываю. А иногда рисую. Хотя и не умею. Слушай, я так рад, что ты здесь, маленький лис!

Может, он слушал, а может, и нет – кто знает?

— Я помню, я всё помню. Жаль только, что Ренара уже нет … Вот понять бы, как ты здесь очутился? Ладно, не хочешь говорить – не надо, я сам попробую угадать. Или и этого не надо, а то вдруг окажется, что ты мне снишься?

С самого начала он был уверен, что всё это бред. Нет никакого лиса. Нет никакого радио. Есть только страх, жара, жажда и самолёт. И больная голова. Но рыжая кисточка маячила перед глазами, пока он передвигал своё бренное тело по песку. Одно время казалось, что лис хочет удрать, но, когда Тони останавливался, чтобы передохнуть, зверёк терпеливо ждал.

Он шёл много часов подряд, и нельзя сказать, что это была самая приятная прогулка в его жизни. Потрескавшиеся губы, волдыри на ногах, мутная пелена перед глазами. Что ж, рано или поздно это должно было случиться, но лучше быть жертвой, которая сопротивляется, чем просто жертвой … Лис двигался на удивление прямо, как будто точно знал, куда идёт и зачем. Жаль, что он не мог разговаривать.

В общем, Тони не удивился, когда увидел своё отражение в колодце. Он уже ничему не удивлялся. Источник сильно напоминал ему тот, что когда-то был на окраине его городка: чёрный камень, серебристое ведро, алмазная вода … Так вот, оказывается, для чего рыжий привёл его сюда. Впрочем, это естественно: будь у Тони друг, который угодил в подобный переплёт, не сомневайтесь, он, Тони, поступил бы точно так же.

— Кстати, а как насчёт того, чтобы … Эй, а ты где?

Молчаливая игра воды под солнцем. Пустота от горизонта до горизонта. И следы на песке: одни побольше, другие поменьше.

— Я только хотел предложить тебе попить вместе со мной. Зря ты так. – Тони наклонился к ведру и сделал первый глоток.

– За тебя, маленький друг! Ради такой встречи можно заглохнуть даже на Южном полюсе … хотя нет, не надо. Главное, что ты меня понял …

Он бывал во многих ресторанах. Разные знакомые из числа процветающих приглашали его в элитарные винные погреба. Но по сравнению с этой водой самые дорогие вина теперь казались сущей кислятиной.

Идти обратно не было сил …

— 4 —


— Отлично! – Бо Бенсон лёгким движением закручивает крышку бака. – Теперь осталась самая малость.
— Это какая же?
— Х-м … предположим, у тебя есть твой собственный самолёт и у него полон бак. Погода отличная, а на земле скучновато. Что будешь делать, Тони?
— Летать?
— Точно. Но один ты не справишься. Так что полезай за штурвал.

Ветер, дыхание и трава на мгновение замирают. За штурвал?

За штурвал?

— Пока я не передумал.

Перед глазами три непонятные штуки, похожие на часы. Но это точно не часы.

— Ол’райт, мистер Тони. Видишь эту ручку? Она называется контактом. Потяни её на себя. Смелее, она тебя не съест. Так. Теперь чуть левее. Это дроссель. Потянешь его на себя, когда я крикну «газ». Не раньше. Всё понял?
— Надеюсь, мсье.
— Это немного не то слово.
— Потянуть дроссель на себя, когда вы крикнете «газ». В момент, когда вы начнёте раскачивать пропеллер, так ведь, мсье Бенсон?
— А ты сообразительный. Ну всё. Готов?
— Да.

И Тони остаётся один на один с машиной.

— Контакт. Тони, я сказал – контакт!

На себя. Что-то вздраг …

— Газ!

Рычаг. Тони слышит, как двигатель несколько раз всхлипывает, но … это всё.

— Ничего, всё в порядке. Теперь контакт от себя. Дроссель от себя. Придётся подождать …

Даже воздушные змеи поднимаются не сразу, а здесь – целый триплан. Две минуты, сто двадцать секунд, целая вечность и одно мгновение, чтобы сделать …

— Контакт!

И снова на себя. Уж в этот раз …

— Газ!

Магнето. Ничего особенного – просто катушка с медной проволочкой и кусок стали. Там рождается электричество, оно бежит по проводам и даёт искру свече. Взрывается бензин, и железное сердце начинает свой бег. Машину трясёт, в лицо бьёт ветер, немного масла на козырьке кабины, а рука держит дроссель в одном положении, потому что немного сильнее – и человек у пропеллера рискует попасть в мясорубку. Но всё хорошо, Бо Бенсон улыбается, поздравляет.

— По-моему, ты будешь лучшим из лучших! – кричит он сквозь рёв. – У меня это получилось с двадцатой попытки! Полетели?
— Да, мсье.
— Чёрт возьми – Бо, зови меня просто Бо!

Земля уходит из-под шасси, и ферма становится похожей на спичечный коробок, а виноградники – на лоскутные одеяла. Очень холодно, но разве это имеет значение?

***

Десять тысяч футов ветра под килем, давление в норме, температура отличная. Жёлтое море под ногами, голубой океан над головой. И не важно – как. Может, это было, а может, и не было, потому что не может машина летать без карбюратора. Никак. Кому-нибудь рассказать – не поверят, разве что бортмеханик. Длина разбега – пятьсот футов, а должна быть в два раза больше. Во имя лиса – для чего забивать голову лишними вопросами? Всё было как было, и ничего тут не поделаешь.

Ни-че-го.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *