«РУби». Рассказ.

Рассказ написан в 2001 году. Опубликован в 2003 в альманахе студенческих работ Института Журналистики и Литературного Творчества.

Человеку, который делает невозможное

— 1 —

***


Девушка, что сидит рядом, удивленно вздрагивает, когда мне удается незаметно подсунуть ей листок бумаги. Я торопился, поэтому получилась откровенная халтура.

— И часто вы рисуете в ресторанах?
— Иногда у меня нет карандаша. Иногда под рукой нет подходящей бумаги. Но сегодня мне повезло, — я облокачиваюсь на стойку бара и старательно улыбаюсь.

Улыбка получается вполне настоящая, потому что она мне тоже улыбается в ответ. Это хорошо. Полные губы – признак доброты. Карие глаза – признак мягкости характера. Копна кудрявых каштановых волос, обрамляющих это чудное создание … признак того, что мне она понравилась, иначе стал бы я рисовать, в конце-то концов?

— Кстати, с меня сколько?
— Сколько за что?
— За портрет. Или теперь художники работают бесплатно?
— Ну … во-первых, это трудно назвать портретом. Так, набросок. Во-вторых, у настоящих мастеров принято платить тем, с кого пишут – по крайней мере, если последние сами того не хотят. Так что … вам, кстати, понравилось?

Девушка задумчиво смотрит в потолок. Возможно, ей стало вдруг понятно, для чего я подпортил меню, и размышляла, что я выдам на следующей реплике. Может быть, она сама неплохо рисует (а вдруг пишет маслом?), и этот дурацкий набросок просто ее задел … впрочем, здесь пятьдесят на пятьдесят. Либо хорошо, либо плохо.

— Оксана. Меня зовут Оксана. У вас весьма странный способ знакомиться, молодой человек по имени …
— Руби.

Оксана только что назвала меня молодым человеком. Там, у себя, я невесело улыбаюсь, отчего голову ведет куда-то в сторону. Потребовалось несколько минут, чтобы унять бунтующие мышцы шеи. Я, который сидит в ресторане, стараюсь не двигаться – могут передаться вторичные команды мозга. Тогда все пропало. Никому в этом мире не нужна конвульсирующая стокилограммовая болванка.

— Какое странное имя …
— Не я его выбирал, мэм.
— ?!
— Ну, я молодой человек, стало быть, вы – мэм. Правильно?
— Нет, неправильно. Ты – молодой человек.
— А вы … ты … то есть мэм, правильно?

Оксана молча согласилась. Кажется, все в порядке. Только бы ей не пришло в голову выпить за знакомство. Тогда придется пустить в ход свой старый трюк, а мне этого совсем не хочется. Вдруг все обернется так, как в пятый раз?

— Так значит, за знакомство? – милое существо напротив словно читало мои мысли.
— Да, конечно, — я придал лицу согласие и готовность. Затем правой рукой поднял бокал пива, к которому не прикасался часа полтора, пока сидел здесь. Впрочем, и к еде тоже.

Позиция номер один. Ее бокал приближается к моему.
Позиция номер два. Бокалы сталкиваются и глухо звенят.
Позиция номер три. Она отпивает глоток.
Позиция номер четыре. Я отвожу бокал в сторону, подальше от костюма.
Коэффициент сжатия тридцать …

— Официант! – надеюсь, никто ни о чем не догадается. Хотя бы в этот раз.

Черно-белый человек с готовностью подбегает ко мне.

— У вас пивные стаканы хрупкие. Разваливаются прямо в руках, — черно-белый человек не верит мне, и в то же время видит разбитое стекло в моей руке. Осколки того, что совсем недавно являлось полноценной тарой.
— Принести вам новый? – недовольно спрашивает он.
— Да нет, спасибо … — чуть заметно киваю Оксане и спешу в уборную. Якобы вымыть руки.

Надеюсь, что никто ничего не заметил. Кусок стекла, торчащий из моей ладони. Из моей ладони, которая должна кровоточить, но не делает этого. В пятый раз мне закоротило кисть.
Оксана растерянно улыбается. Ее бокал пуст.

***
— Ты куда-то торопишься?
— Нет, — соврал я и замедлил шаг.

Замедлил шаг. Оксана не знает, какое это счастье – ходить по земле. А я знаю. У меня в запасе еще целых полтора часа, из них как минимум двадцать минут я должен потратить на дорогу домой.

— А ты, кстати? Может быть, у тебя какие-нибудь неотложные дела возникли? – спросил я с надеждой в голосе.
— Нет, вообще-то. Терпеть не могу рестораны, — она доверительно помахала картонкой перед моим носом.
— Тогда где тебе в кайф?
— Какой хитрый, — Оксана спрятала картонку в сумочку. – Все тебе расскажи да покажи. Угадай с трех раз.
— Если я угадаю, то …
— То мы обменяемся телефонами и будем общаться. Ну а если нет, то извини, — она мило улыбнулась. – Как тебе такой расклад, Руби?

Я придаю лицу как можно более доброжелательное выражение и говорю:

— А почему бы и нет?

Очень трудно следить за двумя процессами сразу, но я пока справляюсь. В запасе есть совсем немного времени, я постараюсь использовать его как следует. Снимки уже есть – крупным планом лицо и фигура – планом помельче. Замечательная фигура, не швабра и не пончик. Диалог записан. Письмо я худо-бедно набираю, чтобы спросить совета у того, кто действительно разбирается. Главное не срываться на речевое воспроизведение – тогда я буду еще более странным, чем кажусь ей сейчас. Мы идем по Старому Арбату, там хорошо и весело. Оксана, ты ведь тоже не подарочек. Честно тебе не скажу.

— Вот и отлично. Так и знала, что ты так скажешь, — выдала в такт мыслям. Там, у себя, я засмеялся, отчего чуть не упал. Непослушная рука ушла за спину, но я справился.
— Провокационные вопросы можно задавать?
— Смотря какие.
— Ну, что-то вроде “тепло-холодно”.
— Вполне. Пока холодно.

Я окинул взглядом знаменитую улицу. Ну ни фига себе запросы, мэм!

эй большой наглый толстый Еж ты в онлайе?

forever online. это ты злобный танкист по кличке Руби? :-)))))

дас ист я май либн фройльн. нужна помощь. фотки и лог базара уже в пути.

пять минут на осознание. огогог!!! 8-))). пока гуляй и старайся не тормозить ;-). p.s. не называй меня фройлином. задушу.

— А здесь вообще есть что-то, что греет?
— Скорее да, чем нет. Кстати … тебе нравится зеленое мороженое?
— Не очень. Вкус у него такой противный, как и у всех разноцветных. Разве что желтое годится. Но я предпочитаю белое, и желательно – сливочное, потому как натуральное, — выдал я. – А что? Может быть, ты хочешь зеленого мороженого?

Вообще, все эти эксперименты с едой – опасная штука. Особенно с той, что содержит жидкость. Я же прекрасно помню, как пытался дома жевать. Обычно
дело кончалось замыканием челюстей, да таким, что приходилось вызывать Палыча. Он добрый, но терпение его не безгранично. Он постоянно предупреждает
меня: не стоит забывать о том, кто я такой. Пытаюсь. Иногда получается.

але танкист меня видно?..

yes, my little friend. какие мои дела большой наглый толстый Еж?

тут понимаешь делов пятьдесят на пятьдесят. т.е. она либо очередная динама которой и рыбку съесть и кости сдать. либо … либо тебе повезло сегодня. о. м. б. что она хочет чтобы ты догадался что ей надо именно сегодня именно сейчас и именно от тебя баклан.


а чего ей надо что ей нравится как бы действовал ты?


вкратце по порядку баклан. она склонна к азарту – черты лица манера вести базар. м.б. ей нравятся небанальные парни с соотв. поведением. и финансами котр. у тебя есть. так дай ей азарт. посмотри вокруг наверное чего заметишь.
..


пасиба Еж я тебя понял век не забуду подробности после


пара сек. каким макаром тебе удается трепаться в нете фоткать на цифру всяких оксан вести логи базаров? у тебя четыре руки да? 8-|


когда-нибудь я тебе все объясню. до связи, Еж.

Еж никогда не видел меня, точно так же, как и я не видел его. В реальной жизни. Одно знаю наверняка: он толстый, наглый и знакомства с девушками – его хобби. Некоторые очевидцы утверждали, что он просто маньяк, в хорошем смысле этого слова. Его можно любить, можно ненавидеть, можно зевать в его сторону, но Еж мне здорово помог, и до сих пор помогает. Вот как сейчас. И почти каждый удивляется: как это мне удается все совмещать? Правда, в последнее время я обращаюсь к нему все реже.

— Тут пусто, здесь пусто, а вот и капуста, — хмурый детина в засаленной майке двигает колпачки. Естественно, комок жвачки всегда оказывается в другом месте. Это его хлеб. Толпа зевак с интересом наблюдает за кидалами. Кажется, уже грудные дети знают, что здесь выиграть невозможно, потому что здесь выиграть невозможно в принципе – но игроки находятся.
— Сыграем? – хитро улыбаюсь.
— Тебе не жалко денег? – жмет плечами Оксана.
— Кто сказал, что я проиграю?

Один час минус двадцать минут. Это при условии, если я не буду понапрасну двигаться. Нет, я не жалуюсь, наоборот, великое счастье – шагать как большинство людей, свободно говорить, знакомиться в ресторанах. Да где угодно. Хотя бы три часа в день. Правда, время от времени Палычу приходят сообщения о моем состоянии, но так даже лучше. Помню, был у меня забавный случай, когда я гулял в Тимирязевском. Это была третья вылазка на улицу. Тогда я еще не умел так хорошо контролировать себя во времени, как сейчас: прогулки пешком казались мне непривычным раем. Тимирязевский парк. Осенью там особенно красиво. Я присел на скамейку, когда на индикаторе осталось полторы минуты. И вдруг все остановилось. Хорошо, что на мне тогда были темные очки … изображение стало постепенно гаснуть, но я успел заметить парня, который пытался спросить у меня время. Все равно что разговаривать с восковой куклой. У него был мобильник, он тут же вызвал скорую – в принципе, я бы тоже так поступил. Хорошо, что вовремя успела подъехать бригада и увезти меня, иначе … нет, лучше об этом не думать. Наши всегда маскируются под скорую: так убедительнее. Палыч поворчал для порядку. Он же все понимает.

— Да, я буду играть.
— Правила знаем, правила соблюдаем, — начинает скороговорку тип в засаленной майке. – Вот капуста, вот стаканы.

Я впутываюсь в это из-за двух вещей: телефон Оксаны и совет Ежа.

— Угадаешь, где капуста – деньги твои. Проворонишь – не обессудь.
— Да знаю …
— Ну тогда поехали, дорогой.

Всего три непрозрачных колпачка. Синее и черное. Пластик. Они совершенно одинаковы, но если смотреть внимательно – особенно так, как смотрю на них я – отличия ясны, как божий день.

Позиция номер один – перекидываю все динамические расчеты на визуальные.
Позиция номер два – я запускаю сетку, и передо мной совершенно разные колпачки.
Позиция номер три – расчет светотени, так проще следить за комком жвачки.
Позиция номер четыре – поднимаю качество обработки звука, чтобы лучше слышать шарик.
Позиция номер пять – пытаюсь отсечь посторонние шумы.

Десять секунд хмурый тип в засаленной майке гоняет шарик из стакана в стакан. Меня очень сложно одурачить. Я вижу, как подрагивает одежда колпачника.

— Ну, дорогой, угадывай. Или, может, девушка хочет?

Пятьдесят процентов ресурса на динамику, еще пятьдесят – на обработку изображения.

— Оксан, ты как? Угадываешь?

Кивает, показывает на средний колпачок. И ведь угадывает, черт возьми.
Колпачник с готовностью поднимает средний:

— Тут пусто.

Я вижу, как учащается его пульс – так всегда бывает с людьми, которые врут. Он незаметно для всех подхватывает жвачку, и перекладывает его в крайний левый.

— И тут пусто. А вот тут и капуста. Пятьдесят кассе нашей, будем играть дальше?

Придаю лицу крайнее удивление, чтобы он думал о том, какой я лох. Теперь кидала спокоен.

— Будем. Только, чур, угадываю я. Ставлю сто.
— Да хоть двести, дорогой, угадаешь – все твое.
— Ну тогда двести, — Оксана слегка пихает меня в бок. Я расплываюсь в улыбке. Конечно, она еще ничего не понимает. Она думает, что я такой же, как и все.

Пульс колпачника заметно учащается, я снова пробегаю пять позиций, готовый провернуть одну штуку. К такому повороту событий он явно не готов, ведь я же лох, меня можно доить без зазрения совести. Вернее, ни о чем не беспокоясь.

— Ну, дорогой, угадывай. Угадаешь – все твое.
— Крайний левый.

Он подносит к нему руку, слегка приподнимает сине-черный колпачок, и в момент, когда шарик подхватывается его мизинцем и большим пальцем правой руки, я эту самую руку перехватываю и сжимаю. Коэффициент сжатия – полтора, этого хватит, чтобы показать всем злосчастную жвачку.

— Дорогой, дорогой, дорогой, ты чего, давай разберемся да? …

А толпа напоминает пчелиный улей. Когда в него суется чужак. Наверное, многие из них сейчас думают о том, что их кто-то кинул.

— Деньги. Быстро, — я увеличиваю коэффициент сжатия до трех с половиной. Это уже больно. Но по-настоящему больно при десяти. При пятнадцати кисть руки можно раздробить.
— Да я дам, дам, все отдам, все твое.

От толпы отделяется еще один хмурый детина, в черной борцовке и спортивных штанах. Бритоголовый. Классификация “бык”. С вероятностью девяносто девять и девять десятых он всегда появляется здесь, когда возникает нештатная ситуация. Уверенно расталкивает всех, кто попадается на пути. Я хватаю деньги, бык берет меня за грудки, пытаясь приподнять.
Сто килограмм. Со всего размаху он врезается головой в мое лицо. Изображение дергается, на полсекунды прерывается связь. Когда она восстанавливается, вижу его разбитый лоб и удивленную рожу. Диагностика показывает, что немного сместилась челюсть. Помехи. Секундная заминка – и я легонько шлепаю парня по уху, от чего его отбрасывает на два метра двадцать три сантиметра. Возможно, его челюсть тоже сместилась, надеюсь, не очень сильно. Народ волнуется, кидалы убегают, злобно поглядывая в мою сторону. Мы тебя запомнили, парень. Как-нибудь в другой раз ты нам попадешься. Их там достаточно, но по какой-то непонятной причине они решили убежать. Даже стаканчики забыли.

Один час и две минуты. Я смотрю на Оксану, и стараюсь не использовать мимику – мало ли, что. Может, еще что-то повредилось. Никому в этом мире не нужна перекошенная морда.

— Тепло?
— Жарковато.
— Тогда с тебя телефон, — отвечаю без особой надежды.
— А у меня нет телефона, — смеется Оксана. – Правда.
— Что ж, тогда вот тебе мои координаты, — из недр пиджака появляется визитка. – Если будет такое желание – звони, пиши, шли телеграммы. Извини, что так получилось с этими … с шариками.
— Пойдем отсюда, — она нервно перекладывает визитку в сумочку.

Неплохая идея. Второго удара я не выдержу, придется вызывать мою “скорую”.

Стоим возле входа на Арбатскую. Одно из двух: либо ей понравилось, и я произвел на нее хоть какое-то впечатление, либо мое рисование слишком банальное, и, что хуже всего, явное.

— Да, кстати, с меня причитается.
— Оставь свои деньги при себе, мистер Руби, гроза колпачников.
— Ладно, уговорила. Я вижу, что сейчас самое время разойтись по домам, да? Или, может быть, продолжим?
— Думаю, что на сегодня хватит приключений.
— Если я причинил неудобство – извини, пожалуйста. Может, тебя до дому проводить?..
— Да нет, спасибо, я как-нибудь сама. В другой раз, может быть.

Слава богу. Значит, я все-таки не остановлюсь и вползу на порог своей квартиры самостоятельно. Слава богу, что может быть другой раз.

— Ну тогда поехали. Мне, например, до Октябрьской.
— А мне совсем в другую сторону, — вздыхает Оксана. То ли от счастья, то ли от облегчения, то ли просто так.
— Жаль …

-2-

***

О Палыче стоит рассказать подробнее. То есть, для меня он Палыч, а для сотрудников и немногих других он – Александр Павлович. Ведь это он все придумал. Сейчас он хмуро смотрит на меня, который пришел. Я, который пришел, иду за ним в комнату, где находится другой я. Который никуда не уходил. Как вы уже понимаете, меня много.

— Плохо. Очень плохо, — он зачем-то поглаживает лысину. – Во время этой вылазки у тебя два повреждения. Может, ты перестанешь уродовать Систему?
— Но есть и положительный эффект. Кажется, никто ни о чем не догадался. Арматура смотрится как живая, честное слово.
— Надо проанализировать выражения лиц и реакции. Но это уже дело психологов, сам понимаешь. Придется заменить эпителий правой ладони, и в челюсти придется поковыряться. Ты в курсе, что сейчас воспроизводишь речь, не открывая рта?

Внутри меня все похолодело. Неужели там, на Арбате, полчаса назад, я чревовещал?

— Ну-ка, займи устойчивое положение … раз, два, три. Я тебя отключаю.

Красивая кукла Руби застывает на месте. До следующего раза. Палыч неторопливо раздевает ее, еще раз все осматривает. Создатель дышит детищу в пупок, но без него оно всего лишь груда металла и декоративного пластика.
А мне нужно набраться сил для того, чтобы говорить. Нужно вспомнить, что речь мне дается с большим трудом, и зачастую не все ее понимают. Что я очень плохо слышу. Иногда руки могут застрять за спиной. Передо мной стоит компьютер – совсем недалеко от кровати, испещренная тысячами царапин старенькая клавиатура и пожелтевший, с пятнышками подсохшей слюны монитор.

— Да, кстати, с кем ты там все время переговариваешься по сети?
— Александр Павлович … — я всегда его так называю, когда немножко сержусь. – Александр Павлович, мне кажется, что это сугубо мое, личное … — я растягиваю слова и заикаюсь. Как всегда.
— Прекрасно тебя понимаю. Но эта Система – сугубо мой, вернее, сугубо мной построенный механизм, которым ты управляешь.

Меня передергивает, чуть прихватывает дыхание. Из глотки вырывается хрип, и мое непослушное тело заваливается набок.

— Это … это один мой сетевой друг. Он дает мне очень полезные советы время от времени.
— Этот твой сетевой друг не знает, кто ты на самом деле?
— Я полагаю, что нет. Его только удивляет одно: как я успеваю сразу и общаться с людьми, и с ним, и делать …
— Я понял, — кожаная перчатка правой ладони падает на пол. – Пока ты в Системе, твой разговор для меня прозрачен. Черт. Ты чуть не перерезал гидравлику. Стеклом, по всей видимости. Надо будет поставить другие шланги … мда … с металлической оплеткой. Представляешь, если б тогда, в ресторане, из тебя полилось бы масло?
— Вы сердитесь?
— Есть только один человек, на которого периодически сержусь. Это я сам. В общем-то, это моя вина, что машина все время повреждается. Значит, ее надо дорабатывать. И питания только на три часа хватает … обидно ведь, когда все обрывается на самом интересном месте? – Палыч грустно машет перчаткой правого манипулятора.

Я молчу. Когда-то у меня не было даже этого. Меня возили в инвалидной коляске. Помню, был у меня один забавный случай. Мне как раз стукнуло шестнадцать. Весна. Апрель. Солнце светило вовсю, и я увидел компанию парней и девушек. Им, наверное, тоже было лет по шестнадцать: вообще-то я не силен в определении возраста по внешности. Наслаждаться жизнью – вот что они умели. И там была одна такая … такая … и я на нее посмотрел. Мне очень сильно захотелось улыбнуться ей, но то ли от беспокойства, то ли просто так получилось – мое лицо перекосила жуткая гримаса. Когда я нервничаю или стесняюсь, тело работает хуже. Она испугалась. И я знаю, что в тот момент был ей страшен. Остальные тоже. Они отвернулись. И девушка тоже. Мне кажется, тогда я читал их мысли. “Слава богу, что не мы”.
Самое удивительное воспоминание – тогда, двадцать лет три месяца и шесть дней назад – она чертовски походила на сегодняшнюю Оксану. Да, нужно не забыть сделать одну вещь. Весь материал за этот день скопировать в папку “Может Быть”. По знакомствам у меня таких папок три штуки: “Конечно Да”, “Определенно Нет” и “Может Быть”. Больше всего записей в папке “Может Быть”. Когда-нибудь я их сотру. Все сразу. Весь вопрос только в том, сколько лет должно пройти, прежде чем …

— Итак, над чем работать в первую очередь? – Палыч всегда советуется со мной. Правильно делает. Когда-нибудь он доведет эту машину до ума, и неплохо заработает на этом. И примется за какой-нибудь другой проект. Честно? Мне бы хотелось бродить по улицам самому, а не смотреть на этот мир через окна сканеров.
— Блоки питания. Три часа – это слишком мало.
— Еще.
— Помните, у Азимова один из героев мог имитировать поедание пищи? Такая система не повредит. Люди должны верить в то, что серв живой.
— Думаю, этому стоит уделить внимание, но сейчас это не так важно.
— Укрепить “голову”. От удара прервалась связь. По-моему, это серьезно.
— Не знаю, насколько это серьезно, Руби. Может быть, имеет смысл не подставлять свою голову под удары?
— Может, и имеет, но ситуации бывают разные. Понятно, что сегодня все зависело от меня. А если в следующий раз все произойдет помимо моей воли?
— Что ж, и над этим придется поработать, но после того, как будут устранены основные недостатки. По питанию в первую очередь … а там видно будет.

Я с трудом поворачиваю голову и смотрю на куклу Руби. Маска очень похожа на мое лицо, даже слишком похожа. Метр восемьдесят, у него широченные плечи. Не то что у меня. С самого начала Александр Павлович хотел создать мне новое тело, постепенно отсекая старые части, заменяя на новые, более здоровые и работоспособные. Родители на это не пошли: испугались. Я, в общем-то, тоже. К тому же, смысл моей болезни в другом. Скрученные, будто пружины, руки и ноги можно тренировать, постепенно приводя их в порядок. Как у всех нормальных людей. Но у меня поражена центральная нервная система, точнее, та ее часть, которая отвечает за передачу команд мозга телу. Например, я хочу что-нибудь взять рукой, мозг отдает команду – а она не слушается. Почти все мышцы находятся в страшном напряжении, и только привычка помогает не замечать этого, не обращать внимания на боль. Попробуйте хотя бы в течении сорока минут держать в постоянном напряжении руку, и вы поймете, как я живу.

Но нет худа без добра. Да, я не в состоянии самостоятельно передвигаться. Но у моего мозга нет необходимости все время производить расчеты, связанные с движением – значит, этот ресурс свободен, и с ним можно делать все что угодно. Например, вы можете дать мне календарь за семьдесят пятый год, наугад назвать любую дату, и я почти сразу же скажу вам, какой это день недели. Карточные игры. Шахматы. Интегрирование в уме. Моей памяти могут позавидовать очень многие, природа решила компенсировать мне все неудобства. Почти все. Если об этом не думать, то можно сказать, что я счастлив.

— Ну что, до следующего раза? – Палыч сидит рядом со мной, наблюдая, как тяжелого серва подхватывают “санитары”. Чтобы погрузить в белый микроавтобус и увезти в лабораторию.
— А когда он будет, этот следующий раз?
— Может быть, через недельку. Или дней через пять. Ну-ка, погоди секунду …

Он аккуратно снимает с меня шлем, усеянный высокочувствительными датчиками. Александр Павлович, мой добрый доктор, который однажды починит меня. Раз и навсегда. Ему определенно не повредила бы Нобелевская премия.

— Обещай мне две вещи, Руби.
— Да …
— Старайся избегать тех мест, где “тебя” могут повредить. Не суйся в рестораны и толкучки.
— Хорошо …
— Никто не должен знать о Системе. До поры, до времени. Я понимаю, это очень тяжело, и девушка замечательная – но найди силы терпеть.
— Понять и осознать – не одно и то же, Александр Павлович …

Волокна. Тысячи мышечных волокон сокращаются, чтобы двинуть с места любую вашу часть. Почти никто не знает, сколько тысяч команд отдает мозг телу для того, чтобы просто подняться по лестнице. Когда вы идете по улице, глядите по сторонам, смеетесь или плачете – для вас это так естественно, что вы не задумываетесь над этим. Узник своего тела, я думаю об этом постоянно. Настоящий я похож на марионетку, которой кто-то нарочно перепутал тросики. Палыч, конечно, гений своего дела, но даже он не взялся за мой мозжечок: это слишком сложно и опасно. Поэтому идею моего “апгрейда” приходится на время отложить. На время.
У серва было множество модификаций, прежде чем он стал походить на человека. Сначала — угловатая консервная банка, отдаленно напоминающая человеческое тело, она двигалась слишком медленно – но все же двигалась. Чуть позже – безжизненный манекен, который ломался при каждом удобном случае. Его дерганые попытки ходить напоминали танец в стиле “брейк”. Я так и называел его: брейкер. Он падал и ломался, мне оставалось лишь терпеть.
На людях, конечно же, в таком облачении показываться нельзя, поэтому Систему испытывали на одном из полигонов Зеленограда. Вдали от ненужных глаз. Каждое движение просчитывалось на компьютере, пока я не убедил Палыча, что я в состоянии делать это своей головой.

— Александр Павлович, а дальше?..

Лысый человечек в белом халате чешет седую бороду.

— Не понял вопроса.
— После того, как Система пройдет все испытания, и устранят недостатки?
— Все равно твои на это не пойдут, и ты это прекрасно знаешь …
— Мне уже под сорок, я волен сам решать свои проблемы. Если я настаиваю?..

Палыч морщится. Покашливает. Да, он гений своего дела. Но Палыч не машина. Я это вижу, здесь и сейчас.

— Понимаешь … придется вживлять датчики тебе в голову. Если придется.
— Переживу …
— А если не переживешь? А если они окисляться начнут? А блоки питания куда девать? Не в задницу же их засовывать?
— Со временем их можно будет сократить до минимальных размеров, располагая прямо в манипуляторах.
— Все у тебя просто. Если хочешь – можешь работать над этим вместе со мной. С нами.
— Хочу.
— Я согласен.

Меня снова передергивает, на этот раз от радости. Моей настоящей оболочке вредны эмоции – как положительные, так и отрицательные. А я плевать на это хотел. Я ведь все-таки человек.

— Конечно, если нам удастся доработать блоки питания. Если подберем материал для датчиков. И так далее, и так далее, и так далее … если.
— Мне все равно. Хоть через сто лет.

Мне всю жизнь приходилось кому-то что-то доказывать. Право на среднее образование. Право на высшее образование. Право работать наравне со всеми, и право таких же как я на достойную жизнь. Да, я не один. Меня много. Нас много.
И пытаться остановить меня, который здесь и там – все равно что пытаться остановить поезд, когда он мчится на вас.

Я почти задыхаюсь, мне больно. Палыч что-то читает в моих глазах, что-то, от чего он соглашается со мной, принимает мои условия. Он чувствует.

— Все будет хорошо, Руби. Все будет …
— Главное, чтобы это “хорошо” не осталось локальным.

— 3 —

***

Здравствуй, о Наглый Толстый Еж.

Это я. Наверное, ты уже догадался, по какому поводу я пишу, поэтому не забрасывай это дело в долгий ящик. Итак, есть плохие и хорошие новости. Лог я прикрепляю к письму, только текст. Вкратце – ты правильно угадал, что ей нравится что-то связанное с азартом. Стало быть, мы ей это обеспечили. Плохая новость: кидалы повели себя неправильно, это спровоцировало негативные эмоции. Телефон не дала, говорит, что нет. Наверное, гонит. Впрочем, мои координаты у нее есть, так что если понадоблюсь – позвонит. Мой прогноз: определенно нет.

А ты что думаешь? Что не так?

***

Здорово, баклан.
Тебе не дадут. Зря ты ее к наперсточникам повел. Так что забей.
P.S. Странный ты какой-то. То дергаешь с места события, то по почте мессаги шлешь.
До встречи в онлайне.

***
Звонок. За последние восемь дней я стал очень осторожным: нехорошо, если мне вдруг позвонит Оксана, а я буду тянуть слова и запинаться. Со мной непросто разговаривать, нужна привычка и умение слушать. Иначе мою речь не разобрать. Я очень сильно попросил Палыча оставить мне шлем – для того чтобы я мог синтезировать внятную речь. Да и запускать разный полезный софт, не касаясь ногами клавиатуры – довольно удобная штука, надо заметить. Ах, да, насчет ног. Вы же не в курсе … представьте, что ваши руки находятся в таком напряжении, что любая попытка двинуть ими приводит к застреванию в складках покрывала дивана, на котором вы сидите. А вам кровь из носу нужно что-нибудь напечатать. Представьте, что ваши ноги работают гораздо лучше, чем руки. Но у ног есть один-единственный недостаток, друзья мои: они предназначены для хождения, а не для работы на компьютере. Так уж распорядилась природа, мать наша. Тогда вам ничего не остается, как попросить кого-нибудь привязать к ногам две толстые шариковые авторучки, и при помощи этого нехитрого приспособления жать на кнопки.

Но ведь гораздо проще их не трогать, а просто хотеть запустить что-то, и что-то набрать. Конечно, если знаете коды запуска. Их много, они довольно длинные, но ведь для чего-то нам нужна память?
Звонок. Незнакомый номер на красном табло определителя номера. Трубка моего телефона всегда снята. Так удобнее.

— Алло. Здравствуйте.
— День добрый, — синтезирую я.
— А можно Руби к телефону?
— Руби у телефона, — немного модуляций, и Оксана слышит мой смех, неотличимый от настоящего – если недолго смеяться. – Здравствуй, Оксана. Рад тебя слышать.
— Как поживают твои наброски?
— Им явно не хватает натуры. Для, так сказать, реализма.
— Моей?
— А чьей же еще, Оксана? Конечно, твоей. Я уже пятый день жду звонка, грущу, рисую мрачные образы. Мысленно, — на этот раз я сказал правду. – Такие вот дела.
— По-моему, на свете много натур, с которых можно делать наброски, разве нет?
— Разумеется. Но если бы все было так просто, как ты говоришь …
— Встретимся, порисуем? – смеется Оксана.

Я с отвращением смотрю на бездушный механизм, стоящий у окна. Палыч успел совладать с челюстью и гидравликой.

— Встретимся. Порисуем, — и генерирую смех. Недолго.

***

— Маэстро, а где же ваш мольберт?
— Я подумал – на этот раз обойдусь карандашом.

Мы стоим, облокотившись на перила, за бортом плещется вода. Через пожелтевший монитор и кусок постылого окна я вижу, что это прекрасный вечер. Наверное, задумываться о прелестях природы – удел недобитых романтиков, но есть в сутках одно время, которое особенно люблю. И особенно в мае. Когда еще не ночь, но закат уже прошел. Тогда небо становится фиолетовым, на него высыпают первые звезды. И запахи. Все оживает. Даже я.

— К тому же, маэстро – это не с мольбертом. Это с чем-то, на чем играют.
— Кстати, я чуть забыл тебе задать СГВ.
— Задать ЧТО?
— Самый Главный Вопрос, — улыбаюсь я. – Ты какую музыку предпочитаешь?
— По настроению. А что, это так важно?
— Да нет, не очень. Просто интересно.
— А ты попробуй угадать. Первая минута пошла, молодой человек …

Жду ровно сорок одну секунду.

— Нечто между попсой и классикой, да?

На речном трамвае вместе с нами едет шумная компания: видимо, у ребят сегодня последний звонок или выпускной. Давным-давно я тоже хотел прокатиться, именно в этот день. К сожалению, не довелось. А сейчас на их фоне мы смотримся какими-то тихими анахронизмами.

— Скучный ты сегодня какой-то. Давай веселиться, а?
— Давай. А как?
— Ты не умеешь? – Оксана подозрительно смотрит на меня. Как будто если я скажу “нет”, она выпрыгнет за борт.
— В области развлечений я профессионал, — опять бессовестно вру. Но Система не краснеет, это плюс.

Радио выдает хит за хитом, на палубе есть импровизированная сцена, я невольно поворачиваю туда голову. Мне немного страшно, потому что никогда в жизни я не танцевал. Ни под медленную музыку, ни под быструю. Не отработана методика движений … я нервно анализирую движения каждого танцующего. Не успеваю просчитать, сколько остается времени после того, как …

— Вперед, профи, — смеется она.

Еще одна проблема. Слишком много людей, которых я нечаянно могу задеть. Манипуляторы довольно тяжелые, при всем моем нежелании изувечить. В правом нижнем углу монитора моргает “болталка”. Движением мысли открываю программу …

Руби, это Александр Павлович тебя беспокоит. Пожалуйста, отзовись.

Читаю внимательно.

Просто хочу предупредить. Конструкция не рассчитана на работу в режиме танца. По крайней мере – быстрого. Либо аккумуляторы раньше времени сядут, либо подшипники ступней полетят.

Понял. Сделаю все как надо.

Я говорю – завязывай с танцами поживей.

Сворачиваю программу. Он, в общем-то, прав. Но Оксана хочет танцевать, и мне нужно срочно научиться это делать. Анализ движения одного особенно бойкого паренька завершен, по терминалу ползут столбики цифр. Сервомеханизм послушно копирует танец, получается сносно.

Но датчики ступней фиксируют перегрев. Изображение прыгает и дергается – как в плохом репортаже.
Оксане весело.
Ей же невдомек.
Нужно срочно что-то делать.
Двигаться слишком долго в таком режиме я не могу.

Позиция номер один. Подстраиваюсь под частоту приемника на речном трамвае. Слава богу, что это радио.
Позиция номер два. Воспроизведение одной старой доброй песенки под названием “Wind Of Change” Scorpions. На набережной Москвы, что возле парка Горького, иногда дует ветер перемен.
Никто не удивился, что быстрый ритм неожиданно сменился медленным. Наоборот, все только обрадовались, разбившись на пары. Для них все только начинается.

— Кстати, а в каком институте ты учишься? – интересуется Оксана.
— Я его уже давно окончил.
— Щукинское?..
— Да нет, что ты. Это так, хобби. Моя специализация – языки. Иностранные.
— Переводчик?
— Если подворачивается – то да. А так – свободен, как сопля в полете. А ты?

Два часа, две минуты, десять секунд, девять, восемь … черный таймер неумолим, как всегда.

— А я просто хороший человек, — смеется Оксана.

Я верю. Только хороший человек способен подарить такой вечер. Наслаждаться каждой секундой, втягивая в себя малейшую деталь, и ждать, ждать следующего. Главное – когда я останусь один в очередной раз, можно будет просматривать эту запись. Танцевать не так сложно, главное – не отдавать команды слишком поспешно, и не усердствовать с коэффициентами сжатия. Жалко, что в Системе пока не предусмотрены стимуляторы прикосновений. Чтобы их чувствовал я, а не кукла Руби. И все-таки чувствую, как прикасаюсь к ней: наверное, привычка. Я не могу ходить, но представить, как я это делаю – запросто.
Настраиваю таймер на звуковое оповещение, когда до разрядки аккумуляторов останется час. Терпеть не могу эту тикающую заразу перед глазами. Мне кажется, что я по-настоящему не люблю часы.

— Ну спасибо тебе, хороший человек.
— За что?
— За вечер. За танец.
— Ты так говоришь, как будто танцуешь первый раз, и я первая девушка, с которой ты один вечером, — у Оксаны учащается пульс. Похоже, что она чем-то обеспокоена.
— Если я скажу тебе, что танцую в первый раз, ты ведь не поверишь, — отдаю команду улыбаться. Как можно естественнее.
— Первый раз вижу человека, который врет и не краснеет, — Оксана натянуто смеется. – По-моему, при твоей внешности и некоторых других данных у тебя должен быть персональный мини-гарем.
— Я похож на мусульманина?
— Нет. Но разве это помеха?
— Мне кажется, что меня кто-то в чем-то незаметно обвиняет. Что не так?

Оксана молчит. Не очень долго.

— Я не понимаю, в чем дело, но ты … ты какой-то подозрительно идеальный. Тебе бьют лбом по переносице, а ты только пылинки с пиджака сдуваешь.
— Тренировка … — снова вру я.

Две вещи. Будь она внимательнее. Люди постоянно двигаются. Даже когда пытаются вести себя спокойно. Если я где-то сижу и не двигаюсь, то меня можно запросто перепутать с манекеном. И сердце. У серва его нет. И единственное, что меня спасает – правильная мимика и качественный макияж.

***
Хорошо, что я захватил с собой зонт: шел сильный дождь, а для Системы вода — самый первый враг. Конечно, все узлы очень плотно прикрыты, но береженого бог бережет. Случись короткое замыкание, Оксана в обморок упадет. Или, что еще хуже – серв выйдет из-под контроля. Удар одного манипулятора способен раздробить гранит, не то что Оксану. И Палыч ругаться будет, может даже свернуть проект на неопределенное время. Да, мы шли под дождем, точнее, под моим огромным зонтом, и разговаривали о поэзии. Честное слово – я ни черта в ней не смыслю, но цитировал с точностью до многоточия. И биографии. Кто с кем стрелялся, кто кого бросил, чья жизнь тяжелее, а чья легче … и одно меня спасало: три заветные буквы. И поисковики. Это было потрясающе нечестно, но расскажи ей о своей настоящей жизни, что тогда?

— И все-таки, как у тебя это получилось? – недоверчиво смотрит в объективы сканеров.
— Получилось что? – притворяюсь я.
— Колесо фортуны. Как ты его просчитал?..

Мы стоим на лестничной клетке, на ее лестничной клетке. Мне нельзя переступать порог ее квартиры. Будь я тем, кем хотел бы быть …

— В общем, тут никакой Америки нет. Есть колесо из определенного материала, определенной толщины и диаметра. Есть подшипники, на которых оно вращается, которые тоже из чего-то сделаны, у которых также есть параметры. Я толкаю его с определенной силой, и все.
— Можно подумать, что у тебя в голове подпольная лаборатория по разорению казино.

Не совсем, ненаглядный ты мой человек. В этой голове только устройства ввода, передачи на спутник и вывода. Не считая опорно-двигательной базы. Твое изображение слегка искажено, а часы отстучали свое еще сорок минут назад, но это ничего.

— Не совсем … тут больше везения.
— Как-то подозрительно подфартило гуманитариям тогда и сейчас, а?
— Ладно, ладно, ты меня поймала. Я – Джеймс Бонд. Агент ноль ноль семь.
— Агенты пьют чай сегодня?

Застывшая груда металлолома с чашкой в руке – не самая хорошая идея.

— Агенты чай сегодня не пьют. У них совершенно нет времени, им завтра рано вставать …
— Вдруг я обижусь, и нечаянно появится другой Бонд?..
— Я где-то от кого-то слышал, что именно на тех, кто обижается, чего-то возят.

Датчики поясницы фиксируют прикосновение. Наверное, попал. Зря вызвался ее провожать, но не вызовись – больше никогда не встретились бы. Уж мне-то известно, слишком много литературы перелопатить пришлось.

— Ты можешь хоть на секунду расслабиться?
— Я не напрягался, по-моему.
— Это по-твоему. Ты на ощупь как железо …
— Наверное, это после тренировки, — вру я. – Мышцы забиты молочной кислотой, завтра должно пройти.
— Когда совсем все пройдет, позвонишь мне на мобильник?
— Так у тебя ж нет телефона, ты сама говорила …
— Неделю назад не было, а теперь есть. Так запомнишь, или записать?
— Для меня это одно и то же.

Телефон прочно оседает в памяти – как моей, так и Системы.

— Тогда до встречи, — Оксана обнимает меня и целует. Чуть мимо губ, ближе к щеке. Когда Палыч собирал серва, то не рассчитывал на близкий контакт. Легкое, нежное прикосновение – маленький столбик цифр в моей голове.

Дверь захлопывается. Будь у серва легкие, он бы тяжело вздохнул. Агенты чай сегодня не пьют. Они вообще не пьют чая. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Плюнуть бы на все, и снова закрыться в своей ракушке с квадратным окном о четырнадцати дюймах! Но три года назад я отдал бы полжизни.

— 4 —

***

А Ежик оказался не таким уж наглым и толстым. По крайней мере, я его себе представлял не таким. Так бывает всегда, когда встречаешься с кем-то из сети в реальной жизни. Его можно запросто перепутать с девушкой, чуть полной очкастой девушкой. Волосы до плеч, какое-то ну совершенно не мужское лицо … и ростом с Палыча. Бедолага, он еще ни о чем не догадывается.

Ежик внимательно смотрит на меня.

— Непохоже, что у тебя проблемы с этим делом.
— С чего ты взял?
— Ну подойди к зеркалу да посмотри на себя, если непонятно … я вообще не вкуриваю, нафиг тебе моя помощь. Знаешь, кто обычно со мной советуется? Ребята лет по пятнадцать. Редко у меня на страничке появляются взрослые. Это если совсем уже старые вирджиллы …
— Ну а тебе-то сколько лет, на самом деле?
— Девятнадцать недавно стукнуло. Слушай, ты, часом, не того? – Ежик выразительно смотрит на меня.
— Не, Дим, я не того.
— Тогда где таракан?

Конечно, это риск. Но кто-то ведь должен об этом знать. Я подумал – Палыч все равно не свернет свой проект, уже слишком много сделано. И потом, он же сам говорил: рано или поздно все тайное становится явным.

— Проблема в том, что я – не то, что ты видишь.

Мы сидим у меня на кухне, в моей “официальной квартире”. Для нечаянных гостей, с которыми положено не поддерживать отношений. Настоящий я – этажом ниже.

— А кто же ты на самом деле?
— Обещай мне одну вещь, ладно?
— Смотря какую …
— Не падать в обморок. И не выпрыгивать в окно.
— С чего бы это …

Я расстегиваю пиджак. Глаза Ежика постепенно увеличиваются, я чувствую, что сейчас он убежит. Наверное, он думает, что я – сумасшедший. Или извращенец.

— Спокойно, Еж. Никто тебя насиловать не собирается. Просто поверь, ладно?

Все правильно: нормальный человек устраивать стриптиз не станет. А если еще учесть геркулесовы размеры Системы … но по-другому тоже нельзя. “Понимаешь, Ежик, все дело в том, что я – это не я, а сервомеханизм”.
Он видит почти все. Тело выглядит таким красивым только тогда, когда на нем сидит костюмчик. Без него это просто несуразно обтянутый каркас. Те места, на которые люди в первую очередь обращают внимание, Палыч обработал. Загнал под “кожу” нечто, по составу похожее на силикон. Каждый сектор можно отстегнуть и показать, что же там на самом деле. “По-человечески” выглядят только кисти рук – по локоть – и лицо. Вплоть до грудной клетки. Остальное …

— Я понял. У тебя был пожар или тебя долго били?

Вместо ответа я расстегиваю едва заметную молнию там, где у людей находится левый трицепс. Чехол кожаной тряпочкой падает на пол. Для пущей важности сгибаю левую руку, чтобы Ежик видел: сервомоторы работают вполне сносно.

— И самое главное, Димыч. Конструкция не предусматривает наличие фаллоса. И болевых ощущений. И ощущений вообще.

Ежик молчит.

— Вот он, мой самый главный таракан. Представляешь, что будет, если ЭТО увидит Оксана?…
— Погоди … так ты что, робот, да?
— Я сейчас все тебе объясню. То есть, покажу, дай только одежду накину. А то соседи в обморок попадают.

Через полторы минуты я чувствую, как открывается дверь квартиры. На желтом мониторе – прихожая и немного Ежика. Еще через полторы оба в моей комнате. Серв послушно садится рядом с диваном и застывает. Теперь я говорю с ним из динамиков своего компьютера. В углу экрана мигает болталка. Наверное, Палыч. Сворачиваю программу усилием воли.

— Здравствуй, о большой наглый толстый Еж, — пусть думает, что я спокоен.

Парнишка присаживается рядом и некоторое время смотрит в пол.

— Здорово, танкист … так вот оно как. А я все удивлялся …
— Да, это я. А это, — с трудом поднимаю руку и показываю в сторону серва, — это моя оболочка. Сканеры, микрофоны и манипуляторы – отдельно, я – отдельно.
— И как же ты живешь?..
— Так и живу. Надеждами в основном. Ты лучше скажи, как мне …
— Лучше молчи. Не надо ей этого знать.
— Когда-нибудь всплывет. Системы хватает на три часа. Ее не хватит на ночь. И на день.
— Тогда забей …
— Я тоже человек.

Еж замечает на экране движение. Открывается папка “Может быть”. Запись.

И часто вы рисуете в ресторанах?
Иногда у меня нет карандаша. Иногда под рукой нет подходящей бумаги. Но сегодня мне повезло …

— Извини. Кажется, это максимализмом называется. Значит, будем искать оптимал, — хмурится Дима. – Ведь она тебе очень нравится?..
— Очень. Оксана вообще моя первая удача. Знаешь, трудно вести себя естественно. Мне все движения просчитывать приходится.

Сколько за что?
За портрет. Или теперь художники работают бесплатно?

— Как бы поступил я … — Ежик внимательно смотрит на экран. – Стал бы для нее самым интересным. Самым сильным. Самым умным. Таким, чтоб остальные вообще в осадок выпали.
— А как же три часа?..
— Это не беда. Соорудишь где-нибудь в сортире подзарядку.
— А как же все остальное?!

Ежик чешет в затылке.

Какое странное имя …
Не я его выбирал, мэм.

— А ты … а возьми да скажи, что гомосексуалист.
— Да ты спятил …
— Ну тогда возьми скальпель, срежь кожу на руке, пошевели манипулятором и скажи ей, чтобы слушала очень внимательно. Я сам чуть не умер от удивления. А даже если она и не умрет от удивления, то будет относится к тебе как … к экспонату в музее. А так – очень даже нормально. У нас же сейчас модно это самое “а так”.
— Думаешь, сработает?..
— Может да, а может и нет. У тебя в распоряжении вся сеть, понимаешь? Ты можешь говорить на любую тему, а чего не знаешь – то вытягиваешь не отходя от кассы. А потом, если тебе сильно повезет … сделают тебе новое тело. Раз можешь управлять на расстоянии, значит, сможешь управлять вообще.

Ну тогда поехали. Мне, например, до Октябрьской.
А мне совсем в другую сторону.
Жаль …

— Это случится совсем не скоро. Может быть, лет через десять. Или двадцать.
— Ты куда-то торопишься?
— Хочется жить как все. До того, как появился Палыч, я смирился с тем, что имею. Потом понял, что есть шанс. Больше смиряться не желаю.

Слова. Ежику их не хватает.

— Обещай мне одну вещь, ладно?
— Это из разряда ничему не удивляться?
— Нет. Это из разряда никому не говорить, что видел и знаешь.
— Это будет трудно. Очень трудно.
— А ты попробуй. Дольше проживешь. Шутка.

***

— Алло, Оксана?
— Руби?
— Да. Ты где?
— Работаю пока. Ты хотел мне сказать что-то важное?
— Что после работы делаешь?..
— Еще не придумала … погоди, дай-ка я тебе сама перезвоню с нормального.

Меня всегда удивляла одна вещь. Наверное, я не первый и не последний. Люди покупают мобильники для того, чтобы экономить свои минуты. Ты говоришь им “алло”, а они тебе – “перезвони попозже” … тогда для чего вообще они нужны? Для красоты?

— Да, Руби, я здесь. Можешь говорить целых пятнадцать минут.
— Ух ты … да этого, пожалуй, многовато будет. Еще не придумала, куда пойдешь?
— Меня преследует непонятное ощущение, будто я куда-то пойду с тобой.
— Какое оно правильное! – смеюсь я. – А тебе не все равно, куда?
— Если не буду скучать – то все равно. Что-то конкретное?
— Ага. Хочу тебя с другом познакомить.
— Он тоже художник? – смеется Оксана.
— Не совсем. Но человек сам по себе необычный.
— И чем?
— Увидишь. Только ничему не удивляйся – хотя бы первые пять минут.
— А что, все так запущено?
— Так ты согласна?
— Ладно … так где и во сколько?
— Октябрьская, центр зала, полседьмого. Нормально?
— Вполне.

Я двигаю стопы по широкому проспекту. В поле сканеров попадают парень с девушкой. Они идут, обнявшись, куда-то – может быть, в кино или кафешку неподалеку.

— Прости, не подскажешь, сколько времени? – спрашивает парень.

Все-таки прав был Грибоедов. Счастливые часов не наблюдают.

— Без пяти шесть.
— Точно? – видимо, его смутило отсутствие часов на руке.
— Точнее некуда.

Они смеются над чем-то своим, и постепенно удаляются. Что ж, удачи вам, ребята.

Ловлю себя на мысли. Я никак не могу придумать себе имя.

Новое на сайте.

Несколько дней тому назад принято судьбоносное решение: под то бешеное в моём представлении количество картинок, кои постоянно произвожу, начиная с 2010 года, завести отдельную область.

Назвал просто и незатейливо: «Светопись».

Пока в разделе всего одна картинка. Позже там появятся серии фоток по годам. Постараюсь отобрать лучшее. Не обещаю, что будет сделано скоро.

«Ад». Давний репортаж Невзорова.

Я знаю, что сюда часто ходят молодые люди, по возрасту младше меня лет на десять, на пятнадцать. И вполне возможно, что некоторым из них не очень понятно, какая именно обстановка была в стране в промежуток времени с 1991 примерно по 2005.

Смотрите внимательно. Этим меня кормили всю юность. И настроение было у многих, когда с ТВ шла подобная волна информации — соответствующее. Угнетённое и подавленное. Многие живые люди из этого репортажа впоследствии стали прототипами героев фильма того же Александра Невзорова — «Чистилище».

Судьбоносное решение по поводу размещения этого ролика в раздел «Медиа» пока не принято, поскольку сам ролик к «Ангелу и фляге» если и имеет отношение, то весьма опосредованное.

«М.Д.К». Рассказ. 2004 год.

Информация по публикации этого рассказа — в разделе «Графомания».

День первый. Ура! Меня приняли на работу! Наконец-то! Правда, пока без трудовой книжки и непонятно, сколько заплатят, но разве это важно? Вот она, романтика рабочего – к тому же, другой альтернативы нет. Наверное, сегодня мой день.

День второй. Приехал грузовик с книжными стеллажами. Пришел начальник первого этажа, сказал – тащить их на второй. Тяжеловато, конечно, но мы справились. Потом пришел начальник второго этажа, сказал, что они тут не нужны, что покупатели ругаются и что тащить их надо на первый. Конечно, опускать – не поднимать, но руки сильно возражали.

День третий. Температура снаружи – плюс тридцать пять. Внутри – градусов сорок, по Цельсию. Пришел к выводу, что майка мне не нужна. Покупатели вшоке, а я отдыхаю под вентиляторами. По пути к курилке нарвался на какую-то строгую тетеньку, которая поинтересовалась моим голым видом и спросила отом, что я тут делаю. Сработала интуиция и я не послал ее на три веселых буквы: она оказалась генеральным директором.

День четвёртый. Решил перейти в режим строгой экономии и кушать исключительно супы фирмы “Роллтон”. Тем более, что их можно есть.

День седьмой. Желудок придерживается иного мнения. День явно не мой.

День восьмой. Посовещался с желудком и решил кушать исключительно йогурты и яблоки. Он сопротивлялся, но потом, видимо, решил не возникать.

День девятый. Одно из двух: либо я подниму этот шкаф, либо он меня раздавит. Посде долгих переговоров приходим к консенсусу – тащить себя мне он позволит, но только в полупридавленном виде.

День деcятый. Сегодня видел живого писателя. Он одиноко сидел за столиком с микрофоном и своими книжками, а вокруг ходили покупателии разглядывали его. Что поделаешь – презентация …

День одиннадцатый. Достиг просветления. Тащу, значит, сейф от одной кассы к другой, прохожу мимо книжной полки и вижу – черным по серому – “Хулио Кортасcар”. Не выпуская сейфа из рук, подхожу ближе, читаю: “Некто Лукас”. Руки невольно отпускают стальной ящик, он падает, покупатель обделывается легким испугом, а мраморный пол получает свою выбоину. Вот тебе и литературный персонаж …

День двенадцатый. Во избежание травматизма среди посетителей и порчи пола среди полов меня переводят в подвал, на приемку книг. Как нельзя кстати: внизу всегда прохладно и мухи с начальниками не досаждают.

День тринадцатый. Десятого дня писал, что достиг просветления. Неправда это, ибо достиг его лишь сегодня. Отправили меня в учебный склад, пришел я туда, увидел книги, по которым учат. И понял, что это хорошо. И просветлел. Одно плохо: склад маленький, неудобный, и все время английский сверху падает, то есть мне на голову. Чувствую, еще немного Бонка – и останусь светлым на всю жизнь.

День четырнадцатый. Перекинули меня в научно-технический склад. Принимали Билла Гейтца. Его много, он очень тяжелый и приниматься не хочет. Приходил начальник подвала – придавать всем ускорения. Билли, чтоб ты сдох. В смысле, пиши потоньше.

День пятнадцатый. Ужасный день. С верхней полки на меня нечаянно свалилась большая энциклопедия секса. В твердой обложке и с иллюстрациями. В пачке три экземпляра. На верхней полке было пять пачек. Бонк отдыхает, я тоже. При чем здесь наука и техника, до сих пор ума не приложу.

День шестнадцатый. Работаю себе спокойно на приемке, никого не трогаю. Вдруг вижу: уселась маркировщица Маша на мою накладную и что-то запоемчитает. Тихонечко подхожу, смотрю. Мрак. “Эффективная дрессировка мужчин”. Интересно, кого она там дрессировать собирается? Покопался в стопке книги чуть не помер: “Почему они уходят”. Тоже про нас. Вежливо кашлянул и протянул то, что откопал. Меня не поняли …

День семнадцатый. Курю себе спокойно на улице с пацанами, никого не трогаю. Вдруг из “Спортбара” вываливается напонтованная герла, и к намподруливает. “Кто, — говорит, — из вас может нормально разговаривать?” “Ни фига себе”, — думаю. У пацанов так вообще челюсти на кеды попадали. Быстренько сориентировался и сказал, что в принципе, я могу. Герла достает свой мобильник и кратко инструктирует меня: после набора номера спросить какую-то Вику про какого-то Вову на серебряном мерсе, который был вчера где-то в Южном Кукуеве и пробубенил свой бумажник, по возможности выяснить, где именно. Самое странное, что ведь выяснил, за труды получил денег и весь день ходил сытый, и маркировщицу Машу мороженым угостил. В знак примирения.

День восемнадцатый. Мне не повезло, теперь я в отделе художественной литературы. Ничто на меня не падает, везде простор и порядок. Только что ни книжка, то в мягкой обложке. А на мягкой обложке, как правило, мужик с автоматом (на фоне вертолета), или Маринина, или порево. Под конец дня они у меня в глазах троятся.

День девятнадцатый. Беру свои слова обратно. Оказывается, есть еще люди, которым не по боку Ремарк, Рэй Брэдбэри и Ричард Бах.

День двадцатый. А также Николай Васильевич, Федор Михайлович и Лев Николаевич. И, само собой, Александр Сергеевич.

День двадцать первый. И Хулио Кортассар.

День двадцать второй. Аврал в политическом. Три дня до зарплаты. Нашлись единомышленики.

День двадцать третий. Шторм в учебке. Дебаты по поводу пива.

День двадцать четвёртый. Свистать всех наверх! Три пробоины ниже ватерлинии, а затычка одна.

День двадцать пятый. (неразборчиво).

День двадцать шестой, он же последний. Вчера под руку подвернулся генеральный директор. Интуиция не сработала.

Некоторое время спустя. Ура! Меня приняли на работу! Правда …

Команда «СГ». Подготовка рекордной машины.

Отчёт по проведённой работе — здесь. На данный момент это выглядит так:

Впереди — работа по сборке аппарата, долгие тренировки и двести километров пересечённой местности.

Этот ролик, естественно, помещён в раздел «Синематограф».

«Нелётная погода». Рассказ. 2002 год.

Информация по публикации рассказа — в разделе «Графомания»

Самолет не бывает живым.
Самолет не может знать, что такое “любовь”.
Самолет суть холодный металл.
Самолет – всего лишь машина.

Ричард Бах

Каким бы он ни был, старым или новым
из ткани или жести, самолёт – не просто машина.

Ричард Бах.

Редакционное предисловие


Мы не сомневаемся, что в среднем девять из десяти наших читателей (и те, которые ещё «надежды питают», и уже миновавшие этот этап бытия) скажут вполне уверенно: «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери – одна из любимейших ими книг. Так вот: «Маленький принц» был написан в 1942 году – то есть ровно 60 лет назад. Дата, конечно, не круглая, но для всех нас, любящих Экзюпери, всё-таки значимая.
А за несколько лет до того, конкретно в 1938-м, им была создана «Планета людей» …
Военный лётчик Антуан де Сент-Экзюпери погиб в небе над Корсикой 31 июля 1944 года. Ровно 58 лет тому назад. Тоже дата (ибо вы сейчас держите в руках июльский номер «Химии и жизни»), хотя и не круглая опять же …
Так кем он был по сути – профессиональным писателем или профессиональным лётчиком? Ответ на этот вопрос в годы Второй мировой войны попытался дать ещё один француз, и тоже несомненно великий, — Шарль де Голль. «Либо пусть он пишет, либо летает» — вот смысл высказывания лидера Сопротивления … Да, не слишком любезно, мягко говоря. Ну, недолюбливал де Голль Экзюпери, это известно. Может быть, потому, что последний мог и писАть, и летать, а генерал, пусть и великий, не мог этого понять?
Это понимаем мы. Поэтому сегодня и решили напомнить о тех самых датах. О великом писателе, для которого летать означало жить. И не только во снах, а наяву.
Рассказ нашего молодого автора, сегодня дебютирующего на «Литературных страницах» «Химии и жизни», именно об этом. О человеке, который, если он одухотворён, может, казалось бы, невозможное. И тогда мир ему в помощь.
Где тут фантастика, где реальность?

— 1 —
Двигатель жалобно всхлипнул и окончательно заглох.

Контакт, детка. Я сказал – контакт!

Что может быть страшнее лопасти, которую ты видишь? Когда под тобой десять тысяч футов ветра, а руки не знают, что дёргать – бесполезное зажигание, штурвал или свой собственный член?

Заводись. Ради всего святого, заводись и не вздумай срываться с потока!

Странно. Перед вылетом Тони ещё раз всё проверил. И даже не потому, что не доверял бортмеханику … Наверное, этот парнишка сидит сейчас в кафе, потягивает лёгкое вино и закручивает очередной роман с какой-нибудь впечатлительной мадам … А ты – здесь, в этой самой кабине, откуда видно полнеба и ещё чуть-чуть.

Не вздумай паниковать, идиот. К чёрту бортмеханика. Одно из двух: либо ты заводишься, либо пытаешься сесть.

Тони потеребил лапку бензонасоса. Иногда помогает. Мысленно отсчитал пятнадцать секунд, повернул ключ. Что-то щёлкнуло, застонало, одна лопасть благополучно ушла вниз, на её место пришла другая, но так и не соизволила убраться. Зараза. Их всего три, они дробят окружность на равные части и толкают воздух. Благодаря этому мы летим, а не падаем.

Заткнись. Всё, что угодно, только не парашют! В пустыне это – смерть.

Стрелка на шкале неумолимо ползла к отметке четырёх с половиной. Внезапно Тони стало абсолютно всё равно, заведётся строптивая машина или нет. Скорее всего, не заведётся. В ушах – тишина, перед глазами пляшут искры, а сам он – как рыба в аквариуме. Который летит вниз. На сотни миль вокруг раскинулись пески, в кабине теплело.

Только не в дюны. Куда угодно – только не туда!

Тони чувствовал себя так, будто под кожу загнали лёд. Жидкий лёд. Одеревеневшие руки вцепились в штурвал, глаза судорожно искали подходящую площадку. Восемьдесят миль в час.

Пятьсот футов.

Там, где не ступала нога француза.

Четыреста футов.

Там, где ленивые вараны показывают друг другу язык.

Триста футов.

Там, где солнце и песок рождают воду, которой нет.

Двести футов.

Где днём чувствуешь себя яичницей, а ночью – Дедом Морозом.

Сто футов.

Штурвал на себя. Не закрывать глаза. С солью проблем не будет.

Последние дюймы. Oh, mon Dieu!

— 2 —

Тони очнулся от невыносимой духоты в кабине. Казалось, всё вокруг плавится: одежда, стёкла приборов. Между ног расплылось вонючее пятно – мокрый спутник смерти. А как же иначе, чёрт побери? Когда вот-вот уйдёшь, твой организм желает оставаться чистым, как в день рождения.

Ну вот ты и сел, чудик!.. Шлем отправился под кресло, а руки рванули затвор фонаря кабины. Да здравствует жизнь! Да здравствует моча!

В мутном стекле кабины мелькнула голова с кляксоподобной стрижкой. Конечно, это никак не вязалось с образом прилизанно-благообразного Тони, скажем, где-нибудь в кафе, поскольку сейчас он был «Тони После Того Как У Него Заглох Чёртов Двигатель Прямо В Небе» …

Ему неслыханно повезло: машина умудрилась сесть не крошечном пятачке между дюнами. Под ногами хрустел песок вперемешку с солью. Обилие колючек радовало: возможно, здесь есть вода. В общем, неплохое местечко для ремонта птички Мари. Да, именно так – птички Мари: перед тем как испытывать машину, он дал ей это имя. Теперь птичка Мари испытывала его … Рука потянулась в нагрудный карман и выудила оттуда маленькую записную книжку с огрызком карандаша.

29 декабря 1944 года, утро. Ну вот, я жив. Чего же боле? Ах, да. Заглох мотор.

Тони забрался под крыло, хотя в этом пекле смысл тени испарялся. Ощущение рождественского гуся, которого сунули в духовку … Потом из кабины извлёк термос, из другого нагрудного кармана – стальную фляжку коньяка. «От лучшего друга Леона на вечную память».

— Термос и пустыня, — рассмеялся Тони. – За тебя, Леон.

Да, смешно: брать с собой горячий чай, чтобы не замёрзнуть ТАМ, и пить его ЗДЕСЬ, где можно вскипятить воду прямо на песке. Чёрт, а ведь всего полчаса назад у него был совсем другой расклад. Либо удачная посадка, либо смерть. Всё определяет Шанс. Сейчас он почти такой же, как и был, лишь слегка поменялись условия задачи: либо птичка Мари взлетает, либо Тони остаётся в пустыне навсегда. Когда слишком часто встречаешься с костлявой, постепенно начинаешь привыкать к её присутствию. Иногда она приходит в образе «фоккера», который садится тебе на хвост и вышивает имя фюрера на стабилизаторе. Иногда – в виде мальчишки-бортмеханика, который что-то забывает. Взорваться в воздухе или даже разбиться – страшно, но быстро. Однако сейчас, в первый раз, костлявая явилась в виде пустыни, неисправного самолёта и термоса с чаем (единственным запасом воды на ближайшие три дня). Интересно, как это: умирать в пустыне? Это очень долго?

— Пошёл к чёрту, нытик! – ухмыльнулся Тони. – За тебя, птичка Мари! – он сделал ещё глоток и слил остатки чая в термос. Мало ли что.

Коньяк и полсигареты сделали своё дело. Захотелось спать – просто лечь, привалившись к покрышке колеса, и отключиться … Давным-давно, когда Тони ещё и мечтать не смел, чтобы хоть разок посидеть за штурвалом, был у него друг. Точнее, старый Ренар был не просто другом – он был всем: воздушным змеем, который всегда взлетал; игрушечной яхтой, которая шла против ветра; добрым советом, после которого всё сложное в три минуты становилось простым. Ренар говорил: «Если ты что-то не можешь сделать сейчас – значит, ты обязательно осилишь это потом. Сначала ты должен научиться думать, а потом делать».

А думать сейчас есть над чем. Первое – определить, на каких же параллелях и меридианах он, Тони, застрял. Второе …

***


— Дядя Ренар, а он правда будет летать?
— Все змеи до этого летали, а наш вдруг сделает штопор? – старик качает головой. – Обижаешь, друг.

Они сидят под каштанами, те зажигают свечи. Просветы между листьями заливает небо, по-весеннему фиолетовое, — его постепенно заполняют светляки звёзд. Тони всё время ловил себя на одной и той же мысли: он ни разу не видел, как они туда прилетают. Вроде бы смотришь на кусочек полотна, там ничего нет – ну, иногда проплывает облако, совсем как борода Ренара, — и всё. Но стоит на секунду оторвать взгляд, а светлячок уже там. И ничего с этим не поделаешь.

— Делал я змея, только он не хотел летать, — вздыхает Тони.
— Это потому, что ты неправильно подобрал рейки, понимаешь? Они должны быть ровные, а ты вон каких коряг настругал. Кривые, как моя жизнь.

Тони смеётся – он нередко смеётся, когда остаётся вместе со стариком. Мамы часто нет дома, а одному там делать нечего. Серебристую бороду Ренара всегда видно: он живёт в своём домике рядом, и Тони ему как родной, и мама – как блудная дочь. Он смотрит на неё сурово: никто не смеет так смотреть на маму. А старик может. И смотрит – она опускает глаза.

— А если одна половинка будет тяжелей другой, он никогда не взлетит, — поясняет Ренар.
— Почему?
— А почему одноногие не могут ходить без костылей?
— А …

Очень скоро становится так темно, что старик зажигает керосинку. Естественно, доделывание змея откладывается на завтра, и сейчас старик и мальчик ждут. Тони ждёт свою маму. О стекло лампы неистово бьются мотыльки, слышен треск, на траву падают живые головешки.

— Почему они летят прямо в огонь?
— Потому, что мы их обманываем. На самом деле они летят на лунный свет, летят как можно выше, а там … — тут Ренар улыбается.
— Что – там?
— Не важно. Вместо своей луны они получают керосин.
— Жалко, — вздыхает Тони.
— Что ж, в твоих силах потушить эту лампу.

Тони до слёз жаль мотыльков, он предпочитает сидеть в темноте. Звёзды светят очень ярко.

— Дядя Ренар, а какие они – звёзды?
— Гм … Знаешь, я сам над этим думал. Долго.
— И?
— И ничего путного не придумал. А ты как считаешь?
— Ну … наверное, наверное, это такие светлячки. Только они на небе.
— А почему же они тогда не двигаются? – смеётся Ренар.
— Потому, что они далеко.
— А почему же мы их видим?
— Потому, что … потому, что они очень большие. Вот почему.

Ренар удивлённо смотрит на Тони. И уже не смеётся

— Тони, я тебе совсем немножко соврал. Я знаю, что такое звёзды. Они такие же большие, как та земля, на которой ты сидишь. А от нас до них – миллионы миль.
— И там кто-то живёт?
— Наверное. Я там не был … Кстати, вон твоя мама. Нам пора …

***

Он развёл огонь невдалеке от машины. Сухие колючки великолепно горели. Тысячу раз он слышал, что ночью в пустыне очень холодно, но по-настоящему поверил в это только сейчас. И ему даже понравилось, что он здесь застрял: где ещё можно увидеть такое огромное количество чистое небо? В городе его заслоняют дома, и разные неотложные дела, и женщины – и только здесь, абсолютно не опасаясь, что люди будут думать, можно лечь и смотреть. Наедине.

30 декабря 1944 года. Ещё не утро, но уже не ночь. Я жив, только и всего.

И всё-таки, почему она заглохла? Машина новая, можно сказать, с иголочки. Крутить бочки, вязать мёртвые петли Тони не стал: он и птичка Мари ещё как следует не подружились. Может быть, всё дело в системе зажигания? Вряд ли: утром повисшие лопасти ещё пытались двигаться. А сдохшая система зажигания не способна сдвинуть их с места даже на дюйм. Значит, что-то с двигателем. О, это может быть всё, что угодно: карбюратор, который полон масла, потому что залили не то топливо; свечи, которые вышли из строя; треснувший картер; цепь, разорванная пополам и застрявшая между шестернями, и на полном ходу они могут просто расколоться …

Перестань, сказал он себе. Наступит утро, ты раскидаешь железку и всё увидишь. Ты попытаешься связаться с кем-нибудь по радио, которое специально ради этого случая выйдет из строя. Но сначала ты возьмёшь в руки секстант и с точностью до минуты узнаешь, в какой именно точке Сахары тебя угораздило сесть …

Интересно, кто это придумал – собрать так много людей на одной планете? Если такой придумщик и был, то здесь он явно ошибся: каждому человеку нужна отдельная планета. Звёзд полным-полно, и все они бесконечно далеки друг от друга, почти так же, как люди.

Интересно, а что может испытать человек, который оказался один-одинёшенек на планете? Или так: пусть на несколько мгновений каждый человек, живущий на планете Земля, окажется один на любой из этих, что над головой.

Тлеющих карликов в расчёт не брать, светила вроде Солнца – тоже … Конечно, эти люди испытают всю сладость и безысходную горечь одиночества. И сильно обрадуются, когда вдруг обнаружат себя дома. Возможно, некоторые из них научатся ценить всё, что угодно. Вплоть до земли, по которой ходят.

***


— Посмотри, кто у нас теперь есть! – улыбается Ренар.

Рыжий комочек подозрительно принюхивается к Тони. То ли руки старика такие огромные, то ли зверёк слишком маленький, но он в них помещается.

— Откуда?!
— Глупые люди разорили лисью нору. Он один остался, — Ренар нахмурился. – Будет у меня, пока не окрепнет настолько, чтобы жить в лесу.
— Чтобы потом пришлю другие глупые люди?
— Не знаю, — старик пожимает плечами. – По крайней мере, его место в лесу, и ничего ты с этим не поделаешь.

Тони удивлённо смотрит на то, как Ренар кормит лисёнка молоком из пипетки, и никак не может понять одного.

— Скажи, а для чего их убивать?
— Кто-то говорит, что они шастают по курятникам, другие – что влезают в амбары. В этом есть смысл, но понимаешь, их шкурки стоят очень дорого. Эти шкурки очень любят надевать на шею и показывать остальным – на зависть.
— И это всё? – ещё больше удивляется Тони.
— И это всё, — грустно улыбается старик. – Посмотри, он же просто чудо! Почти уснул, а у меня дело есть, пусть пока вздремнёт у тебя на коленях.

Маленький лис сладко посапывает, и Тони кажется, что тот мурлыкает, но это только кажется. Странно, лис его ничуть не боится. Мальчик задумался: а каким образом Ренару всё-таки удалось выручить этого маленького рыжего?

— 3 —

Один, два, три, четыре, пять … Всего сто шагов от холма до холма. Даже если положить, что шаг Тони равен пяти футам, — птичке Мари для разбега нужна тысяча, и это при хорошем ветре. А здесь в два раза меньше … Он представил, как это будет выглядеть. Всё очень просто: машина врежется в одну из этих песчаных горок, в лучшем случае – зацепит верхушку одной из этих песчаных горок. Выбирайте, господа вараны: Тони жареный, Тони под бензиновым соусом, Тони сушёный с песком …

Тебе не кажется, что плоских шуток в голове помещается немного больше, чем смешных?

Как раз подходило время обеда. Вернее, время поедания первой половинки первого бутерброда. В тени крыла, которая здесь всё равно не имела смысла, на брезенте лежало несколько деталей. Тони долго разбирал и собирал их в надежде найти хоть какой-нибудь изъян. Ничего подобного. Бензонасос отвратительно идеален, все контакты и ёмкости – до умопомрачения чистенькие. Даже карбюратор выглядит вполне исправным: там нет той отвратительно чёрно-маслянистой жижи, которая мешает газовать. Двигатель птички Мари, конечно же, предстояло перебрать тоже: уж если ты думаешь, что всё исправно, значит, ты должен найти ещё что-нибудь, что наверняка отказывает. Таковым было это сердцеподобное создание.

Господи боже, ну почему это случилось именно здесь и именно со мной? Как я буду снимать эту стальную болванку, а даже если я её сниму, то каким образом я поставлю её обратно?

С тех пор как он познакомился с Мари (нет, не с той, которая птичка, а с той, в чью честь), Тони стал питаться исключительно в ресторанах. Разумеется, за свой счёт. В последнее время все друзья, знакомые, а также знакомые друзей стали считать его гурманом. Гурманом! – и он рассмеялся: если бы хоть один из них видел, с какой жадностью он вгрызается в эту половинку! Разрази их гром – он даже забыл помыть руки!.. Крошки падали на брезент – он подбирал эти крошки. Серебристый цилиндр термоса жёг глаза, но открывать его Тони не стал. Потому что за первой кружкой незамедлительно последует другая, а ведь машина до сих пор в коме …

— Внимание. Говорит борт двадцать два. Меня кто-нибудь слышит? Приём.

Тихий шелест помех в эфире. Неплохо для начала, можно попробовать и другие частоты.

— Внимание. Говорит борт двадцать два. Меня кто-нибудь слышит? Приём.

Неожиданно кабину разорвал военный марш. Мрачный импотент писклявым голосом выкрикивал непонятные лозунги, а толпа вторила ему. Тони опять разобрало.

— Вот так всегда, мой милый Дольфи. Ты должен умереть, но тебя слышат все. Я хочу жить – и меня никто не слышит!

Тони ударил по приборной панели. Разбилось стекло тахометра.

Радио тут же смолкло, и любая попытка вернуть его к жизни терпела неудачу. Тони резал пальцы осколками стекла, бил ни в чём не повинный фонарь кабины, орал во всю глотку – и это тот самый невозмутимый пилот по имени Тони, которому смотрят вслед все женщины, потому что ему подвластно небо. Потому что он глядит прямо в глаза – честно, открыто и без тени стеснения. Потому что его пулемёты вспороли брюхо не одному «фоккеру». А сейчас он один на один с собой. Нет друзей, которые всегда хлопают тебя по плечу: мол, старик, не переживай, всё будет а-ля Версаль – подумаешь, сегодня не заводится, завтра будет всё по-другому! Нет врагов, которые ненавидят и завидуют, пытаясь раздробить тебя на щепы и дюраль. Есть только Сахара – пустая и бездушная, ледяная и раскалённая, есть звёзды – те самые, которые когда-то ты видел в каштанах, такие же бесконечно далёкие. Она, пустыня, тебе не друг, и ты ей не враг, просто так получилось, вот и всё.

Тони вытер слёзы. Когда один – можно всё. Время перевязывать раны. Время просить прощения у птички Мари, чай тахометр ты только что раздолбал.

Внезапно включилось радио. Сквозь треск помех отчётливо прослушивался голос, который никак не мог принадлежать мрачному импотенту. Голос был спокоен и тих. Но разобрать, о чём речь, никак не удавалось.

— Всё будет хорошо, — вдруг услышал Тони напоследок, и тут же помехи вновь перекрыли эфир.

31 декабря 1944 года, день. Я тебе верю.

Внезапно вокруг потемнело, и всё наполнилось ветром и пылью. При малейшей попытке высунуться из кабины, рот и глаза забивал песок. Тони понимал, что внизу, прямо под крылом, на брезенте, лежат очень важные детали его любимой птички. И что любой достаточно сильный порыв ветра может перевернуть моноплан как игрушку. И вообще, было бы неплохо воспользоваться колышками и верёвкой. Однако он захлопнул фонарь и сидел в кабине, тупо уставившись на приборы. На коленях лежала записная книжка. Отчаянно хотелось спать: то ли из-за резкой перемены погоды, то ли из-за порезов на пальцах, то есть потери крови и жажды, жажды …

***


Летний день, огромное, залитое зеленью поле. Тони, раскрыв рот, наблюдает, как огромная птица под названием «триплан» заходит на посадку. Конечно, он видел её фотографии в газетах, видел и бравого усатого пилота, но чтобы вот так запросто – первый раз в жизни и тем более в такую рань?

Нет, конечно, городок изредка навещали авиаторы, но обычно это сопровождалось оркестрами, шумом-гамом, жандармами, и люди на поле стояли друг у друга буквально на головах, лишь бы одним глазком глянуть на чудо-машину.

Тони точно знает: появление самолёта всегда сопровождается шумом работающего двигателя. Однако сейчас на удивление тихо – пропеллер мрачно висит в ожидании посадки.

Минута – и триплан уже на земле. Ноги сами несут Тони вслед машине. Она великолепная: серо-серебристая в утренних лучах. Выходит, в этот проклятый городок, где матери возвращаются под утро, а лучшие друзья умирают, всё-таки иногда заглядывает чудо. Тони всегда мечтал увидеть того, кто держит штурвал, и просто пожать ему руку. Такие люди должны быть.

Полукруглая дверца распахивается, и человек срывает с головы лётный шлем. Всклокоченная шевелюра, широко распахнутые глаза: о да, разумеется, он боялся, пока заходил на посадку. Но уже через пару секунд лицо пилота расплывается в спокойной улыбке. Будто это вовсе не он сейчас рухнул вниз.

— Ещё немного, и туда влетит муха!
— Хорошо, что здесь нет военного оркестра, — парирует Тони.
— Что верно, то верно. Знаешь, не люблю я эти оркестры. Постоянно фальшивят, да и сесть почти негде: того и гляди, воткнёшься в какой-нибудь тамтам. Кстати, в вашем городке есть кто-нибудь, кто продаёт бензин?
— Есть.
— Э … кстати, как тебя зовут?
— Тони.

Сильная, шершавая ладонь крепко сжимает руку подростка.

— Бенсон. Бо Бенсон – для друзей просто Бо. Ты не мог бы проводить меня?
— Конечно. А как же самолёт?
— А куда он денется? – смеётся Бо.
— Верно … Скажите, мсье Бенсон, вы … очень сильно испугались, когда у вас заглох мотор?
— Честно? Только никому не говори, ладно, Тони? Я думал, что это утро будет для меня последним.

***

Страшно хотелось пить. Непонятно, сколько времени он просидел в кабине и как потом оказался на песке. Птичка Мари стояла рядом, будто песчаная буря её не коснулась. По крайней мере, так кажется в темноте. Но в горле медленно нарастал ком: брезента с теми самыми важными штуками на месте не оказалось. На зубах хрустит пустыня. И похоже, где-то придётся искать воду, а заодно и что-нибудь, во что эту воду наливать.

— Ты правда веришь, что твоё желаемое и есть действительное?
— Скорее нет, чем да.
— Как ты думаешь: у тебя есть шанс оторваться без карбюратора и свечей?
— Вообще-то на моей практике …
— Обойдёмся без теорий. Ты как предпочитаешь умереть: медленно или?..
— Предпочитаю жить. А что?
— Да нет, ничего. Это я так, просто так.

Перочинный ножик от «Кюблер». В палец длиной, в два толщиной. Миниатюрный штопор – это, само собой, для вина (ах, да, мы забыли коньяк!). Пилочка для ногтей – одна из самых нужных вещей в пустыне, наверное. Щипчики – естественно, отполированные ногти должны быть ровными, а как же без этого? Консервный нож, он же для открывания бутылок пива. Лезвия – маленькое и чуть побольше: одним можно резать хлеб, другим намазывать на него паштет. Печёночный.

— Восхитительный клинок, не правда ли? Смотри, какой острый!
— Нет, погоди, не торопи события, ладно? У меня осталась целая сигарета. И ещё немного спичек. Могу я хоть …
— Безусловно, можешь. Только быстрее, хорошо?
— Успокойся. Куда я денусь? Правда, у коробочки слегка потёрлись бока во время последнего наводнения. И сера …
— У тебя какое-то невнятное чувство юмора. Впрочем, о плоских шутках мы, кажется, уже говорили?
— Слушай, оставь меня в покое до тех пор, пока я не добью свой «Житан» без фильтра, договорились? Я твой, твой, но только после того, как …

Спички ломались одна за другой. Конечно, Тони мог бы воспользоваться углями (которые, кстати, тоже были неожиданностью). Но ему нравилось именно чиркать. Звук получался каким-то приглушённым. И когда он совсем уж решил бросить эту затею, то услышал этот звук снова. Как будто кто-то сидел рядом и чиркал.

— Кто здесь?

Спичка вспыхнула, и неровный свет выхватил треугольную мордочку. А её обладатель сидел как ни в чём не бывало и молотил задней лапкой за ухом.

— Разве лисы живут в пустыне?

В ответ – фырк. Очень недовольный фырк! Как будто люди живут в пустыне. То есть, конечно, живут, но тогда чему удивляться?

— А ты тот самый?

Вместо ответа лис забрался Тони на колени и свернулся клубком, как когда-то.

Ты успел повзрослеть, но не настолько. Да, когда ты вдруг оказываешься один, когда вокруг нет ни души и неожиданно к тебе приходит твой старый друг, то уже безразлично, что с твоим самолётом.

— А знаешь, с тех пор много воды утекло. Я научился летать. Этого не передать словами – нужно просто быть в кабине. Впрочем, иногда слова находятся, и я их записываю. А иногда рисую. Хотя и не умею. Слушай, я так рад, что ты здесь, маленький лис!

Может, он слушал, а может, и нет – кто знает?

— Я помню, я всё помню. Жаль только, что Ренара уже нет … Вот понять бы, как ты здесь очутился? Ладно, не хочешь говорить – не надо, я сам попробую угадать. Или и этого не надо, а то вдруг окажется, что ты мне снишься?

С самого начала он был уверен, что всё это бред. Нет никакого лиса. Нет никакого радио. Есть только страх, жара, жажда и самолёт. И больная голова. Но рыжая кисточка маячила перед глазами, пока он передвигал своё бренное тело по песку. Одно время казалось, что лис хочет удрать, но, когда Тони останавливался, чтобы передохнуть, зверёк терпеливо ждал.

Он шёл много часов подряд, и нельзя сказать, что это была самая приятная прогулка в его жизни. Потрескавшиеся губы, волдыри на ногах, мутная пелена перед глазами. Что ж, рано или поздно это должно было случиться, но лучше быть жертвой, которая сопротивляется, чем просто жертвой … Лис двигался на удивление прямо, как будто точно знал, куда идёт и зачем. Жаль, что он не мог разговаривать.

В общем, Тони не удивился, когда увидел своё отражение в колодце. Он уже ничему не удивлялся. Источник сильно напоминал ему тот, что когда-то был на окраине его городка: чёрный камень, серебристое ведро, алмазная вода … Так вот, оказывается, для чего рыжий привёл его сюда. Впрочем, это естественно: будь у Тони друг, который угодил в подобный переплёт, не сомневайтесь, он, Тони, поступил бы точно так же.

— Кстати, а как насчёт того, чтобы … Эй, а ты где?

Молчаливая игра воды под солнцем. Пустота от горизонта до горизонта. И следы на песке: одни побольше, другие поменьше.

— Я только хотел предложить тебе попить вместе со мной. Зря ты так. – Тони наклонился к ведру и сделал первый глоток.

– За тебя, маленький друг! Ради такой встречи можно заглохнуть даже на Южном полюсе … хотя нет, не надо. Главное, что ты меня понял …

Он бывал во многих ресторанах. Разные знакомые из числа процветающих приглашали его в элитарные винные погреба. Но по сравнению с этой водой самые дорогие вина теперь казались сущей кислятиной.

Идти обратно не было сил …

— 4 —


— Отлично! – Бо Бенсон лёгким движением закручивает крышку бака. – Теперь осталась самая малость.
— Это какая же?
— Х-м … предположим, у тебя есть твой собственный самолёт и у него полон бак. Погода отличная, а на земле скучновато. Что будешь делать, Тони?
— Летать?
— Точно. Но один ты не справишься. Так что полезай за штурвал.

Ветер, дыхание и трава на мгновение замирают. За штурвал?

За штурвал?

— Пока я не передумал.

Перед глазами три непонятные штуки, похожие на часы. Но это точно не часы.

— Ол’райт, мистер Тони. Видишь эту ручку? Она называется контактом. Потяни её на себя. Смелее, она тебя не съест. Так. Теперь чуть левее. Это дроссель. Потянешь его на себя, когда я крикну «газ». Не раньше. Всё понял?
— Надеюсь, мсье.
— Это немного не то слово.
— Потянуть дроссель на себя, когда вы крикнете «газ». В момент, когда вы начнёте раскачивать пропеллер, так ведь, мсье Бенсон?
— А ты сообразительный. Ну всё. Готов?
— Да.

И Тони остаётся один на один с машиной.

— Контакт. Тони, я сказал – контакт!

На себя. Что-то вздраг …

— Газ!

Рычаг. Тони слышит, как двигатель несколько раз всхлипывает, но … это всё.

— Ничего, всё в порядке. Теперь контакт от себя. Дроссель от себя. Придётся подождать …

Даже воздушные змеи поднимаются не сразу, а здесь – целый триплан. Две минуты, сто двадцать секунд, целая вечность и одно мгновение, чтобы сделать …

— Контакт!

И снова на себя. Уж в этот раз …

— Газ!

Магнето. Ничего особенного – просто катушка с медной проволочкой и кусок стали. Там рождается электричество, оно бежит по проводам и даёт искру свече. Взрывается бензин, и железное сердце начинает свой бег. Машину трясёт, в лицо бьёт ветер, немного масла на козырьке кабины, а рука держит дроссель в одном положении, потому что немного сильнее – и человек у пропеллера рискует попасть в мясорубку. Но всё хорошо, Бо Бенсон улыбается, поздравляет.

— По-моему, ты будешь лучшим из лучших! – кричит он сквозь рёв. – У меня это получилось с двадцатой попытки! Полетели?
— Да, мсье.
— Чёрт возьми – Бо, зови меня просто Бо!

Земля уходит из-под шасси, и ферма становится похожей на спичечный коробок, а виноградники – на лоскутные одеяла. Очень холодно, но разве это имеет значение?

***

Десять тысяч футов ветра под килем, давление в норме, температура отличная. Жёлтое море под ногами, голубой океан над головой. И не важно – как. Может, это было, а может, и не было, потому что не может машина летать без карбюратора. Никак. Кому-нибудь рассказать – не поверят, разве что бортмеханик. Длина разбега – пятьсот футов, а должна быть в два раза больше. Во имя лиса – для чего забивать голову лишними вопросами? Всё было как было, и ничего тут не поделаешь.

Ни-че-го.

«Крылья». Рассказ. 2001 год.

Общие данные о рассказе — здесь.

Запись первая. Видел сегодня, как они летают. Красиво и свободно. Должно быть, они очень сильные, раз могут держаться в воздухе так высоко … и так долго.

Запись вторая. Подошел к мастеру. Сказал ему, что хочу летать. Он засмеялся и ответил, что у меня слабые руки и ноги.

Запись третья. Ушел в горы. Дробил скалы. Таскал камни. Валил лес. Построил дом. Там, на вершине.

Запись четвертая. Спустился вниз, опять к ним. Нашел мастера. Он меня не узнал. Сказал ему, что хочу летать. Он ответил, что может меня взять учеником, но только если буду на него работать. Я согласен. Боже, спасибо тебе за этот день.

Запись пятая. Это какой-то ад. Работать в дубильне. Таскать камни и то проще. А мастер – дьявол. Наверное, я скоро ослепну от соли.

Запись шестая. Кожи готовы, и теперь я в столярне. Валить лес и то легче. Наверное, я скоро задохнусь от древесной пыли.

Запись седьмая. Хочу летать. В дубильне взял старое полотно, в столярне – реи. Сделал крылья. Забрался на малую вышку и прыгнул. Не

получилось. Кажется, сломал ногу. Пришел мастер, долго качал головой, но потом сказал, что из меня выйдет толк, если впредь буду чуть умнее.

Запись восьмая. Пока не заживет нога, буду жить дома у мастера. Я и сам не понимаю, почему он согласился. По вечерам он показывает мне

пропорции. Понятно немногое, но что понял – никогда не забуду.

Запись девятая. Уже могу ходить и бегать. Понимаю пропорции.

Запись десятая. Хочу летать. Конструкция посчитана и прочерчена. Мастер сказал, что мне уже можно работать над каркасом. Одного не могу

понять: зачем на каждую руку пристегивать по крылу, если можно все заменить одной плоскостью, как у воздушных змеев, что запускает детвора?

Запись одиннадцатая. Пробовал подняться в воздух. Слава богу, что не с малой вышки. Продержался в воздухе недолго, затем подвела симетрия

рук. Кажется, все кости целы, но мне от этого не легче.

Запись двенадцатая. Я больше так не могу. Все, мое терпение исчерпано. Никогда в жизни не буду пользоваться раздельными крыльями. Опять

сломал ногу, снова живу дома у мастера.

Запись тринадцатая. Показывал ему монокрыло. Он долго упирался, но цифры взяли свое. Кажется, наши уровни знаний совпадают. Мой опыт, к

сожалению, оставляет желать лучшего.

Запись четырнадцатая (почерк неясен).

Запись пятнадцатая. Мастера больше нет. Учителя больше нет. Ученики в горе, школа упразднена. Боже, ты слишком жесток со мной. Не могу

жить. Не хочу жить … будь проклят я и воздушные змеи. Будь проклято небо. Ухожу в горы.

Запись шестнадцатая. Не хочу жить.

Запись семнадцатая. Все еще.

Запись восемнадцатая. У меня болезнь. Что-то с руками. Плечи, предплечья покрылись странными нарывами, очень больно. Наверное, это белая чума. Значит, он меня услышал. Спасибо тебе, скоро увидимся.

Запись девятнадцатая. Кажется, мне снова хочется жить. Что-то с грудной клеткой и дельтами. Кажется, они увеличиваются. Очень больно.

Запись двадцатая. Это не белая чума. Прошел месяц, а я жив. Нарывы вскрываются, это хуже чем ад. Хоть я там и не был.

Запись двадцать первая. Это не язвы. Боже, ты слишком щедр ко мне.

Запись двадцать вторая. Надеюсь, ты не ошибаешься в пропорциях. Теперь у меня только две дороги.

Об остальной литературе на сайте.

Довольно долго обдумывал и, наконец, принял судьбоносное решение. Создать ещё один раздел, в который будут в неспешном режиме выкладываться в первую очередь рассказы и более длинные прозаические произведения.

В первую очередь это будут те рассказы, которые опубликованы до 2004 года. В студенческих сборниках, малоизвестных журналах и журналах известных чуть более чем полностью. На подходе почти что полная аудиоверсия «Ангела и фляги».

Не выключайте компьютеры и интернеты в них. Всё скоро будет. А как вы знаете, мои дорогие читатели, я своё слово держу.

Анекдот дня. Бородатый.

Автор — Виктор Шендерович.

БЕЗ СМЫСЛА

Когда Павлюк уже стоял на табуретке с петлёй вокруг тощей кадыкастой шеи, ему явился ангел и сказал:

— Павлюк!

Павлюк оглянулся. В комнате было совершенно пусто, потому что ангел не холодильник, его сразу не видать. Так, некоторое сияние у правого плеча.

— Павлюк! — повторило сияние. — Ты чего на табуретке стоишь?

— Я умереть хочу, — сказал Павлюк.

— Что вдруг? — поинтересовался ангел.

— Опостылело мне тут всё, — сказал Павлюк.

— Ну уж и всё, — не поверил ангел.

— Всё, — немного подумав, подтвердил Павлюк и начал аккуратно затягивать петлю.

— А беленькой двести? — спросил ангел. — На природе?

Павлюк задумался, не отнимая рук от верёвки.

— Если разве под картошечку… — сказал он наконец.

— Ну, — согласился ангел. — С укропчиком, в масле… Селёдочка ломтиком, лучок колечком…

Павлюк сглотнул сквозь петлю.

— А пивка для рывка? — продолжал ангел. — На рыбалке, когда ни одной сволочи вокруг. Да с хорошей сигаретой…

Павлюк прерывисто вздохнул.

— А девочки? — не унимался ангел.

— Какие девочки?

— Ну, такие, понимаешь, с ногами…

— Ты-то откуда знаешь? — удивился Павлюк.

— Не отвлекайся, — попросил ангел. — А в субботу с утреца — банька, а в среду вечером — «Спартак»…

— Чего «Спартак»? — не понял Павлюк.

— Лига Чемпионов, — напомнил ангел.

— Неужто выиграют? — выдохнул Павлюк.

— В четвёрку войдут, — соврал ангел.

— Надо же, — сказал Павлюк — и улыбнулся. Петля болталась рядом, играя мыльной радугой.

— Ты с табуретки-то слезь, — предложил ангел. — А то как памятник, прямо неловко…

Павлюк послушно присел под петлёй, нашарил в кармане сигарету. Ангел дал прикурить от крыла.

— И что теперь, на работу? — робко спросил Павлюк.

— На неё, — подтвердил ангел.

— А потом что? Опять домой?

— Есть варианты, — уклончиво ответил ангел.

Павлюк ещё помолчал.

— Ну хорошо, — сказал он наконец. — Но смысл?

— Какой смысл?

— Хоть какой-нибудь, — попросил Павлюк.

— Зачем? — поразился ангел.

Павлюк помрачнел.

— Потому что без смысла жить нельзя!

— Вешайся, — сказал ангел. — Смысла ему! Вешайся и не морочь людям голову!

Данила Кремень. Ножевой бой.

Моему товарищу, мастеру ножевого боя, потребовалась реклама его преподавания. Я мог бы написать, что его школы, но это было бы неверно в корне: он пока что очень хороший мастер, но именно своей школы пока не имеет — хотя, всё к тому и идёт. В мою задачу входила организация съёмок. Плюс интервью.

Ролик окончательно смонтировали в феврале 2016 года. Я организовал съёмки и интервьюировал Данилу.

Оператор и монтажёр — Мария Забуженко.